Она вошла, запыхавшись – бледная, с выражением загнанного зверя на лице.

– Ну и видок! – воскликнула синьора Эрмелина, нежно похлопав ее по щеке. – Что с тобой случилось?

– Я… торопилась, – пропыхтела Лаида, даже не поздоровавшись с Антонио. – Там, в театре, репетиция была… меня все никак не хотели отпускать.

– Но если ты собираешься в Рим на неделю, – спросил Антонио, – какое значение имеет репетиция?

– Там, в театре, свои порядки. Сколько времени?

– Уже половина второго.

– Давайте, шпана, давайте, – смеясь, поторопила их синьора Эрмелина. – Часики-то тикают.

Дориго, чтобы облегчить Лаиде задачу, разделся в мгновение ока. Но она, как ни странно, совсем не торопилась.

– Подойду к тебе через минуту, – сказала она и удалилась в ванную. Он продолжал смотреть на часы. Долгое время он слышал плеск воды. Она появилась в половине второго.

– Скажи мне вот что, – сразу же спросил он, как только заключил ее в объятия, – почему ты притворялась, что не узнала меня на репетиции?

– Прости, – тут же ответила она, – но я предпочитаю, чтобы все было именно так. Знаешь же, какие они сплетники и идиоты. Если бы я поздоровалась с тобой, все тут же захотели бы узнать, где я тебя встретила, когда, как и почему.

– Могла хотя бы улыбнуться!

– Извини, в таких вещах я очень щепетильна.

– Зато теперь я знаю, как тебя величать.

– Ого, ну ничего себе. Меня величать Лаида.

– Я про фамилию.

– Ты узнал мою фамилию?

– О да.

Она оторвалась от его губ.

– А ну-ка…

– Мацца!

Она в сердцах принялась колотить кулаками по подушке.

– Черт, черт! Я же говорила тебе – не лезь, куда не просят! Но как, как ты…

– Очень просто. К тебе подошла другая балерина – и так обратилась к тебе.

– Ужасно. Я дико расстроена.

– Почему? Ты мне не доверяешь?

– При чем тут доверие? Я просто не люблю, когда обо мне слишком много знают.

Но какой у нее все-таки красивый был ротик – маленький, нежный, живой.

Он постарался поторопиться, решив показать, какой он заботливый, настоящий джентльмен: без восемнадцати минут два все было закончено. Вряд ли это можно было назвать занятием любовью. Но еще требовалось успеть на поезд.

– Что с твоими сумками?

– Они внизу, у привратника.

– Я готов. А ты?

– Сейчас, только губки подкрашу.

Они вместе покинули спальню.

– Боже ты мой, ну что у тебя за лицо, на себя не похожа, – снова заохала синьора Эрмелина.

– А что, уж так я страшна?

– Да не страшна, а просто видно, что тебе сегодня влетело по первое число.

– Еще бы! В театре я уже совсем дошла до ручки. Наверное, пора с ним завязать – там обстановка уже не та, что в прежние времена. Полный мрак.

Его попросили ждать за дверью, на лестнице. Женщины должны были посчитать, кто кому должен. Небольшой спор. Но через минуту, не больше, Лаида вышла.

Чемоданов оказалось два, довольно элегантных. Тот, что побольше – со вставками из черной и белой кожи, – был тяжеловат; Дориго с трудом оторвал его от земли. Ну а второй, более компактный, оттянул руку еще сильнее.

Таща два тяжелых чемодана, он направился к машине, запаркованной неподалеку. На часах – без пяти два. Над Миланом вовсю сияло солнце.

– Почему ты говорила, что там, в «Ла Скала», нынче ужасная обстановка? – спросил он. Такая ремарка со стороны девушки вроде Лаиды казалась несколько чудной.

– Потому что это правда, – огрызнулась она, – и больше об этом не спрашивай. Я в гробу видала все эти танцульки. Пора отвлечься.

Они дошли до угла и погрузили чемоданы в «Сейченто» Антонио.

– Экий рыдван. – Девушка присвистнула. – Не хочешь приобрести чего поновее?

– Не обижай моего старичка. Для поездок по городу нет экипажа удобнее.

– Я привыкла к транспортным средствам более высокого класса, так и знай.

– Ну и что же это за «класс» такой? «Лотус», «Феррари», «Роллс-Ройс»?

– Ладно, не заводись, я просто пошутила.

Подошел служащий автостоянки – добродушный старикан, изрядно смахивающий на министра Пеллу[4], и Дориго отсчитал ему сто лир на чай. Когда Лаида села, ее юбка задралась, обнажив колени чуть выше приличной отметки. В апартаментах синьоры Эрмелины спальня была чистой, но пустой, кровать широкой, на стенах не было ни распятий, ни мадонн – одна только ужасная олеографическая репродукция морского пейзажа.

Лаида сказала:

– Сделай мне одолжение. Тебе все равно придется ехать по Виа Ларга – так давай мы заедем к одному сапожнику. Я заберу свои лучшие туфельки из ремонта.

Дориго завел машину. Движение было затруднено, так что ехали они медленно. Он посмотрел на часы. Уже два.

