Вернулись они на следующий день после Нового года. Блейка дома не было.

– Хозяин говорил, мадам, что вы приедете самое раннее через час, – сообщил дворецкий Кроун, глядя на нее словно на гостью, явившуюся без приглашения.

– Неважно, – ответила Сьюзан.

Итак, у нее есть час, чтобы заново обжиться в этом доме. Вместе с детьми она поднялась наверх, помогла им распаковать и повесить в шкаф одежду.

– Хотел бы я остаться в деревне насовсем! – тоскливо заметил Джон.

– Да уж, я тоже! – подхватила Джейн.

– А я не хотела бы, – вставила Марсия.

В последнее время дочь очень вытянулась, движения и речь ее стали четкими, словно отточенными. Снова и снова спрашивала у Сьюзан: «Когда мы поедем домой, к Блейку?» Блейком Марсия восхищалась, обожала, млела от его непостоянного внимания. Порой он играл с ней, порой на несколько дней вовсе о ней забывал. А она ходила за ним по пятам и болтала с преувеличенным оживлением, зная, что это его смешит. «Надо отослать ее в школу, от него подальше, – подумала Сьюзан. – Не хочу, чтобы она выросла в такую девушку, какие нравятся Блейку». За Марсию она боялась. В ней пробуждался сильный, здоровый инстинкт – и подсказывал, что с Блейком и вправду что-то не так. Он высасывает силы из тех, кого любит, и тех, кто любит его. Теперь она и с нетерпением ждала его шагов, и страшилась их услышать. Пожалуй, не станет спускаться, останется здесь с детьми – и пусть он сам ее найдет.

Наконец появился Блейк: как всегда, красивый, безупречно элегантный, веселый и оживленный. Был очень рад их видеть. Быстро и крепко поцеловал Сьюзан, обхватив ее лицо гладкими прохладными ладонями.

– Сюзанна, рад тебя видеть! Ух, какие горячие щеки! – воскликнул он. – Не буду рассказывать, как тянулось время без тебя. Не хочу, чтобы ты считала себя незаменимой, хотя в каком-то смысле так и есть. Как же я ненавижу Рождество! Как дела, Джон? Марсия, иди-ка сюда, дай я тебя поцелую!

Марсия подбежала к нему, он поднял ее и поцеловал в губы.

– Блейк, поцелуй меня еще раз! – попросила она.

– Марсия! – прикрикнула на нее Сьюзан.

– Ей просто нравится, как от Блейка пахнет, – проворчал Джон. – Она сама мне говорила. – Он стоял с независимым видом, засунув руки в карманы.

Но Блейк только рассмеялся и снова поцеловал Марсию, бросив дразнящий взгляд на Сьюзан.

– Марсия, ты, должно быть, забыла все наши танцевальные па? – поинтересовался он. Как-то Блейк научил Марсию «кукольному» танцу, по его мнению очень подходящему к ее тоненькой фигурке и коротко стриженным прямым волосам.

– Нет, ни одного не забыла! – воскликнула она и тут же принялась танцевать.

Сьюзан видела, что девочка не сводит с Блейка глаз и напрягается всем телом, готовая следовать его голосу. Он напевал какую-то синкопированную мелодию, отстукивая пальцами нервный рваный ритм. Когда он остановился, Марсия дрожала всем телом.

– Еще, еще! – взмолилась она.

– Хватит, – сказала Сьюзан. – Блейк, ей это вредно. Она и так слишком легко возбуждается.

– Но ей же нравится, – невозмутимо ответил Блейк. – Правда, детка?

И взъерошил ей волосы. Марсия смотрела на него с обожанием.

– Да, да! – прошептала она.

А Сьюзан смотрела и думала: «Что же у него за власть над людьми?»

* * *

– Я думаю отправить их обоих в школу где-нибудь за городом, – сказала Сьюзан Блейку в тот же вечер.

– Как хочешь, – равнодушно ответил он. Затем поднял на нее взгляд. – Сюзанна, надень то новое платье, алое с золотом.

– Нет, Блейк, – ответила она.

– Почему нет? – удивленно спросил он.

– Не хочется, – безмятежно ответила она и выбрала нежно-голубое платье, которое уже давно не надевала.

– В голубом ты мне не нравишься, – капризно заметил Блейк, наблюдая за ней.

– Правда? – мягко спросила она. – А мне нравится голубой цвет.

Тех взглядов, что он в нее метал, она словно и не заметила. Пусть это была сущая мелочь, но в этот миг Сьюзан чувствовала, что возвращает себе власть над собственным телом. Даже на это она не решилась бы, если бы не тот пережитый ужас.

Вместе с этим первым шажком к независимости из глубины ее существа показалась новая потребность, огромная и неотвратимая: снова начать собственную работу. Она пришла в себя, как приходят в себя после тяжелой болезни: ты снова бодр, в мышцы возвращается сила, ум ясен и готов к действиям. Вместе они сошли вниз; Блейк обнимал Сьюзан, держа руку в уютном тепле у нее под мышкой. Она повернулась к нему, и улыбнулась, и на миг ощутила прежнюю потребность покориться – все то же сладкое полуобморочное самозабвение, что прежде находило на нее от одного его прикосновения. Но теперь Сьюзан заметила это чувство и не дала ему воли. И в его объятиях она оставалась собой.

* * *

Она уже готова была спросить: «Блейк, ты не возражаешь, если я начну работать?» – но вместо этого сказала: «Я собираюсь снова начать работать, Блейк». Было это на следующий день за завтраком.

– Почему бы и нет? – рассеянно откликнулся он, коротким и быстрым ударом ножа снеся верхушку яйца всмятку. – Дети уезжают в школу, а меня одного тебе недостаточно. Я понимаю. Вчера вечером сам это почувствовал.

Сьюзан вгляделась ему в лицо, пытаясь разгадать его настроение. Но, хоть слова прозвучали колко, сам Блейк выглядел вполне дружелюбно.

– Все нормально, – весело сказал он. – Выделю тебе уголок в своей мастерской и открою свой секрет замешивания глины. Никто его не знает, и я никому не расскажу, кроме тебя.

– У тебя есть свой секрет? – игриво спросила она.

– Разумеется, – снисходительно ответил он. – А как, по-твоему, мои хрупкие создания не разваливаются на куски?

– Я думаю, свой тайный рецепт есть у каждого, – миролюбиво заметила Сьюзан. – Помню, Дэвид Барнс мне говорил, что замуровал свой секрет в гипсовой статуэтке Адама у себя в мастерской. На спине у него маленькая квадратная прорезь; туда и спрятана бумажка с рецептом.

– И что за рецепт? – тут же спросил Блейк.

– Я никогда туда не заглядывала, – удивленно ответила она. – Он сказал, это на случай его внезапной смерти.

– День за днем ты работала рядом с этим тайником и ни разу в него не заглянула? – Блейк изумленно поднял безупречные черные брови.

– Естественно! – с негодованием ответила она, и он рассмеялся.

– Милая моя Сюзанна! – воскликнул он. – Вот за что я тебя люблю: второй такой нет!

– Ты мне не веришь? – спросила она.

– В том-то и дело, что верю, – объяснил он. – Верю только тебе, никому другому. Одним словом, угол у окна твой.

Блейк был так любезен и держался так предупредительно, что Сьюзан едва не позабыла о своем первоначальном плане. Но теперь ей было ясно: когда Блейк холоден, она перед ним дрожит, он это понимает – и его это вполне устраивает. С этим пора заканчивать. Так что она заставила себя идти дальше.

– Блейк, вряд ли мне хватит угла: я хочу работать с мрамором.

– С мрамором? – воскликнул он. – Ну нет, свою мастерскую я под каменоломню не отдам! Но, Сюзанна, прости мне излишнее любопытство: что ты собираешься ваять из мрамора?

Никакого недовольства, никаких упреков. Казалось, все это его искренне забавляет. Сьюзан по-прежнему очень его любила – но сейчас, шаг за шагом нащупывая свой путь, поняла вдруг, что ничего не хочет ему рассказывать.

– Пока не знаю, – ответила она.

– Так я и подумал, – ответил он. – Сюзанна, позволь дать тебе совет: не пытайся начинать прямо с мрамора. Это никому не под силу – разве только двоим-троим великим…

При этих словах ее гордое сердце взвилось в женском теле, словно лев в прыжке. «Откуда ты знаешь, что я не из их числа?» – зарычало оно.

Сьюзан услышала этот рев, но не позволила ему вырваться наружу. Блейк еще что-то говорил; она кивала, улыбалась, но совсем его не слушала. Да, она все еще любит Блейка, а он ее. Однако ее жизнь принадлежит только ей самой – и Сьюзан не позволит своей жизни распасться на бесполезные цветные осколки. Будет ее защищать. Даже от любви.

* * *

Выйдя на улицу, она отпустила Банти. Тот изумленно уставился на нее.

– Спасибо, Банти, но сегодня я возьму маленькую машину и сяду за руль сама.

– На улицах страшная толчея, мэм, – мрачно сообщил он.

– А вы можете пока удивить Линли – займитесь садом, – улыбнулась она шоферу, садясь за руль.

– Так точно, мэм, – совсем похоронным голосом откликнулся Банти. Кружить по городу, лавируя в толчее других машин, он обожал, а сад терпеть не мог.

Но Сьюзан хотела проехаться одна и спокойно поискать место, где сможет работать. Должен же найтись какой-нибудь гараж или пустующий этаж в старом доме – место, куда она сможет уходить и забывать о Блейке.

Солидные агентства по недвижимости, как оказалось, ничего не могли ей предложить.

– У нас есть съемные квартиры-студии, – сообщали ей один за другим пухлые молодые люди в аккуратных костюмах, чьи глаза горели профессиональным интересом.

– Нет-нет, спасибо, – отвечала она. – Я не собираюсь там жить. У меня есть дом.

Несколько часов проведя в бесплодных поисках, Сьюзан медленно, окольными путями, ехала домой. Неподалеку от особняка Блейка располагался квартал многоквартирных домов, прибежище иностранцев и бедняков. Несколько богачей, и среди них Блейк, выстроив особняки на берегу реки, провели к ним собственные улицы, чтобы избежать даже мимолетного соприкосновения с бедняками. По этим чистым широким улицам всегда въезжал и выезжал Банти.

Теперь, оставшись одна, Сьюзан свернула к нагромождению многоэтажек. Ехать здесь приходилось осторожно: местные ребятишки с пронзительными криками играли прямо на мостовой, обращая на автомобили не больше внимания, чем на пролетающих мух. Женщины, высовываясь из окон, орали на детей и вытряхивали засаленное белье; мужчины били баклуши у подъездов, на грязных ступеньках. Блейк ни за что бы и носа сюда не сунул. Сьюзан остановилась у входа в дом. Над входом висела табличка: «Сдается квартира».

– Можно мне зайти и посмотреть квартиру? – обратилась она к симпатичному на вид чумазому мужчине, что прохлаждался у дверей.

– Заходите, мне-то что, – откликнулся он.

Тут же вокруг нее кузнечиками запрыгали мальчишки.

– Присмотреть за вашей машиной, леди?

– Леди, я за ней присмотрю!

– А зачем за ней смотреть? – спросила она.

– Ежели не присмотрим, – лукаво блеснув черными глазами, сообщил один смуглый мальчуган, – как пить дать что-нибудь с ней стрясется!

– Мне дать пятицентовик каждому из десяти или пятьдесят центов на всех? – поинтересовалась она.

Вопрос был серьезный. Мальчишки встали кружком и устроили совещание.

– Отдайте Смайки, – решили они, – а мы уж его заставим поделиться!

Вперед вышел Смайки, бледненький, с тревожными голубыми глазами и дырой на месте переднего зуба.

– Смайки, присмотришь за машиной? – спросила Сьюзан.

Смайки молчал; но его подтолкнули сзади, и он кивнул.

Мужчина с грязным лицом провел ее в дом и дал осмотреть пустую квартиру. В ней было три комнаты – точнее, когда-то одна комната приличных размеров, теперь разгороженная натрое. Высокие потолки с карнизами, резная деревянная обшивка камина, теперь почерневшая, с въевшейся грязью и сажей. Да, здесь Блейк нипочем ее не найдет!

– Не возражаете, если я уберу перегородки? – спросила Сьюзан.

– Да я их сам уберу, мисс, – охотно ответил мужчина. – Я здесь уборщик и заодно мастер на все руки.

– Хотелось бы покрасить стены и пол, – продолжала она.

– И это я могу, – откликнулся он.

– А вымыть окна?

– Это к моей старухе, – ответил он.

– Очень хорошо, – сказала Сьюзан. – Я сниму эту квартиру.

– Тогда я сообщу в контору, – гордо ответил уборщик.

– Когда я смогу въехать? – спросила она.

– Через неделю, – уверенно пообещал он.

Сьюзан спустилась по грязной лестнице. Толпа мальчишек у машины молча, выжидательно уставилась на нее. Сьюзан достала из сумочки пятьдесят центов.

– Спасибо, Смайки, – сказала она.

– Ух ты, и правда! – послышались голоса в толпе. – Точно, пятьдесят! Не соврала!

И мальчишки унеслись вниз по улице, увлекая за собой Смайки, словно пичужку, подхваченную ураганом.

Сьюзан проехала три квартала, свернула за угол и оказалась в тихом четырехугольном дворе, где в числе нескольких богатых семей жили они с Блейком.

* * *

– Дорогая моя, а вы не могли бы работать здесь? – спросил старый мистер Киннерд, когда она приехала к нему в Фейн-Хилл выбирать обещанный мрамор.

– Нет, боюсь, не смогла бы, – ответила Сьюзан. – Здесь очень красиво, но… нет. – В этом отдаленном месте, под добрым взглядом бесцветных глаз отца Блейка? Ни за что.

