Больше он не возвращался мыслями к ней. Миновало уже целых две недели, и ни одна его дума не имела связи с Лаидой. Он сидел в своем кабинете. На дворе полдень, и он торопился управиться с работой, потому что в половине третьего за плодами его труда забежит Каппа, его приятель, и вместе они поедут в Сен-Мориц. А погодка не шепчет, тем временем – кажется, дождь собирается, – и надо бы и об этом заранее подумать…

Как раз в тот момент затрезвонил телефон.

Антонио Дориго машинально поднял трубку.

– Алло, здравствуй!

Этот голос. По-особому картавый голос.

Второй раз в жизни Лаида ему звонила. Ее голос вонзился в самое сердце, проник в глубину груди – и возникло чувство удивительного облегчения. Откуда оно взялось? Он ведь уже мысленно расстался с Лаидой. Он о ней и думать забыл. Откуда же тогда вся эта радость?

– С чего вдруг ты решила мне позвонить?

– Да просто так. Я что, некстати? Просто хотела передать привет.

– Нет, поверь мне – очень кстати. Чем занималась все это время?

– Работала в Модене. Трудилась в поте лица своего.

– И что же это за труд был?

– Рекламная съемка. Что же еще?

На долю секунды у него мелькнула мысль о том, чтобы закончить этот разговор, пресечь его в корне. Все, что ему нужно сделать, – сказать, что он уезжает на какой-то срок. А потом – еще какую-нибудь отговорку придумать. Только это и требуется.

И если он так поступит – он в безопасности.

Но погодите-ка: ему разве грозит какая-то опасность? Что за вздор. И потом, что плохого в том, что он время от времени занимается с Лаидой любовью? Она ведь не зачумленная. И не стоит забывать, что именно она искала его сейчас. Возможно, она даже говорила правду, и ее все это время не было дома. И как только она вернулась, она позвонила ему. Может, он не вызывал у нее неприязни. Может быть, его образ запечатлелся в ее памяти как нечто чистое и обнадеживающее; может, она ощутила потребность в нем. Может быть, она устала от своей фальшивой жизни, может быть, ее тошнило от вульгарных людей, злачных мест, неверных друзей. Может быть, она чувствовала себя… одиноко?..

– Ну, – спросил он, – мы увидимся?

– Конечно! Как насчет сегодняшнего дня?

– Сегодня я не могу. Я еду кататься на лыжах. Вернусь в воскресенье.

– О… Хорошо, тогда я позвоню тебе в понедельник.

– Во сколько?

– В полдень.

– Условились. Тогда до встречи. И спасибо, что позвонила.

– Не говори ерунды. Пока, – сказала она, и Дориго показалось, что он уловил нотку разочарования в ее голосе, как будто она надеялась, что он даже бросит кататься на лыжах, чтобы тут же увидеть ее снова.

«Так-то лучше, – подумал он не без злорадства. – Надо поступать так, чтобы тебя хотели видеть – это наилучшая тактика».

Он все еще был спокоен. Ни малейшей потери равновесия. Более того, довольство завладело им. Сразу пришли уверенность и какая-то легкость. То, что этот звоночек сделал его счастливым, не показалось тревожным обстоятельством. Тревожиться? Да, собственно, о чем? Ситуацией-то владел именно он.

Но в понедельник, когда стрелки часов на дальней стене доползли до полудня, он заметил, как его одолевает нетерпеливость. Более того, пришлось признаться себе, что все утро он только и делал, что ждал прихода полудня, и это томление началось у него еще вчера, сразу по возвращении в Милан. Ожидание началось уже с тех слов Лаиды: «Не говори ерунды. Пока». Трое суток томительного ожидания – а он даже и не осознавал это до поры! И теперь – только и видит, что эти проклятые часы…

Минутная стрелка передвигалась с отчетливым щелканьем. Один щелчок – один миниатюрный отрезок времени, переходящий со счета «есть» на счет «было». Один щелчок – и шанс на то, что Лаида сдержит слово, все меньше. С той пятницы столько всего могло с ней произойти. Столько мужчин могло ее возжелать, начать подбивать к ней клинья. Все они, разумеется – младше, богаче и красивее его. Сколько случаев могло представиться за эти три дня девке без царя в голове, ринувшейся покорять мир с оглядкой на одну только эфемерную счастливую звезду.

В двенадцать часов десять минут Дориго поднялся на ноги. Он устал ждать. Он не мог сосредоточиться на рабочих задачах. Требовалось ответить на одно из деловых писем – он перечитал его уже раз двадцать, но так и не понял, о чем там шла речь. И тогда он подумал: «Если через пять минут она не позвонит – значит, не позвонит уже никогда. Может, она вообще не в Милане сейчас, а в Риме, или в той же Модене, или вообще невесть где».

Его вызвали по внутренней линии – звонил Марони. Бэлза, начальник картотеки, просил уточнить кое-что по спортивному комплексу. А что, если Лаида наберет его как раз в то время, когда он будет в кабинете у Марони?

Дверь в его кабинет была из тех, что закрываются сами – при помощи пружины, приводимой в действие поршнем. Он широко распахнул ее и прислонил к ней стул, чтобы та не закрылась. Дверь в соседнюю комнату он оставил приоткрытой – на ней, к счастью, хитроумной пружины не имелось.

Он понял, что Марони наблюдает за всеми его манипуляциями.

– Жду важного звонка, – объяснил он, – по межгороду.

Марони улыбнулся.

– По межгороду, значит? – переспросил он.