Он обернулся к Лаиде. Это был первый раз, когда она сидела с ним в машине. Она застыла в профиль, не обращая на него никакого внимания.

Он подумал, что она, возможно, обернулась, чтобы посмотреть на него не потому, что он питал иллюзии насчет собственной мужской привлекательности – нет, увы; но ей следовало гордиться знакомством с таким, как он, хотя бы из тщеславия. Она – под крылом у респектабельного самца! Она ведь, небось, не привыкла к компании столь приличных синьоров; вне всяких сомнений, настолько приличного господина она еще не обслуживала. А может, наоборот, как раз таких и встречала – и металась под ними, сбиваясь с дыхания, и целовала их, и всякое-разное проделывала с ними… Но едва ли кто-то еще обращался с ней так же, как он, Дориго. Наверняка все с ней вели дела так, как следовало приличным господам вести дела с маленькой шлюхой: деньги на лапу, свободна. Даже те из них, кто хранил видимость вежливости, точно презирали ее в глубине души… наверное. Но он, Дориго, не делал никакой разницы между приличными людьми и простыми людьми. Он не стал бы лучше обращаться с принцессой, не стал бы уделять принцессе больше внимания. Дориго чувствовал, что должен был в ответ хотя бы улыбнуться, ответить взглядом на взгляд, выразить эту свою признательность. Улыбки и взгляды казались ему непременными слагаемыми комфортного существования.

Но Лаида на него не смотрела, хотя он то и дело поворачивал голову, чтобы на нее взглянуть. Она таращилась прямо перед собой, на дорогу, и ее лицо лучилось каким-то запредельным напряжением, без малого – тревогой. От дерзкой, уверенной в себе девчонки не осталось и следа. Помада легла на ее губы криво; она казалась теперь этаким неприметным испуганным зверьком. И как-то так же она выглядела, когда только-только вошла в гостиную к Эрмелине.

– Так, вот, давай рули сюда. Можно же здесь остановиться?

– Ненадолго – можно. Но если задержимся, меня оштрафуют.

Да, она не была сейчас бойкой и гордой девицей; она стала преследуемой дичью, искавшей убежища. Она вошла в маленькую и старую дверь подъезда. Дориго зажег сигарету. Пять минут третьего.

Вернулась она почти мгновенно, зажимая под мышкой пакет с парой туфель.

– Они что, новые?

– Нет. Я отдала их переделать каблуки. Давай, гони к вокзалу! Во весь опор.

Он все продолжал на нее посматривать, не в силах отказать себе в этом. Лаида на его внимание не откликалась – смотрела только вперед, на дорогу, но без опаски и уж точно без боязни опоздать на какой-то там поезд. Ее нос утратил свою курносую капризность. Став самой выдающейся частью ее лица, он словно вынюхивал, с какой стороны нагрянет беда.

Полагаясь на тишину, Лаида ушла в себя. Некая озабоченность сковала ее по рукам и ногам – будто все вокруг стало недружелюбным и она должна теперь заботиться о себе сама. Как будто то, чего она ждала через пять минут, или через час, или завтра, представляло угрозу. Как будто путешествие, ожидавшее ее, сулило не отдохновение и не радость, а новые объемы неприятной работы. Такой работы, что от нее никак не отвертишься – себе дороже выйдет…

Ее внешность сейчас не отличалась красотой, лицо было бледным, и что-то явно ужасно тяготило ее. Но чем дальше она устремляла взгляд, словно выискивая что-то вдали, тем более неприступной и далекой казалась, словно становясь жительницей иного мира, вход куда для Дориго был заказан. И тем сильнее Дориго овладевало желание обладать ею, хотя она и не принадлежала ему, но была связана с другими, незнакомыми ему мужчинами, множеством других мужчин, уже почти ненавистных – от одной мысли коробит: высокие, уверенные в себе, может, еще и усатые. Сидят за рулем роскошного авто, относятся к Лаиде, как к собственности, как к одной из уймы принадлежащих им вещей, не стоящих лишней мысли. До чего это просто для них – в подходящий момент затащить девушку в комнату после попойки в клубе. Подобно древним сатрапам, эти мужчины даже не смотрят, как она раздевается для них – они отлучатся в ванную, шумно помочатся, прополощут рот, не сомневаясь, что она уже ждет в постели, обнаженная. И если взбредет в голову, если появится такое желание, то можно слегка пощипать ее за грудь, а если совсем разгорячиться, то и нагнуться, раздвинуть ей ноги и уткнуться туда лицом – это же высшее наслаждение для этих избранных богачей, владеющих гоночными «Феррари» и яхтами, отдыхающих где-то в Каннах. Но на следующий день в гольф-клубе в Монце они даже не вспомнят о ней, об обычной девке, каких полно на каждом углу; это как выпить стакан лимонада в придорожном кафе, где приходится останавливаться во время долгого путешествия под палящим солнцем на кабриолете. Останавливаешься, чтобы утолить жажду, и тут же едешь дальше, забывая о кафе и черноволосой официантке; конечно, приятно было видеть, как она, доставая бутылку, наклонилась, и в глубоком вырезе старого платья показались две круглые и упругие груди потомственной крестьянки – и на мгновение приходит в голову: а неплохо было бы остаться здесь на ночь, и в душной тьме, полной комаров, пока за стенами хижины проносятся грузовики, ревущие, как доисторические бронтозавры, в эту душную ночь повалить ее на кровать, и раздеть, обнажить смуглые, мускулистые руки и ноги, такие естественные, вкусно пахнущие потом и стиральным порошком… Она прильнет к богатому и прибывшему издалека самцу, прильнет из наивного тщеславия деревенской девки, начитавшейся глупых сентиментальных романов, наверняка притом думая: «Может, он, покувыркавшись со мной, поймет, что я очень даже ничего девчонка, и увезет на своей удивительной машине в Милан, и купит мне квартиру, и будет водить по театрам, а я своим телом еще посоревнуюсь с этими городскими дамами с обвисшей грудью – они у меня от зависти слюной изойдут…» Но нет, снаружи в машине его ждет Клаудия, эта сложная женщина, истрепавшая ему все нервы, но так просто ее не бросишь: в игру вступают буржуазные условности, они диктуют определенную линию поведения, и он гонит от себя прочь желание переспать с простушкой и, даже не взглянув на нее, выходит на залитую солнцем стоянку – и мчится вперед по скоростной автостраде, пока она, окаянная Клаудия, дремлет рядом, время от времени лениво спрашивая: «Ну как, мы уже приехали?»

