Почему он принял все это так близко к сердцу? Почему продолжал обо всем этом думать? Чего он боялся? Что Лаида исчезнет навсегда? Помилуйте! Один звонок по телефону – и она побежит искать такси, и он получит ее в свое полное распоряжение: в красивых трусиках, вымытую до кожного скрипа, такую, что будет незазорно куда угодно ее поцеловать.

Нет. Спорить было бессмысленно. Этого недостаточно. Она, конечно, прибежала бы после звонка синьоры Эрмелины и легла бы с ним в постель, но все свелось бы к получасу, максимум к часу; для нее это был всего лишь небольшой перерыв в работе – нужно закончить изящно, но в то же время как можно быстрее. Дориго прекрасно знал, что не возбуждает ее. Когда он целовал ее, Лаида держала глаза закрытыми, а губы – полураскрытыми, но страсть в ней не разгоралась, и все звуки, издаваемые ею, были просто свидетельством тому, что у нее остались физические реакции, что она еще способна реагировать на физические раздражители. Вздохи и стоны звучали по-звериному, без намека на прочувствованный пыл. Впрочем, лучше – с ней, чем с этими недоделанными актрисами, думающими, что все без исключения мужчины – полные неучи во всем, что касается секса.

Полчаса, максимум час с ним, пару раз в неделю. А в остальное время? Все прочие часы дня и ночи? Куда она ходила? С кем встречалась? Ее настоящая жизнь, амбиции, развлечения, счастье, тщеславие, любовь – все это было где-то в другом месте, а не в тех немногих мгновениях, что она провела с Антонио. Она уходила вдаль, и где-то в дальних далях оставалось все, что он хотел узнать о ней. Там, вдали, лежал ее мир – таинственный, завораживающий, может статься, злой и убогий, мир, запретный для него. Как же он злился, когда, например, после занятий любовью предлагал отвезти ее домой на машине, а она отказывалась, ей нужно было еще немного задержаться у синьоры Эрмелины, чтобы примерить платье, и он прекрасно понимал, что платье – бессмысленная отговорка, и на самом деле она просто ждет другого клиента. Или же, если они случайно встречались вечером, она уходила, не дожидаясь его; говорила, что ее хотят видеть в театре, или что ей не хочется возвращаться домой поздно, мол, сестра что-то заподозрит; или что ее внизу, в машине, уже ждет подружка…

Да и неверно, очевидно, предполагать, что Лаида, лишь бы урвать лишние десять-пятнадцать тысяч лир, всегда готова на встречу с ним. Сегодня, например, должны были встретиться в половине третьего, и синьора Эрмелина по телефону сообщила ему, что накануне вечером ходила в «Дуэт» искать Лаиду, и что ей пришлось позвать с собой подругу, потому что она-де боится ходить в «Дуэт» одна. Лаида сказала, что точно придет в назначенное полтретьего. Но в гостиной сидела только Ванда, эта ненормальная, а сама синьора Эрмелина укрылась на время в кухне, и вот эта Ванда сказала ему, что Лаида пару минут назад звонила и сказала, что прийти не сможет, так как должна немедленно отъехать в Модену. И тут Антонио совершенно перестал понимать, что же, собственно, происходит, а Ванда посматривала на него даже как-то сострадательно, и вдруг сказала:

– Удар ниже пояса, а?

И он не сказал ничего, а только закурил сигарету. И тогда Ванда придвинулась к нему поближе и начала пощипывать его то там, то здесь, и Антонио, весь во власти неприятной тревоги, поломался немного и даже решил было гордо удалиться, но потом утвердительно кивнул – хотя бы для того, чтобы продемонстрировать: никто его ниже пояса не бил. Они уединились в укромном уголке, и Ванда разделась догола и стала дразнить его всеми грязными приемчиками наперечет. Обычно ему такого не хватало, но в тот день он остался холоден как лед. Секс обернулся пустопорожней усладой; оргазм застиг его через считаные десять минут. Пока он, удрученный до предела, натягивал на себя одежду, Ванда, сидя в постели, глядела на него с мудрой улыбкой.

– Так все-таки удар пришелся ниже пояса, – заключила она.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду Лаиду. Кого же еще.

Он пожал плечами.

– Скажи-ка мне, – продолжала Ванда, – она что, так уж хорошо работает?

– Ну это для кого как. Мне нравится.

– Давай-ка потолкуем начистоту. Она умеет делать то, что делаю я?

– Какое это имеет отношение к делу?

– Забавно. Обычно, когда клиенты берут Лаиду, после первого раза они…

– После первого раза они что?

– После первого раза второго раза не бывает. Они не возвращаются к ней, с них и того, что было – достаточно. Им потом подавай другую.

– Вот как.

– Ты первый. Обычно с ней достаточно одного раза, а потом они хотят кого-нибудь еще. Она милая – я не говорю, что это не так. У нее такие приятные черные волосы. Тебе не кажется, что она милая?