– Место у меня тихое, – заметил он.

– Да, правда, – мягко ответила она, – здесь чудесно.

В самом деле, здесь стояла глубокая тишина. Зима отступала беззвучно. Прекрасный старый дом, где родился Блейк, покоился в тени огромных деревьев, спящих и умирающих, хоть и готовых вновь зазеленеть. Нет, здесь невозможно работать. Только сидеть в праздности, медленно умирая день за днем, как и все вокруг.

– Хочу, чтобы вы взяли все, что вам понравится, – сказал мистер Киннерд, отпирая дверь склада. – Я вам их пришлю… куда прислать?

Она продиктовала улицу и номер дома.

– Не знаю этого места, – пробормотал он. – Там мастерская?

– Там я устроила себе мастерскую, – ответила Сьюзан.

Она прошлась среди мраморных глыб и, еще понятия не имея, что собирается делать, выбрала себе четыре: две сиенские, одну из Серавеццы и одну бельгийскую черную.

– Это коварный материал, – заметил старый мистер Киннерд, положив на черный бельгийский мрамор пепельно-серую руку. – Коварный, как сама красота. Будьте с ним начеку. – А затем добавил к выбранным ею три блока паросского мрамора.

«Годы моей жизни, запечатленные в камне», – подумала Сьюзан. Глыбы мрамора стояли перед ней, массивные, полные обещаний. Вечные.

– Обязательно покажите мне то, что с ними сделаете, – добавил старик.

Он стоял на фоне открытой двери, бледный, тонкий и стройный, как статуя, – словно олицетворение старости. Чистое искусство, которым можно восхищаться, но нельзя любить. Поддавшись порыву, она протянула ему теплую руку.

– Благодарю вас от всего сердца!

Он быстро коснулся ее пальцами и тут же отдернул ладонь. Пальцы были холодны и на ощупь как пепел.

– Блейк, – спросила она тем же вечером за ужином, – ты помнишь свою мать?

– Нет, – ответил он. – Она умерла, когда мне было два года.

– А твой отец когда-нибудь о ней рассказывал? – продолжала спрашивать она.

– Нет, говорил только, что они были счастливы вместе.

– Он с ней был счастлив или они оба?

Блейк бросил на нее острый взгляд.

– Мне помнится, – проговорил он, – он всегда выражался так: «Я был очень счастлив с твоей матерью». – И выгнул изящную бровь: – А разве это не одно и то же?

Она улыбнулась и покачала головой.

– Да нет, конечно, одно и то же, – возразил он. – Будь ты несчастна, я бы сразу об этом узнал, верно?

– Даже если бы я тебе не говорила? – спросила она.

– Я бы все равно знал, – отмахнулся Блейк.

Сьюзан задумчиво взглянула на него, стараясь проникнуть в его душу. «Нет, – сказала она себе, – он ничего не знает о моем счастье».

Она полагала, что Блейк не заметит в ней ни малейших изменений. Да и никто не смог бы заметить или ощутить разницу – ведь эта разница существует лишь в ней самой. Сьюзан накинула узду на свою любовь. Теперь, когда Блейк идет работать, – она тоже будет работать, а не бездельничать часами, попусту растрачивая жизнь.

Она уже сказала ему, что сняла мастерскую неподалеку. На это Блейк ничего не ответил, однако начал тянуть время по утрам. Прежде, зная, что Сьюзан отправится вместе с ним в его мастерскую и будет смотреть, как он работает, вскакивал с кровати, полный нетерпения, и завтракал не дольше получаса. Теперь же приходил с утра в спальню к Сьюзан и задерживал ее в постели своей любовью.

Сьюзан с трудом сдерживала нетерпение. Она любила Блейка, но в этих утренних ласках видела какую-то извращенность, ребячество. Ночь прошла, наступает новый день – значит, пора за дело.

– Сюзанна, что с тобой такое? – восклицал он. – Ты ко мне переменилась!

– Вовсе нет, Блейк, – ровным голосом отвечала она.

– Тогда почему так торопишься вставать?

Поначалу она отделывалась разными отговорками. Но однажды поняла, что его боится, и сказала напрямик:

– Меня ждет работа.

– О, тогда извини! – сказал Блейк изменившимся голосом и встал с кровати.

Он стоял, завернувшись в халат, глядя на нее сверху вниз. Тонкие губы сжаты, глаза серы, как грифель, а голос, когда она взяла его за руку, холоден как лед.

– Ты же знаешь, я тебя люблю, – сказала она ласково. – Поцелуй меня, Блейк!

Он поцеловал так, словно ударил.

– Никогда больше так со мной не говори! – отрезал он.

– Блейк, ты же меня любишь?! – умоляюще воскликнула она.

– Люблю, – ответил он. – Но оставайся такой, какой я тебя полюбил.

С этим он вышел – и не вернулся, по своему обыкновению, посмотреть, как она одевается. Сьюзан поняла, что Блейк на нее сердит. Встретились они за завтраком; Сьюзан старалась умаслить его голосом и глазами, но Блейк держался с подчеркнутой холодностью. Один раз она протянула к нему руку, но на пути возник Кроун с подносом – руку пришлось убрать.

Сразу после завтрака Блейк поднялся наверх. Сьюзан стояла и смотрела ему вслед. Как ему удается быть сразу и жарким, и таким холодным? Хотелось побежать за ним; но вместо этого она надела пальто и шляпу и вышла на улицу. Банти, ожидавший на тротуаре, прикоснулся к своей фуражке.

– Банти, сегодня я пройдусь пешком, – сказала она.

Ей хотелось дойти до мастерской в одиночестве, а не ехать на машине Блейка. Сьюзан свернула за угол и пошла по улице. В этом городе жили тысячи людей, которых она не знала, но не уставала смотреть на них: смуглые итальянцы, до черноты загорелые греки и белокожие шведы, плотные чехи и славяне с хмуро нависшими бровями. Все глазели на нее, когда она проходила мимо. Со временем, думала Сьюзан, я с ними со всеми познакомлюсь. С ней были приветливы: все здесь знали, что она снимает первый этаж в доме триста двенадцать. Когда грузовик привез сюда из Фейн-Хилл огромные глыбы мрамора, соседи глазели на них с открытыми ртами.

– Камни! – перешептывались друг с другом мальчишки.

– Я скульптор, – объяснила она тем, что стояли возле двери. – Делаю разные вещи из камней.

Что на это ответить, они не знали. Только какой-то малыш протянул: «Ух ты!» – и все разлетелись, словно птичья стайка. Ничто не задерживало их внимания надолго; эта городская детвора стремительно перелетала от одного развлечения к другому. Сирена пожарной машины или скорой помощи, чей-нибудь крик или громкая ругань, полицейский свисток – и их уже нет.

В огромном помещении не было ничего, кроме мрамора, инструментов и одного стула. Сьюзан села, готовясь начать работу. Ничто больше не стояло между ней и ее глубочайшим желанием. Никто не знает, где она. С чувством благодарности Сьюзан огляделась вокруг. Стены блестели свежей краской, окна сияли чистотой. Она встала, обошла все куски мрамора, к каждому прикоснулась. Накануне Сьюзан немало времени провела в магазине, выбирая себе новые инструменты – самые лучшие, самые крепкие, тонкие и точные.

– Возьмите вот это, мисс, – уговаривал ее продавец. – Отличная вещь, можно сказать, последнее слово техники…

Но Сьюзан отодвинула в сторону все, кроме самых простых и прочных орудий.

– Модные штучки мне не понадобятся, – ответила она.

Сьюзан снова села. Пора начинать – но сначала надо понять, над чем она хочет работать. Однако здесь, вдали от Блейка, в месте, где он никогда не бывал и никогда ее не найдет, Сьюзан вдруг обнаружила, что думает только о Блейке. Она не уходит от него – нет, ей хотелось бы оставить все как есть. Но ему придется понять: это возможно, только если она в полной мере останется собой. Они должны быть равными, самодостаточными, должны обращаться друг к другу каждый из своей полноты. Пусть пока Блейк не понимает, как это возможно, – постепенно, день за днем, она ему покажет.

«Я смогу, – твердо сказала она себе. – У меня все получится!»

Мысли обратились к далекому прошлому. В те годы для нее не было ничего невозможного. Стоило о чем-то подумать, сказать себе: «Я этого хочу» – и дело сделано. Она вспоминала себя много лет назад: юную девушку, переполненную энергией, вечно занятую сотней разных дел, ни одно из которых не желала упускать. В те дни она гордо говорила Марку: «Я хочу все!» Теперь же изобилие и разнообразие жизненных целей для нее прояснилось и переплавилось в одну-единственную великую цель: творить. Можно сказать, с Блейком у нее был отпуск, чудесное путешествие на остров любви, – но теперь она вернулась и готова продолжать работу. А что теперь будет означать ее замужество? Этого Сьюзан не знала.

«Быть может, такие женщины, как я, просто не могут оставаться замужем», – подумала она. Дело не в Марке и не в Блейке: это из нее не выходит жена. Какая-то ее часть нуждается в полном одиночестве. Если это правда (а это правда), то перед любым мужчиной, которому она отдается, встает невыполнимая задача… Думая об этом, Сьюзан как никогда преисполнялась чувством острого, болезненного одиночества.

«Блейк, Блейк!» – мысленно взывала она. Как недоставало сейчас его рук, прикосновения, присутствия – чего угодно, лишь бы отогнать страшное понимание, что Сьюзан создана одиночкой.

«Но я никогда не была бы счастлива, если бы не вышла за Марка, не родила детей, если бы не узнала, что значит быть возлюбленной Блейка». Старая история, с легкой грустью подумала она. Она жаждет иметь все – а потом оказывается, что «всего» недостаточно. Сьюзан все же остается собой; а сама она, по своей сути, одинока.

«Что ж, теперь я знаю, кто я, – сказала она себе. – И это не стоит скрывать». Когда умер Марк, начала же она работать на чистой силе воли! И теперь Сьюзан взялась за свои инструменты, перебрала их по очереди: крепкий изящный молоток, резец с тончайшим лезвием. Карандаши и бумага: большие листы она развесила по стенам, карандаши заточила. И снова села, глядя на мраморные глыбы, каждую со своим неповторимым обликом, и думая только о Блейке. Как хотелось бежать назад, к нему, узнать, чем он занят, убедиться, что он все еще здесь! Но она не побежит. Будет и дальше любить Блейка всем сердцем, но не станет ограничивать себя этой любовью. Вместо этого встроит ее в нечто такое, что больше их обоих – и больше самой любви. Не станет больше покоряться ему: ведь часть ее не в силах покориться, как бы этого ни желала. Если не использовать эту часть, она начинает умирать, и смерть ее отравляет Сьюзан, как яд. Пусть ужас, испытанный в родительском доме, станет для нее благотворным напоминанием.

Вернувшись в полдень домой, Сьюзан чувствовала себя усталой и выжатой, но воля ее была бодра. Она готовилась выдержать гнев Блейка. Представляла, как скажет ему напрямик: «Блейк, возможно, мне не следовало выходить за тебя замуж. Но я так устроена, иной быть не могу; тебе придется любить меня такой или не любить вовсе».

Однако Блейк вовсе не сердился. Он вышел из гостиной ей навстречу, улыбаясь с очарованием и пылом первых недель их знакомства.

– Хорошо провела утро, Сюзанна? – спросил он и, не дожидаясь ответа, заторопился дальше: – А у меня утро было чудесное: пришло вдохновение! Похоже, мне полезно на тебя злиться! – Голос его звучал так дружелюбно, что она рассмеялась от облегчения.

– А ты на меня злишься, Блейк?

– Чуть-чуть, – весело ответил он. – Но теперь уже не злюсь. Иди посмотри, что я сделал!

Он подхватил ее под локоть и повел вверх по лестнице. «И чего я боялась, глупая? – думала Сьюзан. – Он тут же обо мне забыл. Ах, как я поработаю завтра!»

Блейк открыл дверь в мастерскую. Посреди комнаты, лицом к двери, застыла на пьедестале терракотовая кошка. Она выгнула спину и сердито шипела, выпустив когти, гневная и неотразимо грациозная.

– О, Блейк! – воскликнула Сьюзан.

– Хороша, правда? – с энтузиазмом спросил он. – Назову ее «Женщина».

Он рассмеялся и прильнул к ней в поцелуе. Все сегодняшнее утро Сьюзан выбросила на ветер из-за мыслей о Блейке – и сейчас, отвечая на долгий поцелуй, пламенно обещала себе, что больше это не повторится.

* * *

Сперва она начала работать над блоком бельгийского мрамора, несмотря на его «коварство», поскольку на следующее утро в мастерскую к ней на цыпочках, бесшумно, как тигрица, вошла огромная негритянка. Открыла дверь и тихо прикрыла за собой. Сьюзан, задумавшаяся в поисках темы для работы, смотрела на нее, как на чудное видение. Женщина была чистой африканкой, без примесей: глянцево-блестящая черная кожа, губы словно рассеченный апельсин, тело огромное и крепкое.

– Вам уборщицу не надо? – поинтересовалась она голосом глубоким и звучным, как пение скрипки. – Я на соседней улице стираю да убираю, а тамошние жильцы почище тутошних.

– Заходите, пожалуйста, – сказала Сьюзан. – Как вас зовут?

– Звать меня Делия, – представилась негритянка. Вошла, уселась на глыбу белого мрамора и рассмеялась, обнажая крупные белые зубы. – Что-что, а камни чистить до сих пор не приходилось! – со смехом объяснила она.

– Откуда вы? – спросила Сьюзан. – Кто вы? Кто были ваши предки?

– Да какие у меня предки! – отмахнулась Делия.