– Да, со мной должны связаться из Комо.

Он лгал довольно умело, хотя обычно ложь давалась ему с огромным трудом.

Здесь тоже были часы. Каждую минуту они щелкали. Повсюду в этом здании – эти проклятые щелкающие хронометры. Вот и здесь, в уютно обставленном логовище Марони, циферблат напоминал: двенадцать часов шестнадцать минут, двенадцать часов семнадцать минут… Творческая дискуссия развернулась вокруг фасада одного из проектируемых зданий. Бэлза хотел «что-нибудь представительное», чуть ли не с дорическими колоннами. Убедить его на что-то более приемлемое казалось задачей безнадежной.

Краем глаза Антонио подметил, как стрелка часов скакнула вперед. Двенадцать девятнадцать. Она никогда больше не появится, никогда больше не позвонит, канет в туман с другим мужчиной, с целым выводком неведомых мужиков, молодых, очень в себе уверенных. Может быть, оптимальный выбор для фасада – это голая стена, спрофилированная по вертикали? Ему-то что до этих стен! Ну куда, куда она пропала – интересно, там, где она сейчас, есть телефон? Есть ли справочник, чтобы отыскать нужный номер? Хотя где Лаида – и где справочники!.. Разговоры о фасаде безмерно досаждали ему, причиняли почти физическую боль, но все же он поддерживал их, но перемежая речь тягучими, как патока, паузами. Что там у нас на часах? Двенадцать часов двадцать минут. Лаида больше не позвонит. Да существует ли она, эта Лаида? Существует ли девушка с таким диким именем? Скорее всего, ее никогда и не было. Она существовала раньше, но теперь ее больше нет. То есть она, конечно, есть, но она далеко, неимоверно далеко. Сейчас двенадцать часов и двадцать одна минута; вновь щелкнула треклятая стрелка – вот, теперь и он услышал. Ну все, кончен бал…

Под каким-то предлогом он оставил Марони и Бэлзу дискутировать о фасаде, а сам закрылся в своем кабинете. Оставшись в одиночестве, он испустил тяжкий вздох. Как трудно владеть собой в присутствии остальных, да еще и смеяться, шутить при этом. Сейчас, по крайней мере, не было опасности, что он не услышит телефонного звонка. Он зажег сигарету, сделал две затяжки и выбросил ее. Показалось, что сейчас уже полночь – такая вдруг воцарилась темень в душе. Это все – безумие, это смешно – попросту недостойно человека его уровня. Такие треволнения – из-за проститутки? Были дни, когда ее и красивой-то язык назвать не поднимался. Так, дурнушка, пусть не образина, но просто – девушка, по которой взгляд скользит равнодушно. Дориго уцепился за эту утешительную мысль. Она – не красавица. Так себе, честно говоря, девица. Нечего перед такой выстилаться.

Однако же она была ему нужна. Он истосковался по ее живому, одухотворенному личику, по ее энергичности и по тому, как Лаида, не испытывая ни капли стеснения, если стояла жара, усаживалась и приподнимала юбку, обнажая ляжки до самого паха, демонстрируя эту отчасти юношескую способность подарить себя первому встречному, что свойственно любой девочке, которой внушили, что это, мол, такая игра и никакого вреда от этого не будет; и в этой открытости почему-то чувствуется гораздо больше невинности и целомудрия, чем в деланой чопорности воспитанниц хороших школ. Целая толпа безымянных теней – фон ее образа; там и мужчины, и женщины, и она сама принадлежит этому фону; там косые лучи света, падающие на узкий подиум для показа модных платьев, там же – двусмысленные телефонные звонки и гонки на страшной скорости по автострадам, на крутых лимузинах разных сынков богачей, что выжимают сто шестьдесят в час, а потом обнимают ее правой рукой за голову и залепляют ей долгий поцелуй туда, в затаенную глубину миниатюрных уст. И эта ее манера появляться на дорожке, шагая мелкими шажками, полными одновременно и неуверенности, и гордости собой, как у рыцаря, вторгающегося в какое-нибудь там логово дракона, – этот вызов, это умение что-то сказать и одновременно не сказать ничего, этот профиль, из тех, что публикуют в альбомах художников девятнадцатого века, где разом видны и плебейство, и благородная порода, и пол, и семья, и история, куда ж без нее… Эти округленные глаза, то замершие, то испуганные, то дерзкие и жесткие, то веселые и доверяющие, словно у крестьяночки, что идет на мессу, и эта ее манера продавать тело так, словно это некий модный спорт, специально для нее придуманный; и это чинное достоинство в постели, запрещающее расслабляться в ответ на зов плоти, и полная самоотдача, замаскированная под сдержанность, и эта торговля собой – просто невинный кастовый ритуал, диктующий беднякам отдать свои мощи богатеям, пусть наслаждаются… Эта жажда жизни – глупая, сумасбродная, готовая прогнуться подо все; податливость – как жизненное кредо бесчисленных молодых дурочек… Это ее произношение с картавым «р», запоздалый, увы, рецидив некоего аристократического происхождения, заблудившегося в сырых извилистых коридорах ветхих палаццо, среди суетящихся слуг, рыщущих с факелами в поисках потерянной наследницы…

Телефон таки зазвонил. «Это не она, – сказал себе Дориго, – наверняка не она».

– Алло, – донеслось из трубки. Неспешный, усталый, полный подозрительности ко всему миру – такой нетипичный для девушки, только-только подступившейся ко второму десятилетию своей жизни, – голос…

– Здравствуй, – сказал он.