Лаида, это обыкновенная девушка, сидящая рядом с ним в его маленькой машине, со всеми своими девичьими воспоминаниями, мечтами, юной тревогой, школьными переживаниями, тоской по игрушкам и красивым нарядам, с праздничными днями, что начинались с радужных надежд, а заканчивались сумрачными разочарованиями в постылой темной комнате… Лаида, со всем этим бесконечным миром, населенным былью и небылью, упованиями, починенными туфлями, домоткаными сорочками, уверенностью в собственной исключительности, в том, что ее ухажерами сделаются исключительно знатные господа и она будет очаровывать их одного за другим…

Где это все? Ничего нет; и эта удивительная девушка – объект рыночного спроса и предложения. Есть торгашка, говорящая за нее: «У меня тут приблудилась девочка как раз в вашем вкусе, черноволосая, щупленькая, очень чувственная». А клиент ей в ответ: «Ну понадеемся, что она не такая, как та, что вы мне в прошлый раз загнали – какая-то тупая телка, даже целоваться с языком не умела». И вот приводят Лаиду, и он, не удосужившись даже спросить имя, усаживает ее к себе на колени и начинает по-хозяйски ощупывать. Словно между делом, он расстегивает молнию на ее спине, не встречая сопротивления. Первым делом платье соскальзывает, а следом – пряжка бюстгальтера, и его пальцы дразнят ее юные, оголенные груди, по заученным давно правилам слегка наскучившей игры. Другая рука теребит ей клитор – проверяя, есть ли реакция. Нет, хватит. Это лишено смысла, это безумие – какое ему дело до ее дел, до того, где она была и с кем? Она всего лишь одна из многих. Неужели он, в его-то возрасте, всерьез задумался о связи с такой партией? Еще чего не хватало! Пусть катится ко всем чертям, пусть ее хоть удавит в постели какой-нибудь извращенец с деньгами и специфическими вкусами. Пусть все, кто ее захочет, пользуются ею; пусть она отдает себя всем, кого пожелает сама. А у него, Антонио Дориго, на повестке дня – дела поважнее.

Да, ему нравилось в ней многое: не только внешность, но и манера речи, ее милый миланский акцент, ее движения, ее походка и то, что она сегодня едет с ним в одной машине. Хотя сегодня она выглядела неважно – бледная и осунувшаяся, будто даже непривлекательная – тем не менее ему нравилось ее присутствие; ее согласие ехать с ним было знаком оказанного доверия и не могло не льстить. Как бы смешно это ни звучало, он чувствовал себя польщенным, как если бы внимание оказала ему важная персона. И сейчас Лаида рядом с ним, в его авто, и если она еще не принадлежит ему, то, по крайней мере, не принадлежит сейчас никому другому. Но скоро, всего через несколько часов, ее, голую, будут обнимать и прижимать; другой мужчина войдет в нее со всей своей силой – может, молодой, сильный, похотливый, даже мускулистый. Но сейчас этого нет, и на протяжении оставшейся короткой поездки ничего такого не произойдет. Дориго раздумывал обо всем этом… но молчал. И она тоже думала – о, он понимал, что она думает о чем-то, связанном с ним, Антонио, и о своих проблемах, и о том, где разжиться деньгами.

Но вот машина остановилась у парковки возле вокзала. Она вышла, отстраненная и напряженная, и стала искать носильщика для багажа. Затем обернулась к нему:

– Черкни мне свой адрес.

– Зачем?

– Вышлю тебе открытку.

Такси сигналили сзади. Дориго тронулся, в зеркале увидев ее в последний раз – она, повернувшись спиной, уверенной походкой примы-балерины направлялась к кассам вокзала.

Неужели она и правда уезжает от него?..