– Вы же откуда-то приехали сюда, – настаивала Сьюзан. – Ваш дед…

– Дедуля-то мой? Жил в одной семье в Виргинии. Говорят, его привезли из-за моря. А папуля мой сбежал на север.

– А вы где родились? – продолжала спрашивать Сьюзан. Как эта африканка сумела избежать прикосновения белых рук к ее первозданной черноте?

– Да прямо тута, в Ню-Ёрке, – весело откликнулась Делия, – тута и живу. Че еще рассказывать-то? Больше и неча. – Она задумалась, что-то припоминая. – Как-то раз выскочила за всамделишного белого ниггера, да тока для меня он оказался чересчур белый. Лупил меня, скотина такая. Уж и не знаю, где он щас, сто лет не видала. Мож, как-нить еще выйду за кого потемнее, тока пока не выходит – ребятня под ногами путается. Шестеро их у меня, самому малому еще и годика нету.

«Ну конечно! Бельгийский мрамор!» – думала Сьюзан, не слушая Делию. Она сидела молча, трепеща от открывшейся ей картины. Эти мощные плавные изгибы, массивные плечи и груди, бедра, подобные горам!..

– Если я заплачу вдвое больше, чем за уборку, – заговорила она, – вы позволите мне вас нарисовать?

– Это как? Просто сидеть, что ль?

– Да, просто сидеть.

– Да ведь я одета хуже некуда, тряпки-то на мне рабочие…

– Одежду всю снимете.

– Это как? Ващще телешом остаться?

– Если не возражаете, – подтвердила Сьюзан.

Делия встала, замотав головой.

– Ну нет, я в жисть свою нагишом перед леди не стояла! – Поразмыслив, она спросила жалобно: – Хоть исподнее можно не снимать?

– Да, конечно, – ответила Сьюзан.

– А дверь запрете?

Сьюзан повернула ключ в замке.

– Вот так еще куда ни шло, – со вздохом сказала Делия. – Деньги-то мне лишними не будут, это точно! Только вы, дамочка, отвернитесь.

Сьюзан отвернула голову.

– Ну и видок у меня, неча сказать! – проговорила Делия у нее за спиной.

Она сидела на глыбе паросского мрамора, сложив руки на огромных голых черных коленях, ссутулившись и повесив голову.

– Как дура сижу, – пробормотала она.

Сьюзан ее не слышала. Она торопливо зарисовывала Делию на больших листах бумаги, которые вчера развесила по мастерской. Сперва карандашами, потом отбросила карандаши и схватила мягкий черный уголь. Делия смотрела во все глаза.

– Неужто я по правде такая? – горестно спросила она. – Ох и разожралась!

– Вы прекрасны! – прошептала Сьюзан. – Прекрасны… прекрасны… – Она задыхалась от волнения. Скорее, скорее изучить ее тело и приниматься за работу!.. Но рисовала Сьюзан несколько часов.

– Че-то в животе урчит, – послышался, словно издалека, голос Делии. – Час-то обеденный.

Сьюзан взглянула на часы. Время давно перевалило за полдень.

– Ох, простите меня! – воскликнула она. Взяла сумочку, достала оттуда наличные. – Вот, – сказала она, – одевайтесь и идите хорошенько пообедайте!

– А убираться-то мне прийти, мэм?

– Да, – ответила Сьюзан. – Завтра. К завтрашнему дню здесь на полу будет очень много мусора!

Оставшись одна, она долго смотрела на рисунки. Потом сняла их со стен, один за другим, и порвала в клочки. Ее жадные до работы руки уже выучили все изгибы этого потрясающего черного тела. Рисунки не нужны: на них всего лишь Делия – а она видит нечто большее. Сьюзан начнет работать прямо в мраморе, нащупывая в нем не только Делию, но сам дух черного рабства – мощную черную женщину, которая, привезенная из Африки, чтобы служить белым господам, сумела впрыснуть в их вены каплю своей черной крови.

В тот самый день Сьюзан начала работу над статуей, которой предстояло прославиться на весь мир, – исполинской черной статуей негритянки, что сидит, расставив ноги, поддерживая руками полные, набухшие груди. С первым ударом молотка по резцу пришло и название: «Черная американка».

…Сьюзан нетерпеливо подняла взгляд. Ничего не разглядишь. Близилась ночь. В комнате уже совсем стемнело; мрак скрыл каменное тело, что было темнее самой тьмы. Сьюзан больше не видела очертаний мрамора – лишь различала их на ощупь. Если бы ночь не прервала ее работу! На миг Сьюзан замерла в сумерках, впивая в себя видение, ощущение этого существа, которое теперь стало ее собственным. Затем сняла халат, надела пальто и шляпу и, словно в тумане, отправилась по улице домой. Плечи у нее ныли, но сердце пело легко и радостно. И эта странная тайная легкость – легкость призвания – была слаще всего на свете. Даже слаще любви.

* * *

Странное дело, думала Сьюзан. Работать на глазах у Блейка или под затуманенным взглядом старого мистера Киннерда для нее невозможно, однако она совсем не возражает, когда посмотреть на ее работу приходят другие. Однажды утром к ней в окно заглянули мальчишки; подойдя ближе, она обнаружила, что они взобрались по узкому карнизу и теперь висят на окне, цепляясь за раму.

– Заходите, если хотите! – позвала она.

Мальчишки гурьбой вошли в мастерскую, шумно сопя, толкаясь и заглядывая друг другу через плечо.

– Я буду работать, а вы можете посмотреть, – сказала Сьюзан.

Мальчишки выстроились у нее за спиной и смотрели. Сьюзан уже освободила из камня голову негритянки; теперь вслед за головой потихоньку обозначались массивные плечи.

– Ух ты, – послышался за спиной сиплый шепот, – черномазая!

– Это на могилу, – сказал другой голос. – Я как-то раз был на кладбище, там целая куча таких каменных ангелов!

– Черномазых ангелов не бывает! – прошипел третий. – Ангелы все белые. Я их видел на представлении в «Радио-сити» под Рождество.

Еще некоторое время слышалось только сопение.

– Ладно, пошли, – прошептал еще кто-то, – тут больше ничего не будет.

Увидев все, что хотели, мальчишки ушли, а Сьюзан с удивлением заметила, что они вовсе ей не мешали. Их взгляды, такие живые и некритичные, не смущали ее и не обескураживали. Даже захотелось запеть вполголоса: «О, это сияние славы моей…» Старинная радость от своего дела росла и крепла, распространялась на все уголки ее существа: так влага летнего ливня проникает до самых потаенных корней жаждущего дерева. Сьюзан не понимала этого чувства, но о нем и не спрашивала. Достаточно и того, что оно есть. Она больше не сомневалась в себе.

* * *

Она охотно поделилась бы своей радостью с Блейком. Когда двое любят друг друга, разве не разделяют все – и прежде всего радость? Но Блейк в эти дни ходил мрачнее тучи: директор известного музея раскритиковал его первую выставку.

– Но милый, – говорила Сьюзан, изумленная его яростью, – ведь многим критикам выставка понравилась!

Наутро после открытия Блейк обложился газетами и за завтраком читал Сьюзан вслух все, что о нем написали. Без всякого смущения повторял броские звучные фразы: «Исключительная, пронзительная легкость», «полное понимание абстрактного», «без сомнения, наш ведущий модернист». Но рецензию в «Таймс» написал старик Джозеф Харт – и, вернувшись домой в самом радужном настроении, Сьюзан застала Блейка в ярости.

– Я на него в суд подам! – кричал он. – Как он смеет называть мои вещи «имитацией искусства»? «Изящные вещицы» – да, конечно, изящные, так и задумано; и что в этом плохого? Старый осел! Хочет, чтобы мы только копировали Микеланджело и греков. Он не понимает, что они для своего времени тоже были модернистами – поэтому и остались в истории! Мы неизбежно интерпретируем собственную эпоху – мы просто не знаем никаких других!

– Что ты, милый! Из-за какого-то одного старика…

– Даже один человек не имеет права быть таким идиотом! И потом, он не просто «какой-то старик». Он влиятелен. И где напечатано – в «Таймс»! – Не в силах усидеть на месте, Блейк начал мерить шагами гостиную. Рот его был сжат в тонкую линию, брови подергивались. – Обязательно подам на него в суд за клевету! – повторил он.

– Блейк, что за глупости! – воскликнула она. – Какое тебе вообще до него дело?

– Но я же знаю, что я прав! – взревел он.

Она думала, он никогда этого не забудет. Блейк дулся целую неделю, потерял аппетит и к еде, и к работе. Наконец, когда ее терпение было уже на исходе, Сьюзан получила письмо из Парижа. В нем говорилось, что Салон отверг ее «Коленопреклоненную».

– Вот мерзавцы, да как у них рука поднялась? – заметил Блейк уже без всякой злобы. И улыбнулся ей.

– Должно быть, сочли, что работа недостаточно хороша, – спокойно ответила Сьюзан, складывая письмо. О «Коленопреклоненной», статуе, изваянной в дни ее первой влюбленности в Блейка, она давно и думать забыла.

– И тебя это не волнует? – с любопытством спросил он.

– Волнует, конечно, – ответила она, – но не настолько, чтобы выбить из колеи. И потом, – добавила она, – для меня «Коленопреклоненная» осталась в прошлом.

– Тогда ладно, – сказал он. – Кстати, это может быть просто политика. Ты ведь иностранка, а французы очень закрытая нация… И потом, Сьюзан, ты ведь женщина, так что не жди…

– Чего? – спокойно спросила она.

– Такого же отношения, как к мужчине, – закончил он и в первый раз за эти дни рассмеялся. – Просто не думай об этом, Сюзанна, – с необычной для себя мягкостью добавил он.

Сьюзан с удивлением отметила про себя, что ее собственная неудача его утешила. Почему – этого она не понимала, да и не старалась понять.

* * *

Пришла весна, и Сьюзан обнаружила, что до сих пор не понимала, что это такое. В деревне о приближении весны возвещает сотня знаков. Снег тает и обращается в бурлящие потоки, зеленеют ивовые прутья, беспрестанно меняется ветер, и из-под слоя палых листьев пробивается первая бледная трава. Но здесь, в Нью-Йорке, вчера еще была зима, а нынче уже весна. В мастерскую Сьюзан приходила каждый день: она уже многих здесь знала. Чумазого уборщика звали Динни Кинг. Однажды зашла с ней поздороваться и миссис Кинг: в каждой руке у нее было по близнецу. Она посидела немного, глядя пустым взглядом на то, как Сьюзан работает, а собравшись уходить, заметила:

– Вот я и Динни говорю: куда как хорошо, когда на все хватает времени! Я бы со своими заботами такое не одолела.

Сьюзан уже познакомилась с Ларри, и с Пьетро, и со Славгой. Смайки иногда болтал с ней и рассказывал, как зовут остальных, указывая на них грязным пальцем:

– Это Конниганы, у них папаша помер. Зовут их Минти и Джим. Джим уже бывал в исправительном! А вон тот – Иззи, с ним мы играем не каждый день, а только когда захотим.

– А он не обижается? – спросила Сьюзан.

– Пусть и этому радуется! – презрительно ответил Смайки. Один, без своих приятелей, он становился довольно-таки дерзким.

Из голосов, доносящихся из окон, из плача и звуков ударов, из врачей и священников, входящих и выходящих из дома, складывались чужие истории. Однажды утром, придя, Сьюзан увидела, что на тротуаре лежит что-то вроде кучи тряпья, а рядом дежурит полицейский и отгоняет толпу любопытных.

– Это старая миссис Брукс с верхнего этажа, – поведал ей юный Микки Кинг. – Все твердила, что однажды возьмет да и прыгнет из окошка, – и глядите-ка, взяла и прыгнула! Круто! Папка мой на нее обозлился, но что ж теперь поделаешь – умерла так умерла.

День стоял чудесный – такой свежий, ясный весенний день; быть может, для седой старушки с переломанными костями это и стало последней каплей.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросила Сьюзан у полицейского.

– Да нет, мэм, чем тут поможешь. Разве только, может, этих чертенят уведете куда подальше? Нашли, понимаешь, себе развлечение!

– Так, все за мной, – громко объявила Сьюзан, – пойдем на угол, и я всех угощу мороженым!

Она возглавила процессию и, пересчитав мальчишек по головам, заплатила за мороженое для каждого. А когда вернулась, на тротуаре было уже пусто и чисто. Полицейский продолжал свой обход, а там, где лежала старая миссис Брукс, теперь сновали прохожие.

Надежно укрытая в гуще этой суетливой жизни, Сьюзан работала спокойно и размеренно, без спешки и без заминок, на долгие часы забывая обо всем остальном. Входила в мастерскую по утрам, а, отложив инструменты, выходила уже в ясный весенний вечер. Порой оборачивалась на стук капель по стеклу; дождь заглушал привычные уличные звуки – но длился недолго, и вот уже снова сияло солнце, а ребятишки радостно шлепали по лужам.

День за днем она стесывала и резала, то отсекая от мрамора крупные обломки, то нежно, словно кистью, обрисовывая линии губ и век, заостренные соски, изгибы коленей и щиколоток. «Черную американку» она закончила в первые дни лета.

Делия, закончив уборку, остановилась перед статуей и расхохоталась, держась за бока.

– Будь я по правде такая, вот был бы ужас! – воскликнула она. – До чего же мне полегчало, когда вы сказали, что эту бабу выдумали из головы! – Тут она остановилась и посерьезнела. – Не дай бог кто увидит и решит, что я не из порядочных!

– Никто не узнает в ней вас, Делия, – согласилась Сьюзан.

– Само собой, не узнает, – отвечала Делия. – Вот и слава те господи!