Он посмотрел на нее и возненавидел. Эта ведьма говорила о Лаиде так, как о еще одной представительнице своего вида, готовой, как и она, подложиться под первого встречного. И при этом она была права! Дориго казалось ужасным, что такая свежая молодая девушка, как Лаида, поставлена в ряды прожженных шлюх; что такие, как эта Ванда, считают ее коллегой.

– Разве она не прелесть? – продолжала Ванда, поддразнивая его.

– Прекрати! – крикнул Антонио, наконец, выведенный из себя.

Ванда расхохоталась.

– Ну вы только взгляните на него – он не хочет, чтобы про его ненаглядную кто-то распускал гадкие слухи. Она ведь маленькая скромница у нас, да? Через нее, считай, целый полк прошел. Послушай, говорю тебе… я знала много шлюшек, но еще одной такой, как она, в жизни не видывала. Однако если она тебе нравится…

– Да, я думаю, что она очень милая, – резко сказал он.

– Очень милая? – Голос Ванды вдруг стал резким. – Знаешь, что ее заводит?

– Заводит? В чем?

– В сексе, само собой. Ты еще не узнал?

– А что я должен был узнать?

– О, может, тебе лучше не знать, а то не захочешь постель с ней делить впредь… А может, наоборот, западешь на нее еще сильнее – вы, мужчины, такие скоты!

– Допустим. Так что ее заводит?

– Ничто.

– Раз ты сказала «а», то лучше скажи и «б».

– Лучше не надо. Не то чтобы это было какой-то тайной, и она первая тебе об этом расскажет, если захочет. Но при мне она все хвастается, как провела два года в этих домах. Она хочет покрасоваться, ей нравится быть первой в классе, но на самом деле это может быть лажей. Нет, лучше я тебе не буду рассказывать, потому что, если она действительно не играла с тобой в эти маленькие игры…

– Маленькие игры?

– Маленькие игры, изыскания, извращения, непристойности, называй как хочешь, но тот факт, что она не делала этого с тобой, заставляет меня задуматься.

– Почему? Это действительно так ужасно?

– Ужасно? Это чудесно, если проделывать подобное, держа марку.

– Ладно, так ты собираешься мне сказать или нет?

– Нет, не собираюсь – я же сказала тебе, что лучше этого не делать. Но ты получил хороший такой удар ниже пояса, да? – В ее голосе послышались нотки зависти.

– Я ухожу, – сказал Дориго, складывая две банкноты по десять тысяч лир и пряча их под пустую стеклянную вазу, стоявшую на столе. Он направился к двери.

Ванда попыталась сгладить эффект своих слов.

– Не принимай все так близко к сердцу! – закричала она. – Ты что, не понимаешь, что я пошутила? Что все это – прикола ради?

– И про то, что ее заводит – тоже «прикола ради»?

– Я даже не знаю эту твою Лаиду. Видела ее здесь пару раз. «Привет, пока» – вот и все, что я знаю о твоей Лаиде.

– Значит, ты все это выдумала?

– Да.

– Ну и мразь же ты.

Она со смехом откинулась на подушку.

– Просто решила вывести тебя из себя. Я люблю смотреть на твое лицо, когда ты злишься.

Дориго ушел, сильно раздосадованный. Он понял, что лучше оставить все как есть. Никто не знает, в каких переделках могла побывать Лаида. Что касается его, то ему было наплевать. Ведь вокруг было столько девушек намного лучше ее! Он вспомнил, что однажды, во время войны, в Таранто, у него было похожее увлечение – очень красивая брюнетка из Триеста, работавшая в борделе. В то время лицензированные заведения на военно-морских базах снабжались самым лучшим товаром. Та девица, Луара, очень любила его. Он повадился много думать о ней, навещал почти каждый день, а когда его корабль перевели в Мессину, даже слал ей открытки, независимо от того, приходили они когда-нибудь или нет. Дориго вспомнил, как ему было грустно, когда его судно подняло якорь в Таранто; он даже не мог оповестить ее, что уходит, из-за военной тайны. Было летнее утро, над рейдом висела неясная голубая дымка, а за ней все еще спящий город белел на солнце. Стоя на палубе, в то время как белая полоса домов отдалялась все сильнее, он пристально, с всепоглощающей лирической грустью смотрел на квартал, где находился бордель. Уставшая, она все еще спала, и конечно, ей не снился он, один из многих сотен тех, кто навещал ее, но она ему очень нравилась, и он испытывал к ней совершенно бескорыстную привязанность; хотел бы он что-то для нее сделать! Он даже думал, что если увидит ее снова, то подарит ей кольцо или браслет – и таким образом, так или иначе, станет частичкой ее жизни. Но через несколько дней он перестал думать о ней, страсти войны смели это нелепое маленькое увлечение. Он больше никогда ее не видел.

После сорвавшейся встречи у синьоры Эрмелины Антонио решил избавиться от своей назойливой озабоченности Лаидой. На следующий день он поехал кататься на лыжах. Пробыв на курорте неделю, он снова начал чувствовать себя спокойно, а как вернулся – с чистой душой приступил к своей работе.