Теперь Сьюзан понимала, что этой исполинской фигуре предстоит стать лишь первой из многих – и кто знает, сколько всего их будет? Но вокруг нее толпились фигуры и лица. Каждый день она встречала тех, кого стоило запечатлеть в мраморе. Из этого множества Сьюзан выбрала шведку, державшую вместе с мужем ресторанчик. Наемных работников там не было: муж и жена вдвоем готовили, мыли посуду, накрывали на столики, застеленные красно-белой клеенкой. В былые времена они, пожалуй, где-нибудь на Западе шли бы за плугом, запряженным парой быков. Однажды Сьюзан зашла к ним пообедать и, сидя за столом с россыпью домашних закусок, спросила у хозяйки:

– Не позволите ли вы с мужем посидеть здесь и порисовать вас за работой?

– Да на здоровье, – сердечно ответила женщина, – за погляд-то денег не берут, верно, Гус?

– Само собой, – откликнулся он, проходя мимо со стопкой тарелок.

Целых две недели Сьюзан приходила сюда каждый день: наблюдала, рисовала, слушала их разговоры. А затем порвала все свои рисунки и начала сразу набело, из паросского мрамора, фигуры, которые назвала «Американцы с Севера». Эти фигуры были одеты, в старинных шведских костюмах; они переселялись на новую землю и несли с собой все, что смогли захватить из старого мира. Тела их были высоки и крепки, лица суровы, закалены северным ветром.

Как-то раз, спасаясь от уличной жары, заглянул к ней Смайки. Присел на стул, долго разглядывал голову, над которой работала Сьюзан, и вдруг сказал:

– Это же Гус, верно? Очень на него похож, только больше.

Сьюзан кивнула, продолжая бить по камню резцом.

* * *

Все это время Блейк был просто очарователен. Быть может, они немного отдалились друг от друга, но в одном отношении, напротив, сблизились. Дни теперь проводили порознь, зато вечерами им всегда было что обсудить. Когда все моменты жизни проживаешь вместе, говорить особо не о чем. В то время каждый знал, что происходит с другим, и общались они больше прикосновениями и ласками, чем словами. Но значения слов яснее. Так что никакой потери Сьюзан не ощущала – а если и ощущала, то совсем чуть-чуть. Хотя иногда задумывалась, что, возможно, ей стоит пораньше приходить домой.

Однажды вечером она вернулась как обычно; болели натруженные плечи, ныли от долгого стояния ноги, но Сьюзан не замечала усталости. К ней возвращалась прежняя прекрасная форма. Было время, когда Сьюзан чересчур похудела, но сейчас была снова крепка и бодра, в полном расцвете сил. Она взбежала наверх, помылась, скинула уличное платье и надела другое, старое, ржавого оттенка, а затем отправилась искать Блейка. Пожалуй, он немного переменился к ней, пусть Сьюзан этого и не замечала. Теперь не шел к ней, как раньше, сразу, едва она возвращалась домой. Не наливал ей ванну, не расчесывал волосы, не выбирал ей сам платье. Нет, спокойно ждал в гостиной, пока она сама к нему спустится. И сейчас, когда Сьюзан наклонилась его поцеловать, в ответ поцеловал ее быстро и легко. Но ничего этого она не замечала. К тому же Блейк читал книгу о югославской скульптуре. Она присела рядом, взяла его за руку, тоже заглянула в книгу – и так они сидели вдвоем, пока Кроун не возвестил ужин. Сьюзан не задавалась вопросами о чувствах Блейка, зная, что, если снова отдастся ему полностью, он ее поглотит – накалом страсти, бурей эмоций, неустанными притязаниями на ее внимание. Да, они немного охладели друг к другу, но иначе она бы долго не протянула.

Они ужинали вдвоем; Сьюзан сидела тихо и слушала его рассказ о прошедшем дне. Потом вместе поднялись наверх, и Сьюзан внимательно осмотрела его работу, сразу поняв, что он хотел выразить и что ему удалось. Сейчас Блейк работал много и напряженно. Стиль был совсем не ее, но она различала красоту этих четких, летящих, словно проведенных пером линий, раскосых глаз и бровей вразлет, этих формализованных образов, которые он так любил и создавал, казалось, с такой легкостью.

– Это красота математики, выраженная в облике человека, – сказала она как-то раз, и Блейку это понравилось. – Ты в самом деле замечаешь и передаешь нечто очень важное, – тепло добавила она – не потому, что любила Блейка, а потому, что действительно так думала.

Следующей зимой – той же зимой, когда сделал гипсовую фигурку Марсии, – Блейк начал лепить Соню Правалофф, русскую танцовщицу, по которой все с ума сходили. Работал он очень быстро. Всего за месяц закончил Марсию, высокую и тоненькую, со склоненной головой и сцепленными тонкими руками, с коротко стриженными волосами, падающими на узкое личико. В самом деле, это была Марсия – с кошачьим телом, тонким и гибким, вся вдохновение, вся восторг.

Марсия уже перестала интересоваться чем-либо кроме танцев, а познакомившись с Соней на Рождество, неустанно твердила матери:

– Мама, не посылай меня опять в школу! Позволь мне учиться танцевать! Я хочу танцевать по-настоящему, как Соня!

– Соня ничего не знает, – холодно сказал Джон. – Она, может, и читать-то не умеет – ни разу не видел ее с книгой.

– Я тоже не люблю читать, – прикусив пальчик, быстро ответила Марсия. – Мне не нравятся книги, они как мертвые. Мамочка, разреши мне танцевать, пожалуйста, пожалуйста!

– Этому ребенку в самом деле стоит танцевать, – сказала ей Соня.

Она теперь часто заглядывала к ним на ужин, поскольку танцевала не больше трех раз в неделю. Кроме того, Блейк лепил ее портрет в своей пресловутой терракоте, с которой не мог сравниться ни один другой материал, и Соню завораживало, как из-под его пальцев проступает ее облик. То и дело она заглядывала к нему в мастерскую.

Наконец портрет был окончен, и Сьюзан впервые не понравилось то, что сделал Блейк. Она стояла перед летящей фигурой и молчала. Блейк ждал, уверенный, что услышит похвалу.

– Какая чудесная! Правда прелесть? – в восторге воскликнула Соня.

Она сидела на широком диване, подобрав под себя ноги, – в легком белом атласном платье, кажется вся состоящая из одних лишь мускулов.

– Блейк, ты гений! Как же мне нравится, какой ты меня сделал!

Но Сьюзан сказала с беспокойством:

– Что-то с ней не так.

– О чем ты? – спросил Блейк.

Сейчас Сьюзан не помнила, что они муж и жена, что все еще любят друг друга. Не помнила и о том, что она женщина и разговаривает с мужчиной. Она лишь смотрела на фигуру и понимала, что это не Соня. Блейк подчинил Соню собственному стилю и тем лишил ее неповторимой сущности. Не смог выйти за свои границы, чтобы увидеть ее такой, как есть. В первый раз инстинкт его подвел. В этот миг Сьюзан поняла: Блейк всегда будет ограничен самим собой. Какую бы натуру ни выбрал, лепить будет только то, что есть в нем самом. У него узко направленный дар, хоть и изумительно точный.

– Мне кажется, Блейк, – заговорила Сьюзан, – что для Сони не подходит пластический материал. – Она перевела взгляд на Соню. – Посмотри на форму ее головы, на тело. Это не глина, вообще не что-то пластическое. Это камень. Я часто об этом думала. Танец Сони вполне возможно запечатлеть в камне – в целой серии скульптур из мрамора или какого-то иного достаточно твердого камня, например хептонвудского. Ты сделал ее хрупкой, а она совсем не хрупкая: она массивная, мощная, в этой мощи и заключена красота ее танца. Ты сделал ее тоньше, воздушнее, чтобы глина выдержала, но в результате образ утратил силу и пропала самая суть. Это уже не Соня.

Она сразу заметила, что Блейк в ярости.

– Ты помешалась на своем камне, – процедил он, – уже не видишь и не понимаешь ничего, кроме камней! Я всегда верно передаю суть.

– Но Блейк, мне нравятся твои работы! – возразила она.

– Это лучшее, что я сделал, – упрямо объявил он.

– Марсия лучше, – ответила Сьюзан.

Она могла бы смириться, уступить, нежными словами и ласками уговорить его не сердиться – но не сейчас, когда речь шла о работе. В работе для нее не существовало ничего, кроме честности. Соня слушала молча, как-то странно поглядывая на них обоих светло-серебристыми раскосыми глазами на смуглом скуластом лице.

– Вы считаете, это не Соня? – вдруг спросила она у Сьюзан.

– Нет, – ответила Сьюзан. – Она не говорит вашим голосом. Когда в статуе есть жизнь, я всегда как будто ее слышу. Но это просто статуя. Она молчит.

– И все же я отправлю ее в академию, – отрезал Блейк.

– Блейк, за что ты на меня сердишься? – воскликнула Сьюзан.

– Я не сержусь, – ответил он и улыбнулся Соне. – Меня все это просто забавляет.

Перехватив его взгляд, еще горящий гневом, но направленный на Соню, Сьюзан вдруг тоже разозлилась.

– Соня, – сказала она громко и спокойно, – вы не согласитесь мне позировать? Я изваяю вас в мраморе и покажу Блейку, что имею в виду.

– И вы тоже? – воскликнула Соня, расхохотавшись громко, от души, как смеются русские. – Конечно, почему бы и нет? Будет забавно!

– Пойдемте куда-нибудь, – резко сказал Блейк. – Меня тошнит от этого дома.

Они отправились в ночной клуб, где Блейк часто бывал. Он танцевал с Соней, а Сьюзан смотрела, подперев подбородок рукой, забыв обо всем, восхищенная и очарованная красотой их танца. Когда он вернулся к столику и холодно, одним движением бровей, пригласил на танец ее, Сьюзан лишь покачала головой и улыбнулась.

– Лучше еще посмотрю на вас с Соней, – сказала она.

– Вы нам льстите! – широко раскрыв глаза, воскликнула Соня.

– Вовсе нет, – ответил Блейк. – Могу сказать точно: Сюзанна не умеет льстить, она для этого чересчур проста. Не обижайся, милая Сюзанна, но ты ведь у меня просто дурочка!

Он больше не сердился, и Сьюзан была этому рада. И потом, он прав: она в самом деле не умна. Стремительного, острого, гибкого ума, каким отличался Блейк и его друзья, ей недоставало. Мысль Сьюзан рождалась откуда-то из глубин ее существа, из сердца и чрева, созревала там медленно и тайно. Размышления она ощущала почти телесно, как беременная ощущает первые толчки ребенка. Не скоро поток крови доносил созревшую мысль до мозга; и еще больше времени проходило прежде, чем Сьюзан высказывала – если вообще высказывала – то, что жило у нее внутри. Она улыбнулась Блейку.

– Потанцуйте еще, – попросила она. – Вы оба так хороши!

Блейк со смехом встал.

– Ах, Сюзанна! – воскликнул он. – Моя безупречная женушка!.. Идем, Соня!

Они танцевали; и вдруг откуда-то сверху упал луч прожектора, отделив их от всех остальных. Люди узнавали Соню, а Блейк был доволен, что с ней вместе узнают и его. Лицо его было сейчас холодным, неприступным. Он словно никого не видел и не замечал; но Сьюзан, прекрасно изучившая Блейка, понимала, что он видит и подмечает все, что именно поэтому глаза у него полуприкрыты, а красивое лицо лишено всякого выражения. Оркестр негромко заиграл свинг – для Блейка и Сони. Все вокруг смотрели на них. Сьюзан попросила у официанта карандаш, схватила меню и начала зарисовывать их быстрыми, размашистыми движениями, уже представляя, как изобразит Соню в мраморе. Пожалуй, эта статуя войдет в ее «Американскую коллекцию». Сьюзан назовет ее «Русская танцовщица».

Вечером, когда все трое вернулись домой, Сьюзан первой вошла в гостиную и обернулась, удивленная тем, что Блейк и Соня медлят. Она увидела, как в темном холле Блейк привлек Соню к себе и быстро, страстно поцеловал. Сьюзан отвернулась и быстро подошла к огню; а секунду спустя они уже, смеясь, вошли за ней следом.

– Распорядись, чтобы нам принесли выпить, – попросил Блейк.

Камин горел ярко – Кроун растопил его, не жалея поленьев; но Сьюзан совсем не чувствовала тепла. Блейк и Соня!.. И этот поцелуй совсем не взволновал их обоих. Значит, он не первый.

– Да, конечно, – ответила она словно в тумане и позвонила в колокольчик, вызывая слугу, потому что так приказал Блейк. Села на край дивана, протянула руки к огню. Ей было холодно и хотелось согреться. Кроун принес виски с содовой – только два бокала, Сьюзан никогда не пила.

– Кроун, – обратилась она к нему, – мне, пожалуйста, принесите тоже.

– Да, мадам, – с некоторым удивлением ответил тот.

– Очень холодно сегодня, верно? – быстро сказала Сьюзан, обращаясь ко всем.

– А мне нет! – рассмеялась Соня. – Мне всегда жарко! Ах, как спать хочется! – Соня зевнула, прикрыв рот смуглой рукой. – Блейк, отвези меня домой, вот только сначала допью. Сьюзан, так я приду к вам завтра утром, в десять, хорошо? В самом деле, это очень интересно: мой портрет в мраморе! Ведь мрамор вечен. Сама я превращусь в прах, и портрет Блейка разобьется, словно какой-нибудь старый горшок, – а мрамор будет жить!

– Это правда, – ответила Сьюзан.

Нет, никто из них не смущался. Для них это не первый поцелуй.

* * *

У себя в комнате, в постели, она ждала, пока Блейк отвезет Соню в отель и вернется. Появился он очень скоро, без задержки, и присел к ней на кровать. Был таким же естественным, таким же обаятельным, как всегда в три часа утра, и Сьюзан просто не могла спросить его: «Скажи, зачем вам с Соней понадобилось целоваться?»

Если она так спросит, он просто пожмет плечами и посмеется над ней. «Ты же не ревнуешь? – спросит он. – Поцелуй, Сюзанна, ничего не значит. Ты и сама можешь целовать кого пожелаешь».

А если она ответит честно: «Не хочу целоваться ни с кем, кроме тебя, Блейк» – он снова рассмеется. «Тогда поцелуй меня», – скажет он, и она, как всегда, покорится.

Поэтому Сьюзан промолчала. Ей не хотелось его целовать.

* * *

– Знаешь, Сьюзан, Блейк прав, – сказала Соня. Она танцевала, замирая то в одной позе, то в другой, и сыпала отрывистыми репликами. – Ты и вправду очень проста.

– Вот как? – откликнулась Сьюзан. – Что ж, у меня нет времени об этом думать. – Она торопливо зарисовывала одну позу за другой.

– Блейк – он вот такой…

С этими словами Соня принялась танцевать короткими, нервными, обрывистыми шажками. И тело ее каким-то образом передало самую суть Блейка. На миг она словно превратилась в Блейка, оставаясь совершенно на него не похожа. Сьюзан перестала рисовать и только смотрела во все глаза. Зарисовать это было невозможно. Она не понимала, как запечатлеть на бумаге то, что делает Соня. Глядя на нее сейчас, Сьюзан вдруг подумала, что никогда не хотела сделать портрет Блейка. Его невозможно представить в мраморе. В нем есть нечто ускользающее, то, что нельзя схватить и удержать. Но это неопределимое нечто прекрасно передала своими отрывистыми движениями Соня.

– А ты такая… – Соня остановилась, встряхнулась и начала танцевать совсем по-другому: медленно, плавно, немного скованно, используя самые простые движения. – Простая как ребенок: ни тщеславия, ни кокетства. В Блейке есть кокетство, а в Сьюзан нет. Сьюзан печальна, хоть сама не сознает этого. Грустит не о себе, а о том, что жизнь втайне грустна, что все наши радости длятся лишь миг. А грусть длится долго. В основе жизни – скорбь: кто это поймет, тот обретет мир…

Но Сьюзан уже не слушала. Она рисовала углем так быстро, как только могла, в обычной своей манере – резкими жирными черными штрихами. Она никогда не делала эскизов. Даже на бумаге у нее всегда представала массивная трехмерная фигура – такая, какой она станет в мраморе.

– Вот так, – сказала она, – достаточно. Теперь у меня есть то, что нужно.

Соня остановилась, подошла к ней и взглянула на рисунки.

– Ты меня видишь совсем по-другому! – воскликнула она. – Какая же из двух Сонь настоящая? Кому мне верить, Сьюзан или Блейку? Кто я?

Сьюзан не отвечала, да и не слышала. Она в задумчивости обходила свой мрамор и наконец остановилась перед одной округлой глыбой. Все утро Сьюзан и не вспоминала о том, что вчера Блейк поцеловал Соню. По крайней мере, смутную боль, угнездившуюся где-то внутри, едва ли можно было назвать воспоминанием.

* * *

Однако через несколько месяцев, майским утром, об этом безжалостно напомнила Мэри. Сьюзан тогда заканчивала первую из трех фигур Сони, которые должны были образовать круг. Каждая отражала какую-то часть Сони, а вместе они воплощали ее целиком: Соня в гордой и смелой позе, в порыве ввысь; статичная Соня, крепко стоящая на земле, с руками, сложенными на груди; и Соня поникшая, как ива. С такой трудной задачей Сьюзан еще не сталкивалась: ведь пространство, разделяющее три фигуры, здесь было частью целого. Тела не соприкасались, но вырастали из одного основания: одно движение плавно перетекало в другое, а то в третье, и это бесконечное движение связывало их друг с другом. Все линии были просты, даже аскетичны. Сьюзан ваяла не Соню – она ваяла сам танец, отображенный в камне.

Мэри заглянула к ней как-то в полдень.

– Иду обедать, – сообщила она. – Кстати, на следующей неделе отплываю в Париж. Парсдейл и Пур посылают меня туда за новыми идеями. Обычно ездит мисс Блюм, но мне повезло – у нее аппендицит.

Мэри похудела сильнее прежнего, держалась еще увереннее и резче. Достав носовой платок, она смахнула мраморную пыль со стула и села.

– Обедать будешь с Майклом? Давно не видела вас обоих, – заметила Сьюзан. Она, не прерываясь, работала над изгибом воздетой ступни Сони.

– А, Майкл! – ответила Мэри. – Нет, он теперь на меня обиделся.

– Хочешь сказать, вы расстались? – Сьюзан подняла взгляд от Сониной ноги.

– Не понимаю, о чем ты, – ответила Мэри, глядя на свои узкие смуглые руки с винно-красными ногтями. – Как можно расстаться, если мы никогда и не были вместе?

Сьюзан помедлила с ответом.

– Я не знаю как, – сказала она, – потому что вообще ничего толком не знаю о вас двоих. Вы не женитесь друг на друге, но он не женится, а ты не выходишь замуж и ни за кого другого.

– Замуж, замуж! – с гримаской протянула Мэри. Прежняя ее сдержанность и молчаливость теперь испарились, по крайней мере на поверхности. Теперь она говорила много, резко и нервно. – Ты, Сьюзан, всегда была просто одержима замужеством! Почему-то считаешь, что без этого женщина жить не может.

– Без этого в том числе, – мягко ответила Сьюзан.

– Если я когда-нибудь выйду замуж, – отрезала Мэри, – это будет деловое решение. Да, такое возможно. Решу, когда вернусь. Это зависит… от разных вещей.

– Майкл с тобой очень терпелив.

Сьюзан чуть-чуть наметила мышцу: на мраморе не появилось ни черточки, однако в камне, словно в живой плоти, теперь чувствовалось едва заметное напряжение.

– Майкл тут вообще ни при чем, – все тем же ясным, резким, как будто плоским голосом сообщила Мэри. – За него я никогда не выйду. Если выйду замуж, то за Беннифилда Родса.

Сьюзан остановилась и взглянула на сестру.

– Никогда о нем не слышала, – помолчав, сказала она.

– И тем не менее он важная шишка, – ответила Мэри. Она барабанила отполированными ногтями по подлокотнику, сопровождая свои слова негромким сухим стуком. – Основной держатель акций нашей компании.

Сьюзан отложила инструменты и, не вставая с колен, неодобрительно взглянула на Мэри.

– Поэтому ты за него и выходишь? – спросила она.

В первый раз она заметила, что хоть красивые темные глаза Мэри прямо встречают ее взгляд, в этих глазах ничего не отражается. Они беспросветно черны; зрачки теряются в этой черноте.

– Почему я выйду замуж, если вообще выйду, – мое дело, – ответила Мэри.

– Как ты с ним познакомилась?

– Он часто бывает у нас в магазине.

– И сколько ему?

– Еще нет шестидесяти. Да и выглядит моложе.

– Представляю, как злится Майкл, – сказала Сьюзан. Ее охватила тошнота. Неужели в человеческих поступках совсем не осталось порядочности? Куда ушло из сердец все здоровое и светлое? На краткий миг она вспомнила Марка и пожалела о нем.

– С Майклом я всегда была абсолютно честна, – все так же звонко и безжалостно ответила Мэри. – Ничего перед ним не изображала. Дала ему все, что могла. Он знал, что я никогда за него не выйду.

– Но почему, Мэри?

Мэри сняла шляпку, пригладила коротко стриженные волосы и снова надела, немного набекрень. Открыв сумочку, достала пудреницу и напудрила свой прямой нос. Затем убрала все в сумку и защелкнула замок.

– Сьюзан, женщине, которая решится выйти за Майкла, придется распрощаться со всеми прочими своими стремлениями. А сам он ни с чем прощаться не будет. Мне пришлось бы стать каким-то придатком Майкла. А я не хочу. Не собираюсь быть ничьим придатком.

– Притом что его любишь?

– Люблю или не люблю, ответ – нет. Я такого не вынесу. Ты не думаешь, Сьюзан, ты только чувствуешь. Идешь по жизни вслепую, нащупывая путь наугад. Глаза у тебя закрыты и никогда не откроются. А у меня есть мозги, и я их использую. Строю планы на будущее. Чувства ничего не значат, когда речь о реальной жизни. Замужем за Майклом я бы никогда не понимала, сколько у нас осталось денег и чего ждать от завтрашнего дня. Видимо, он что-то унаследует от матери, но пока такое впечатление, что она доживет до ста лет. А живописью много не заработаешь – по крайней мере, тем, что он пишет.

– Но ведь ты могла бы продолжать работать? – заметила Сьюзан. Ей вспомнился Майкл много лет назад – мальчик, что однажды вбежал к ней на чердак и оставил там рисунок: самого себя, скачущего сломя голову к темному лесу.

– Могла бы, но не буду, – ответила Мэри. – После замужества я хочу оставить работу. А если это невозможно, лучше останусь как есть.

Сьюзан снова взяла молоток и резец. Ей хотелось бить по мрамору изо всех сил. Она вдруг очень разозлилась.

– Такие женщины, как ты, – сказала она медленно, – такие, как ты, уже много веков тянут нас назад. Единственная надежда для нас – научиться принимать все, что дает жизнь. – Оставив нежный свод ступни танцовщицы, Сьюзан начала стесывать основание статуи. Она яростно била молотком по камню, и эхо ее громовых ударов отражалось от стен. Однако даже в гневе Сьюзан ни на мгновение не теряла из виду то, что делает. Руки ее так и летали над мрамором, оживленные инстинктом. – Ненавижу женщин, которые думают только об одном: как бы побольше выдоить из мужчины! Посмотри на Люсиль и беднягу Хэла! Она себя считает порядочной женщиной. И не понимает, что выдоила Хэла досуха, что лишила его всякой собственной жизни. Он ничего больше не делает – только поддерживает Люсиль. С утра до ночи вкалывает, чтобы прокормить ее и одеть, потом приходит домой и начинает мыть посуду и укладывать детей в постель, потому что Люсиль устала. Вот и вся его жизнь. А кто такой Хэл на самом деле, на что он способен – никому не известно. Он и сам этого не знает: никогда не было времени выяснить. Нет, Мэри, не выходи за Майкла! Ты ему большое одолжение сделаешь тем, что не выйдешь. Потеряв надежду, он, быть может, забудет тебя и станет тем, кто он есть, – великим художником. Жаль было бы, если бы он жизнь положил на то, чтобы ты могла сидеть дома!

Все это она почти выкрикнула между звучными ударами молота.

А когда ее пламенный молот отгремел, тихим ледяным ручьем прожурчал ответ Мэри:

– Твои теории, Сьюзан, не работают. Никто на свете не может иметь все. Даже ты сама. – Помолчав, она добавила бесстрастно: – Даже Блейка у тебя нет – он теперь с Соней.

Она встала.

– Знаешь, я не собиралась тебе говорить. Вообще-то это не мое дело. Но я знаю об этом с начала зимы. Вообще все в курсе, кроме тебя. Я это говорю, просто чтобы показать, что ты не права. Ты потеряла Блейка. Невозможно иметь все, даже если тебе кажется иначе.

На это ответить было нечего. Мэри выдернула у нее почву из-под ног. У Сьюзан не было больше сил вздымать молоток, бить по резцу, откалывать куски камня. В тишине, остро чувствуя, как вдруг пересохло во рту, она положила инструменты.

– Ты всегда меня ненавидела. Почему? – с трудом выговорила она.

– Я совсем не ненавижу тебя, Сьюзан, – ответила Мэри. Теперь в ее остром как бритва голосе слышалась нотка жалости. – На самом деле мне тебя жаль. Все вокруг понимают Блейка Киннерда лучше, чем ты. Просто удивительно, что вы женаты почти три года – и все еще вместе. В самом деле, для тебя это большой успех! До Сони я ни о ком не слышала, так что…

– В июне будет три года, – еле слышно прошептала Сьюзан.

Солнечным июньским днем три года назад они с Блейком расписались в парижской мэрии. Она почувствовала, что должна выйти за него замуж, – пошла и сделала.

– Майкл как раз недавно мне говорил: мол, невероятно, что вы до сих пор не разбежались. Ты же совершенно не во вкусе Блейка. Ты, Сьюзан, и вправду проста как не знаю кто. Совершенно непохожа на его обычное общество.

Все еще стоя на коленях, Сьюзан глядела на Мэри снизу вверх. Может, она и права. Сьюзан слишком проста – и для Блейка, и вообще для кого бы то ни было. То же самое говорила ей Соня. Только Марк не считал ее простушкой. Но он был еще совсем юным и слишком рано умер. А она и вправду не способна ни понять человеческую изворотливость, ни дать ей отпор. Слишком глубоко погружена в реальность – или, быть может, в мечты.

– Что ж, прощай. – Мэри наклонилась и на миг приложила к щеке Сьюзан холодную смуглую щеку. – И не переживай так. Зато с творчеством у тебя все хорошо. Эта негритянка просто потрясающая – должна признать, Сьюзан, ты растешь над собой.

Сьюзан видела, что Мэри и вправду старается смягчить удар, – но слишком поздно. Она поднялась на ноги.

– Прощай, Мэри, – сказала она. – Прости за все, что я наговорила. Разумеется, ты сама знаешь, что для тебя лучше.

– Вот именно, – ответила Мэри. И вышла, торжествующе улыбаясь крепко сжатыми алыми губами.

Распрощавшись с Мэри, Сьюзан опустилась в кресло, с болезненной ясностью припоминая поцелуй Блейка и Сони. Что означал этот поцелуй, к чему он был и зачем? Этого она не понимала. С какой стати Блейку целовать Соню, если он ее не любит? Это у Сьюзан не укладывалось в голове. Выходит, все-таки любит?

«Придется спросить у него самого», – решила она наконец.

Ничего другого Сьюзан придумать не смогла. Не шпионить же за ним, в самом деле! Не говоря уж обо всем прочем, у нее просто нет времени выяснять, куда и с кем он ходит в течение дня. У нее работа.

Сьюзан взглянула на часы. Хотелось вернуться домой и поговорить с Блейком немедленно. Но сейчас только час дня – его, скорее всего, нет. Блейк редко обедал дома, если не работал, а сейчас он как раз готовил свою следующую выставку. Сьюзан знала: он надеется и ждет, что хотя бы несколько скульптур с этой выставки удастся продать в музей. Она вздохнула и достала из кармана пальто пакет с сэндвичами, который каждое утро торжественно вручал ей Кроун.

– Благодарю вас, Кроун, – всегда говорила она и убирала сэндвичи в карман. Однажды он спросил:

– Не желаете ли, мадам, чтобы вам доставили обед?

Но она, с ужасом вообразив, как помешают ее работе суетящиеся слуги с подносами, поспешно ответила:

– Нет-нет, не надо, сэндвичи меня вполне устраивают.

Она поела, затем подошла к раковине, наклонившись, попила воды из-под крана. На миг остановилась, не зная, что делать дальше, – и, так ничего и не придумав, решила вернуться к работе. Лишь раз замерла, пораженная мыслью: «Как я могу? Это же Соня, ее тело!..» Тряхнула головой – и продолжила. Желание продолжать, закончить то, что начала, сидело в ней куда глубже переживаний из-за Сони. Это была уже не Соня – это была ее работа.

* * *

В столовой за ужином Блейк оживленно рассказывал о том, как сложно было убедить старого Джозефа Харта, что он не просто «лепит куличики». Когда он сделал паузу, Сьюзан спросила:

– Блейк, и это все?

– По-моему, Сюзанна, для одного дня вполне достаточно, – дружелюбно откликнулся он, закончив свой рассказ.

Нынешний Блейк ничем не отличался от себя прежнего. Пока он говорил, Сьюзан не сводила с него глаз и пыталась понять: быть может, все-таки что-то в нем изменилось? Должна же новая любовь оставить на человеке какой-то, пусть самый скромный след! Но взгляд серых глаз Блейка был все так же холоден и ясен, рука, стряхивающая пепел с сигареты, не дрожала, да и поцелуй, которым он приветствовал Сьюзан перед ужином, был ничем не хуже прежних поцелуев. Переодеваясь у себя в комнате, она поборола искушение надеть красное платье с золотом, что блистало и переливалось у нее в шкафу. Но делать что-то такое, что можно расценить как кокетство, показалось ей невыносимо стыдным. Впрочем, не было нужды и назло ему надевать голубое. В конце концов Сьюзан остановилась на простом платье из белого шифона, а длинные волосы, как обычно, зачесала назад и убрала в узел. Блейк ничего об этом не сказал; он был поглощен своими заботами.

– Дело в том, что у меня есть к тебе вопрос, – сказала Сьюзан. Только что подали салат, и на несколько минут они остались одни. Сьюзан торопилась заговорить, пока не появится Кроун.

– Да? – Блейк вопросительно вздернул тонкие черные брови. Ни малейшей тревоги в его голосе не слышалось.

– Сегодня ко мне заходила Мэри, – сказала Сьюзан. – Она рассказала, что у тебя с Соней роман. Блейк, это правда?

Теперь ей удалось его удивить! Он отложил вилку, неторопливо промокнул рот салфеткой.

– С чего Мэри вздумала тебе об этом рассказывать? – поинтересовался он.

Так же негромко и спокойно Сьюзан объяснила:

– Это вышло случайно. Не то что она пришла посплетничать. Уверена, ничего такого говорить она не собиралась. Но я наговорила ей обидных вещей, и она мне так отплатила.

Она ждала, что будет злиться на Блейка, – но сейчас, чувствуя на себе его взгляд, совсем не злилась. Напротив, ее охватило какое-то мертвое безразличие.

– И ты теперь на меня обижена? – поинтересовался он.

– Нет, – ответила она. – Нет, не обижена – но должна знать правду. Не играй со мной, Блейк, просто скажи все как есть.

Как видно, она поставила перед Блейком непосильную задачу. Он надолго задумался, кроша на тарелку хлеб.

– Соня… ну, Соня с кем только не заводила романов! Это часть ее натуры, знаешь ли. Пожалуй, и часть ее искусства.

– Блейк, просто скажи как есть, – повторила она.

– Легко сказать, Сюзанна! – ответил он. – Здесь нет простых ответов. Соня не имеет ни малейшего отношения, например, к тому, что я чувствую к тебе. То, что она меня отчасти… привлекает, не отрицаю. Да и к чему отрицать? Знаешь, я тоже мог бы устраивать сцены из-за того, что, когда мы познакомились, ты работала в мастерской Дэвида Барнса, но ведь не стал. Люди вроде нас с тобой особенные, такими уж созданы. У нас большие потребности. И мы делаем то, что делаем, просто потому, что не можем иначе.

Сьюзан потрясенно уставилась на него.

– Так ты думал, – начала она, – что Дэвид Барнс и я…

Он покачал головой и успокаивающе протянул руку.

– Да нет же, Сюзанна, ничего такого я не думал! Я принял тебя такой, как есть, и сейчас принимаю такой, как есть. Что бы ты ни делала, ты остаешься Сюзанной.

В его голосе и в лице читалось такое спокойствие, что Сьюзан была совсем сбита с толку. Она ухватилась за произнесенную им фразу. Должна же быть где-то истина – настоящая, абсолютная истина!

– Ты хочешь сказать, что не можешь… не любить Соню?

– Сюзанна, милая моя простушка! Забудь ты о Соне. Что я о ней думаю, к нам с тобой не имеет никакого отношения.

– Нет, Блейк, имеет. Все, что ты думаешь, все, что чувствуешь, имеет отношение ко мне.

Ей казалось, что она разыскивает Блейка в густом тумане. Голос слышен, а лица не разглядишь.

– Сюзанна! – В его голосе послышалось нетерпение. – Можно попросить тебя никогда больше не поднимать эту тему?

– То есть ты мне ничего не ответишь?

– Не думаю, что это как-то тебя касается, – холодно и сухо ответил Блейк.

В этот миг он очень напоминал своего отца: такой же бледный, холодный и не то чтобы недобрый – скорее неспособный ощутить никого, кроме себя. «Дорогая, об этом мы больше говорить не будем» – так же сухо, должно быть, объявлял старый мистер Киннерд матери Блейка. И она покорно отвечала: «Хорошо, Артур. Прости». «Ничего страшного», – снисходительно отвечал он. А потом говорил сыну: «С твоей матерью я был очень счастлив». Но она умерла много лет назад, хоть и была гораздо моложе своего мужа. Умерла, когда Блейк был таким маленьким, что теперь совсем ее не помнил. Но, быть может, она успела увидеть в своем маленьком мальчике еще одного старого мистера Киннерда – и жизнь для нее утратила смысл. Ведь ничего больше не осталось…

«Какое же счастье, – беззвучно кричало что-то внутри Сьюзан, – какое счастье, что у меня есть не только Блейк! Не только любовь! Не будь у меня ничего другого…»

Подняв на него прямой, твердый взгляд, она вдруг сказала то, чего совершенно не ожидала:

– Блейк, я не обязана тебе подчиняться.

Казалось, это не ее голос – он исходит от одной из ее статуй.

– Ты знаешь, я смогу жить и без тебя, – произнес этот голос.

– Сюзанна…

– Нет, подожди, пожалуйста. Я не закончила. С Соней можешь поступать, как тебе угодно. Но пока ты не придешь относительно нее к какому-то решению, которое сможешь прямо и ясно изложить, – до тех пор, пожалуйста, оставь меня в покое.

– Сюзанна! – вскричал он. – Что за нелепость!

– Я могла бы спросить Соню, но не стану, – продолжала она, не сводя глаз с его лица. – Ты сам мне скажешь.

– Что я могу тебе сказать? Я не знаю!

– Я подожду.

– Дурацкая, ребяческая ревность! – пробормотал он. – Сюзанна, как ты с такой простотой вообще живешь?

– Да, я простой человек, – согласилась она. – И мне важно, чтобы все было четко и ясно. Моя жизнь должна быть мне понятна. Мне нужно понимать, на чем стою. Я замужем за тобой, ты женат на мне – значит, в нашей жизни нет места ни для кого другого. Вот так я это понимаю. Просто, да.

– Ты женщина, – перебил он.

– Более того, – откликнулась Сьюзан, – работающая женщина.

Произнося эти слова, она видела свою работу, ставшую для нее и свободой, и самовыражением, и убежищем, и опорой. Когда умер Марк, она не умерла с ним вместе – не умрет и теперь.

– Какая же Мэри дура! – сказала она вслух.

– Это уж точно! – согласился Блейк.

– Не поэтому, – отрезала Сьюзан.

Блейк глянул на нее вопросительно. Тут вошел Кроун с чистыми тарелками; разговор пришлось отложить. «Какая же Мэри дура, что хочет бросить работу!» – договорила Сьюзан про себя.

Остаток ужина прошел в молчании. Сьюзан не пренебрегала едой. Хорошее питание, крепкий сон, спокойный ум необходимы ей для работы. На время она забыла обо всем ради любви к Блейку – и этой любовью он едва ее не уничтожил. Но уничтожить горем не сможет. Она сумеет отделить горе от глубин своего существа, от того источника, из которого черпает вдохновение и силы.

Кроун накрыл кофе на террасе, и Блейк вышел туда следом за ней. Перед тем как сесть, вздернул голову и быстро, коротко ее поцеловал. Сьюзан не отшатнулась, не оттолкнула его. Спокойно налила кофе, подала ему чашку – и заметила, как в насмешливо-заинтригованном взгляде мелькнуло торжество победителя.

– По крайней мере, ты по-прежнему позволяешь себя целовать, – заметил он.

Сьюзан повернулась к нему.

– Как хороша сегодня река! – проговорила она.

В самом деле, река выглядела великолепно. Над водой, еще слишком холодной для теплой майской ночи, стелился туман, легкой дымкой поднимался кверху, и сквозь эту дымку мерцали звезды. От этого чудного пейзажа у Сьюзан вдруг сжалось сердце, и слезы навернулись на глаза. Что-то задрожало внутри – предвестник рыданий. Нет, ей не все равно. Она по-прежнему любит Блейка – очень любит.

Она подождала, глядя на окутанный туманом берег, а потом добавила спокойно и твердо:

– Но от того, что сказала сегодня, Блейк, я не отступлю.

* * *

Дэвид Барнс, снова приехавший в Нью-Йорк, осматривал семь ее готовых статуй.

– Что-то совершенно новое, – сказал он наконец. – Не вижу в них никаких следов Франции!

– Это американские скульптуры, – ответила она.

– Сомневаюсь, что вы сами в силах об этом судить, – ответил он. И немного погодя заметил: – Во всяком случае, Блейк на вас не оказал никакого влияния.

– Нет, оказал, – ответила она.

– Не вижу.

– Он сделал меня в большей степени самой собой, – ответила Сьюзан.

Барнс ждал, запустив обе руки в свою спутанную бороду, и она попыталась объяснить:

– Сами знаете, Дэвид, молотком и резцом я владею куда увереннее, чем собственным языком. Но мне кажется, когда мы с Блейком полюбили друг друга, вначале я самозабвенно отдалась ему и в нем потерялась. Целый год совсем ничего не делала. А потом один разговор с отцом заставил меня понять, что я должна снова найти себя – иначе в один ужасный день умру, так и не исполнив то, ради чего появилась на свет. А если так случится, ничто другое будет уже не важно. И я начала работать. Нужно было не впадать в зависимость от Блейка и его стиля, и в процессе я все более и более вырабатывала собственный стиль – бессознательно, на сознательном уровне лишь старалась ни о ком не думать.

– Хм! – проворчал он. – Что ж, теперь-то можно спросить: какого дьявола вы вообще за него вышли?

– Он дал то, чего у меня никогда не было, – ответила Сьюзан.

Вспомнила часы и дни, проведенные в страстной любви, – и губы ее задрожали, а щеки налились жарким румянцем. Дэвид Барнс не сводил с нее пристального взгляда, но она знала, что не должна отворачиваться.

– Он сделал меня женщиной, – добавила она.

Дэвид Барнс отпустил свою бороду.

– Сьюзан, – заговорил он очень мягко, – в первый же день, когда вы вошли ко мне в мастерскую – тогда, в том старом деревенском доме, много лет назад, – я сразу понял, что вы женщина. И прекрасная женщина. Вы знали?

Сьюзан покачала головой.

– Нет, Дэйв. Никогда об этом не думала.

Он сел перед ней на голый пол, скрестив ноги.

– Знаю, что даже не думали, – сказал он, – поэтому ничего вам и не говорил. И после, когда вы были в Париже, а я помогал вам, когда вы приходили ко мне в мастерскую, мог сказать, много раз. Хотел сказать, снова и снова. Но молчал. Было у меня чувство, что ни один мужчина не имеет права… касаться вас только из-за того, что вам случилось родиться женщиной.

– Я никогда об этом не думала, – повторила Сьюзан. – Мне и в голову не приходило…

– Знаю, – ответил он, – но если бы я протянул руку…

Сьюзан покачала головой.

– Нет, Дэвид, не думаю, – мягко ответила она.

Барнс поднялся и присел на подоконник.

– Ладно, неважно, – оборвал он себя. – В общем, руку я не протянул – думаю, хоть это мне зачтется. А Блейк протянул, хоть у него прав на это было не больше, чем у меня. Но он думал о себе – а я о вас.

– Я вам верю, – сказала она.

Дэвид Барнс ответил лишь долгим взглядом.

…Блейк протянул руку, она отдалась ему – и теперь об этом не жалела. Нет, случись всему повториться, она и теперь поступила бы так же, ибо Блейк открыл ей нечто совершенно новое. Не будь его, она не узнала бы в жизни все. Даже сейчас при мысли о нем ее охватывало страстное томление. Наверное, она всегда будет его любить так же глубоко и сильно, как сейчас. Над ее умом он больше не властен, никогда больше их жизни не сольются воедино; но в том глубоком и тесном ущелье, где встречаются тела, в бурном потоке слепой, мучительной страсти она будет любить Блейка, пока бьется сердце. Она сидела молча, размышляя об этом, – а Дэвид Барнс сидел напротив и не сводил с нее глаз, пока она не ощутила, что не может более выносить его взгляд.

– Ладно, вернемся к реальности, – сказал он наконец, уже совсем иным тоном. – Сьюзан, вам пора выставляться. Семь скульптур – конечно, для выставки немного, но можно привезти сюда ту, что вы делали в Париже. Главное – начать! Сразу скажу, легко не будет. То, что вы женщина, сильно повредит вам с самого начала. От женщины критики будут ждать мелких изящных безделушек. Но придется вбить им в головы, что вы делаете не елочные игрушки и не пресс-папье. – Он перевел взгляд на тройную фигуру Сони. – Бог ты мой, сколько труда! – пробормотал он. – А Блейк эту Соню видел?

– Он пока ничего здесь не видел, – ответила Сьюзан.

– Вообще ничего?! – На волосатой физиономии Дэвида Барнса отразилось крайнее изумление.

– Нет, – ответила Сьюзан, – он сейчас занят. Делает собственные вещи, одну за другой. Может быть, это мой просчет: я не сильна в разговорах, так что совсем не рассказывала ему о своей работе.

– Хм! – Он снова запустил свои мозолистые ручищи в бороду. – А любопытно вышло бы, если бы вы выставились вместе! Хотя… нет, не уверен, что хотел бы тогда оказаться в вашей шкуре… Погодите-ка, Сьюзан, вот что мне сейчас пришло в голову: присоединяйтесь к моей выставке – к моим «титанам»! У меня их уже двадцать один, показывать их буду в ноябре, и там найдется место и для ваших. Дэвид Барнс и Сьюзан Гейлорд – не хочу хвастаться, но такое сочетание имен точно сделает вам рекламу!

В порыве благодарности Сьюзан подбежала и сжала его руку. В первый раз она прикасалась к Дэвиду Барнсу; рука его на ощупь напоминала узловатый древесный корень. Он страшно смутился и несколько секунд спустя неловко высвободил руку.

– Не могу выразить, как я вам благодарна, Дэвид, – мягко сказала она. – Ваша доброта трогает мне сердце. Но я работаю одна – и выставляться тоже должна самостоятельно. Не опираясь на ваше имя.

– Но вы ведь ничего в этом деле не смыслите! – Он потер свой огромный плоский нос. – Я-то все это проходил много раз, изучил уже все ходы-выходы. Даже мужчине сложно продраться через эти дебри, а женщине и вовсе невозможно. Вас не примут всерьез. Вся эта болтовня о равенстве ничего не стоит, когда доходит до дела. К тому же художники – самый скверный народ: гнилые, эгоистичные душонки, каждый старается утопить остальных и пройти по головам. Женщине в этом гадюшнике делать нечего. Если она хороша в своем деле, мужчины ее возненавидят: они и друг друга-то поедом едят, а если дорогу переходит баба, это для них личное оскорбление. Стоит заняться чем-то, в чем неизбежно соревнование с мужчинами, – и вы проклянете день, когда родились женщиной.

– А еще говорят, у нас страна рыцарей, – с легкой улыбкой заметила Сьюзан.

– Рыцарство, Сьюзан, – веско ответил Дэвид, – только для прекрасных дам. А они не соревнуются с мужчинами на равных. Да какая из вас, черт возьми, прекрасная дама? Взгляните на свои руки!

Сьюзан опустила взгляд на свои руки. Мозолистые, грязные, с обломанными ногтями. Не так давно Блейк взял ее за руку, посмотрел на нее и, поморщившись, отпустил.

– Как у поденщицы! – сказал он. Сьюзан улыбнулась и промолчала.

– Повезло, что у вас хотя бы волосы вьются, – мрачно заметил Дэвид Барнс, – хотя критиков и это вряд ли с вами примирит.

Сьюзан взглянула на свои семь статуй. Созданные ею люди смотрели на нее в ответ. Все они были живыми; она уже слышала их голоса.

– Я не боюсь, – просто ответила она. – И неважно, что я женщина.

Резким движением Барнс вытащил кепку из кармана.

– За вас-то я не беспокоюсь! – сообщил он, вдруг просияв улыбкой сквозь бороду. – Вы уже прошли через темный лес и вышли на той стороне. Ладно, устраивайте свою выставку. Надеюсь, не станете слишком бушевать, если я приду взглянуть, а потом напечатаю в газетах все, что о вас думаю.

Уже выходя, он вдруг обернулся, просунул голову в дверь и ухмыльнулся ей из-под нависших бровей.

– Знаете, Сьюзан, – сказал он, – провалиться мне на этом месте, но я бы вас сделал следующим своим «титаном», не будь вы женщиной! – Оглушительно расхохотался и ушел, захлопнув за собой дверь.

С улицы раздались мальчишеские вопли. Подойдя к окну, Сьюзан увидела, как Дэвид Барнс с развевающейся бородой, в залихватски надвинутой набекрень кепке шагает по улице. Из карманов у него сыпались монетки; дети бежали за ним, вылетая из подъездов и подворотен, а он шел себе и насвистывал, словно их не замечал.

* * *

Только теперь, когда ее жизнь с Блейком вдруг обратилась в ничто, Сьюзан решилась заговорить с ним о своей работе. «На чем же была основана моя жизнь, – с удивлением и с грустью спрашивала она себя, – если теперь опустела лишь оттого, что ночами я закрываю дверь в спальню?» Но открывать дверь она не собиралась. Блейк так ничего и не сказал о Соне – свои двери он для Сьюзан не открыл.

Однажды, прощаясь с ней в полночь на лестничной площадке, Блейк улыбнулся и заговорил – и, хоть голос его звучал легкомысленно, во взгляде блестел гнев:

– Что все это такое, Сюзанна? Какой-то сексуальный шантаж?

Покачав головой, Сьюзан ответила прямо и без гнева:

– Нет, Блейк. Все очень просто. При мысли о твоем теле мне становится… немного тошно. Только и всего.

Он промолчал; но Сьюзан видела, что такой ответ его потряс. Она уже начала понимать, что с прямотой и простотой Блейк прежде почти не сталкивался и не понимает, как на это отвечать.

– Очаровательное супружеское признание! – сказал он наконец.

На это Сьюзан отвечать не стала. Уже у дверей ее снова остановил голос Блейка:

– Сюзанна, ты хочешь со мной развестись?

– Совсем нет, – тихо ответила она. – Почему ты спрашиваешь?

– Ты меня больше не любишь, – сказал он.

– О нет, люблю! – воскликнула она. – Люблю и всегда буду любить. Но сейчас не могу быть с тобой. Мое сердце отошло от тебя и выжидает. Я не могу его принуждать. Это было бы грешно.

Он долго смотрел на нее, потом обнял длинными узкими ладонями ее лицо и поцеловал меж бровей.

– Доброй ночи, – сказал он и пошел прочь, а Сьюзан вошла к себе и плотно закрыла дверь. Запираться не было нужды: она знала Блейка.

Но что за мысли бродят за непроницаемым взглядом его серых, как море, глаз, она не понимала. Сьюзан не хотела расставаться с Блейком. Она сказала правду: сейчас, пока Сьюзан не понимала, что значит для Блейка Соня, его тело отталкивало ее на физическом уровне. Отдаваться ему телесно, когда их души разделены стеной, – нет, ни за что! В этом было что-то невыносимо грязное.

Как-то раз во время девичьих посиделок, на которых женщины не боятся говорить откровенно и грубо, Трина сказала: «Приходится иногда мужику давать, даже когда тошно от этого. Иначе житья от него не будет. Что делать, хочешь мира в семье – раздвигай ноги». Сейчас, в тишине и прохладе, при свете луны, нерешительно заглядывающей в окно, Сьюзан об этом задумалась. Но нет, она не способна на такое насилие над собой; да и мир – не мир, когда куплен такой ценой. В ней есть нечто драгоценное, составляющее саму ее суть; оно должно остаться нетронутым. Речь не просто о теле. Это та энергия, что направляет ее сознание и придает точность движениям рук во время работы. Никому, даже Блейку, не позволено поставить заслон этой энергии: это поток ее жизни, если его остановить – остановится все и сама она умрет заживо. Тогда-то, лежа без сна в просторной тихой спальне, Сьюзан и надумала открыть Блейку путь к себе через другую дверь, раз уж дверь страсти пока закрыта.

Ей пришло в голову: она ведь никогда не открывала Блейку эту часть себя. Быть может, если сделать это сейчас, они смогут соединиться по-новому. На рассвете она решила рассказать ему о своих семи статуях и спросить совета, как их лучше выставлять. Пожалуй, это ему понравится. Да, в этой глубочайшей области своей жизни она готова ничего больше от него не скрывать. Довольно она прятала себя – пора с этим покончить. Приняв такое решение, Сьюзан почувствовала себя счастливее и с облегчением уснула.

И наутро оказалось совсем не сложно сказать:

– Блейк, не хочешь ли съездить посмотреть на то, что я сделала?

Блейк в светло-сером костюме был, как всегда, хорош собой и элегантен. В столовой уже накрыли завтрак; Кроун вносил глазированные фрукты и кофе. Сьюзан надела серебристо-белое домашнее платье, которое Блейку нравилось. На салфетке лежало письмо от Джона из летнего лагеря. Она была бодра и полна надежд, так что заговорила без долгих предисловий.

Блейк сегодня пришел в столовую раньше нее; при ее появлении он поднялся с места, а затем снова сел. Теперь же поднял на нее взгляд.

– Разумеется, хочу, – ответил он. И, секунду помолчав, добавил: – Мне часто хотелось спросить тебя, Сюзанна, над чем ты работаешь, но ты ведь у нас такая независимая!

Он улыбался, но в голосе Сьюзан различила раздражение. Или, может быть, ей просто так показалось.

– Я не знала, что ты об этом думал! – воскликнула она. – Ждала, пока ты сам заговоришь.

– Но почему? Я-то тебе показываю все свои работы!

Сьюзан взглянула на него. Что, если она и вправду слишком дурно думала о Блейке?

– Не знаю, – ответила она наконец. – Мне казалось, что эту часть моей жизни лучше держать от тебя подальше. Может быть, я считала, что тебе не понравится. Или, может быть, это оттого, что я женщина, – размышляла она вслух, – поэтому я чувствовала необходимость что-то доказать. Сначала сделать нечто серьезное и только потом говорить об этом. Честно, Блейк, не знаю. Я не думаю о том, почему делаю то или другое. Просто чувствую, что надо так, и делаю – вот и все.

– Вот это в тебе и пугает, – негромко заметил он.

– Пугает?

– Да. То, что тебя невозможно понять и предсказать.

– Кажется, я не понимаю, о чем ты, – сказала она.

– Вот о чем: ты мыслишь не так, как прочие, и это отделяет тебя от всех остальных. Не так-то легко с тобой сблизиться, Сюзанна. Знаешь, что почти все мои друзья тебя боятся?

– Боятся?! – изумленно переспросила она. – Но почему, Блейк?

– Сидишь, молчишь, наблюдаешь за ними… Им кажется, что ты мнишь о себе невесть что, а их осуждаешь.

– Но… но это же совсем не так! – Голос у нее задрожал, к глазам подступили слезы. – Я просто всегда наблюдаю за людьми, сама того не замечая, – так уж я устроена.

Они перекидывались упреками, как чужие, и это было нестерпимо. Слезы, долго сдерживаемые, хлынули по щекам.

– Не говори, что и ты меня не понимаешь! – прошептала она.

Но он, не поднимая глаз, не видя, что Сьюзан плачет, запустил новую стрелу:

– Разве женщинам не нравится быть таинственными и непонятными?

Сейчас Сьюзан снова ощущала безнадежное одиночество. Как она далека и от Блейка, и от всего мира! День за днем работает над изображениями людей – но живые люди от нее ускользают. До сих пор у нее не было времени завести друзей, начать с кем-то общаться. Даже собственных детей она видит изредка, урывками. А теперь и от Блейка закрывается на ночь. Затуманенными от слез глазами она смотрела на Блейка – но он на другом конце стола казался далеким, почти неразличимым.

– Блейк, поговори со мной! – взмолилась она. – Скажи мне что-то настоящее!

Заговори он с ней сейчас по-настоящему – она бросилась бы к нему, упала перед ним на колени, обвила руками, воскликнула бы: «К черту Соню, к черту все, ничего не важно, только будь со мной! Я не могу одна!»

Но он поднял взгляд и ответил все с той же улыбкой:

– Что тебе сказать, Сюзанна? Что ты прекрасно выглядишь сегодня утром? Но ты всегда прекрасна, и я так часто об этом говорю, что… Лучше ешь свой завтрак, а после завтрака поедем смотреть твои чудесные работы.

Он опустил пальцы в чашу с водой, где плавали несколько розовых лепестков, и промокнул накрахмаленной льняной салфеткой. Появился Кроун с почками и беконом, и Блейк принялся есть с неизменным аппетитом. Он всегда любил поесть, но не терял прирожденной стройности.

– Наконец-то, – с чувством сказал он, – нашелся кто-то, кто умеет готовить почки на вертеле!

– Очень рада, – ответила Сьюзан.

Это она потратила немало драгоценных часов на поиск кухарки, поскольку почки на вертеле – любимое блюдо Блейка – здешний повар готовил не так, как ему нравилось. Помощь пришла с неожиданной стороны. Джейн с обычным своим мрачным видом сказала:

– Да ежели пожелаете, мэм, я буду каждое утро спускаться на кухню и жарить ему эти почки, по которым он так с ума сходит. Только объясните всем там, внизу, что я занимаюсь только этим!

– Спасибо, Джейн, вы всегда так меня выручаете! – воскликнула Сьюзан. А Джейн ответила загадочно:

– Погодите, недалеко уже времечко, когда я вам понадоблюсь всерьез…

– Так мы идем? – спросил Блейк.

Сьюзан немедленно встала, ощутив, что колени слегка дрожат. «Я его не боюсь», – напомнила она себе, а вслух сказала:

– Пойду переоденусь в уличное.

Они сели в автомобиль, и Банти торжественно проехал четыре квартала до мастерской. Так Сьюзан сама привезла Блейка в место, которое до сих пор от него скрывала.

– Сюзанна! – воскликнул Блейк, выходя из машины. – Но здесь так грязно… и шумно…

– На самом деле очень приятное место, – поспешно ответила она. – Главное, что внутри просторно.

Она первой взбежала по лестнице и отперла дверь. Но когда Блейк вошел, когда начал осматриваться, снова задрожала.

– Присядь, Блейк, милый, – попросила она, – а я сяду сюда, на подлокотник.

Он сел; она устроилась рядом и ждала с сильно бьющимся сердцем. Показывая свои статуи Дэвиду Барнсу, она была вполне в себе уверена, но теперь, под прищуренным взглядом Блейка, уже не знала, что думать. Они начали казаться ей скованными, тяжелыми, неуклюжими. Не скульптуры, а слегка обработанные каменные глыбы! Даже мысленно сравнивая их с тонкими, изящными работами Блейка, Сьюзан стыдилась их грубости.

– Знаешь, я… ошеломлен, – сказал наконец Блейк. – Сюзанна, это потрясающе! Когда ты все это успела?

– Работала почти каждый день, – ответила она.

– Я не ожидал от тебя таких крупных форм… – продолжал Блейк. Встал, прошелся между статуями. Сьюзан казалось, что они, как и она сама, следят за каждым его шагом, – но ни одна из них не дрогнула, не отступила.

– Разумеется, в них есть определенная простота… – начал Блейк, но не закончил. Снаружи взвыла пожарная сирена, следом послышались вопли детворы. Казалось, весь старый дом сотрясся от шума. Лишь мраморные фигуры не шелохнулись.

– Идею я понимаю, – снова заговорил Блейк, наклоняясь к пьедесталам и читая названия. – То, из чего выросла Америка. Корни, почва, составные части – что-то такое.

– Да, что-то в этом роде, – ответила Сьюзан. – Но это скорее чувство, чем идея.

Перед тройной Соней Блейк задержался надолго.

– А-а, – сказал он очень тихо, – ты ее видишь так – что-то вроде крестьянки. Я в ней вижу совсем другое.

– Она и есть крестьянка, – ответила Сьюзан. – Ее отец занимался сельским хозяйством в Хорватии, среди татар.

– А она это видела? – спросил Блейк.

– Пока нет, я ведь еще не закончила, – ответила Сьюзан. – Она приходила сюда только позировать.

– Да, – ответил он, – об этом она мне рассказывала.

С того вечера, когда у них был разговор о ней, в доме Соня больше не появлялась. Но Сьюзан, разумеется, понимала, что они видятся; и сейчас Блейк говорил об этом небрежно, словно не видя нужды ничего скрывать.

– У тебя все в мраморе? – спросил он.

– Да, – ответила она. А потом сказала: – Знаю, ты не любишь камень, но это мой материал.

Блейк не сводил глаз с мускулистого обнаженного тела Сони, и для Сьюзан это вдруг стало невыносимо.

– А моя чернокожая тебе нравится? – спросила она, и он повернулся.

– Да, – ответил он, – хороша. – И добавил, словно с удивлением: – Она в самом деле очень хороша, Сюзанна!

«Чему же ты удивляешься?» – хотелось крикнуть ей, но вслух она ответила только:

– Да, мне тоже нравится.

Дальше Блейк сделался очень предупредителен. Подробно рассказал ей, как подготовить выставку, дал имена и адреса и даже сказал:

– Сюзанна, может быть, мне всем этим заняться? Так сказать, приготовить стези твои?

Но она покачала головой.

– Мне это будет в радость. Хочу сама сделать все, от начала до конца. Ты не возражаешь, если я использую девичью фамилию?

– С чего бы? – ответил он.

У дверей он ласково поцеловал ее и сказал:

– Сюзанна, все это просто поразительно хорошо… по-своему. Хотя, конечно, это не модернизм.

– Это то, что я вижу, – ответила она. – И не думаю о том, как это назвать.

– Да, – согласился он, внимательно глядя на нее, – ты действительно об этом не думаешь. Работаешь не головой, а чем-то другим – не понимаю чем. Это инстинктивная работа – то есть в каком-то смысле незавершенная. Ты делаешь наброски?

– Да, но потом все рву и работаю без них.

– Хм, – проговорил он. – Очень немногие на такое способны… – Сьюзан не совсем поняла, включает ли он ее в число этих «немногих». Блейк наклонился и поцеловал ее. – До свиданья, Сюзанна.

И ушел. Хотя нет: остановился у дверей, и в лице его промелькнула какая-то новая мысль.

– Пообедай со мной сегодня! – предложил он вдруг.

Уже много месяцев они не обедали вместе. Так сложилось как-то само собой, вместе с раздельным сном. Сьюзан поколебалась, взглянула на него. Она хотела провести сегодняшний день со своими статуями: еще раз их осмотреть, убедиться, что ничего не упустила. Если бы верила, что его приглашение сделано из любви, – не колебалась бы ни секунды. Но по блеску глаз Блейка, по тонкой улыбке скорее было похоже, что он задумал какую-то шутку, быть может жестокую. Однако Сьюзан отмела сомнения. В причудах ей с ним не тягаться; не стоит даже пытаться его понять.

– Хорошо, – спокойно ответила она. – Где? Дома?

– Нет, в Femme d'Or[16], – ответил он, а затем спросил быстро: – Не возражаешь, если и Соня придет?

Они смотрели друг на друга. Теперь уже не было сомнений, что в глазах у Блейка пляшут лукавые огоньки.

– Вообще-то возражаю, – сказала Сьюзан.

– Да ладно тебе, это всего один раз! – принялся уговаривать он. – Ты должна прийти. Больше Соня здесь не появится. На следующей неделе она уезжает в Россию и следующей зимой останется в Москве. – Подойдя к Сьюзан, он неожиданно и сильно сжал ее плечо, а затем вышел.

При Блейке статуи притихли и помалкивали; но теперь, когда он ушел, Сьюзан выбросила из головы и его, и Соню и сосредоточилась только на них. Этому она научилась давно – много лет назад, когда умер Марк, – но лишь недавно овладела этим искусством в совершенстве. Теперь ее воля была почти всесильна.

У Блейка работа полностью зависела от настроения. То он трудился как одержимый, то никак не мог «настроиться».

– Боже, я никогда больше не смогу работать! – стонал он в отчаянии. Заставить себя заниматься чем-то «через не могу» у него не получалось.

Но Сьюзан умела вызывать в себе нужное настроение по собственной воле, словно нажимала кнопку на пульте управления гигантским генератором. Дальше все шло само, но первый момент – миг, когда протягиваешь руку и нажимаешь на кнопку, – требовал чистого усилия воли. Это чем-то напоминало наркоз: и здесь существовал переломный момент, когда требовалось покориться – только не сну, а мощному потоку, который подхватывал ее и нес вперед, отметая все лишнее…

Сьюзан полировала и шлифовала статуи, однако не слишком тонко: ее работы должны оставаться не гладкими, а шероховатыми, в этом их суть. Ее фигуры вырастали из грубого, необработанного камня или отделялись от высоких мраморных скал. Сьюзан работала, забыв о времени; а когда вспомнила и взглянула на часы, идти на обед было уже поздно.

«Не стоит мне сейчас встречаться с Соней», – была ее первая мысль, вместе с благодарным взглядом на каменных людей, заставивших ее забыть обо всем на свете. Она продолжила работу, с облегчением, хоть и с некоторыми угрызениями совести. Что подумает Блейк? Да не все ли равно? Быть может, он планировал какую-то мелодраматическую сцену. Блейк вообще не чужд мелодраме. Умеет рыдать как ребенок – оттого что в работе что-то не выходит или просто от усталости. Сама Сьюзан редко плакала, рыдающих мужчин тоже видела нечасто, так что в первый раз перепугалась. Но потом поняла, что эти рыдания ничего не значат – точь-в-точь как отчаянные вопли ребенка, которому не дали игрушку по первому требованию. Блейк просто совсем не умеет терпеть. Так что, когда он лил слезы, она просто давала ему выплакаться: не утешала, а со временем перестала и жалеть.

– Сюзанна, можно подумать, что тебе все равно! – воскликнул он однажды.

– Но ведь от слез тебе становится легче, – заметила она.

Блейк тут же перестал рыдать и вскричал гневно:

– Какая же ты бесчувственная!

– Вовсе нет, – твердо ответила она, – просто не позволяю чувствам играть собою.

Она научилась не поддаваться этим эмоциональным бурям, понимая, что для Блейка они проходят без следа, словно летние грозы. Но сама Сьюзан была иной. Буря способна потрясти ее до корней, выворотить из почвы – и, зная об этом, она была настороже и не позволяла себя разрушать. «Если сегодня, когда вернусь домой, он будет на меня сердиться, – думала она сейчас, – просто скажу правду: заработалась и забыла о времени. И пусть бушует сколько хочет – отвечать не стану».

Вдруг отворилась дверь. Сьюзан обернулась и увидела Соню в белом платье из плотного шелка. Соня стояла улыбаясь, и светлые глаза ее под белой шляпкой отливали зеленью.

– Можно войти? – спросила она.

– Входи, – ответила Сьюзан. – Я как раз вспомнила, что Блейк приглашал меня с вами пообедать, а я не пришла, и без всякой основательной причины – просто забыла.

Соня медленно приблизилась к ней.

– Забыла? Дай взглянуть тебе в глаза!.. Да, ты говоришь правду. Действительно забыла. Сьюзан, найдется ли в целом свете еще хоть одна женщина, способная забыть, что ее муж сегодня обедает со мной?

Сьюзан молча смотрела на Соню, пытаясь ощутить ее и понять. Пожалуй, она готова была не винить Блейка – или признать, что он не так уж виноват. Нужно быть совсем уж одержимым, чтобы не заметить обаятельную улыбку Сони, ее выразительное скуластое лицо, уверенные, четкие движения крепко сбитого тела. А если кто-то здесь и одержим своим делом – это не Блейк.

– Не хотела уезжать, не повидавшись с тобой, Сьюзан, – продолжала Соня своим глубоким, бархатным, словно позолоченным голосом. – Знаю, что обо мне с Блейком ты думаешь много всякого. Много раз я хотела прийти и поговорить с тобой, но… не пришла.

Что кроется в глазах этой женщины? Сьюзан мучительно в них вглядывалась. Соня подошла к своему портрету и остановилась перед ним. Протянув мускулистую руку, погладила себя по мраморной щеке.

– Ты изобразила меня в трех лицах. Но этого недостаточно. Лиц гораздо больше. И одно говорило мне: «Иди и во всем признайся Сьюзан…», другое: «Но ведь вы с Блейком даете друг другу то, что необходимо вам обоим!» Еще одному Блейк говорил: «Соня, я ничего не отнимаю у Сьюзан. Сьюзан все понимает». Так что…

Она пожала плечами, улыбнулась и положила руки на плечи своим каменным двойникам.

– Вы с Блейком все еще любите друг друга? – спросила Сьюзан.

– А что говорит Блейк? – поинтересовалась Соня, не глядя на нее.

– Ни да ни нет, – ответила Сьюзан.

– Я скажу: и да и нет, – произнесла Соня. Бросила на Сьюзан быстрый взгляд и вдруг расхохоталась своим чистосердечным русским смехом. – Впрочем, не буду тебя смущать. Что бы ни было между мною и Блейком, с этим покончено. Я уезжаю домой на год или на два, не меньше. Когда вернусь – буду уже другим человеком. Я никогда не остаюсь прежней. Каждый год я другая. Обещаю! Я даже волосы перекрашу.

– Но глаза останутся, – заметила Сьюзан.

Она ощущала в Соне нечто родственное Блейку, но не ребяческое – скорее дикое, эльфийское. Должно быть, это называют «темпераментом». Но Сьюзан другая. Никогда она не смогла бы творить как они: в неверных вспышках гнева, страсти, прозрений и предательств. Созданные ею люди вырастали из глубин ее существа и стояли на прочном, как камень, основании. Все в ее жизни так или иначе исходило из этого основания; из этого же твердого камня бил и вечный родник творческой энергии. Этот родник не требовалось ни пробуждать вином, ни подпитывать любовью, как постоянно поступал Блейк – Блейк, и Соня, и все их окружение. Для вдохновения Сьюзан не требовалось ничего, кроме удовлетворения простейших базовых потребностей: еда, сон, самое простое взаимодействие с другими – и время, дающее возможность обдумывать и творить. Все это она поняла сейчас – и так же ясно поняла, что не хочет больше ничего знать о Соне и Блейке. Это осталось в прошлом.

– Сьюзан, не оглядывайся ни на что! Иди своей дорогой! – возбужденно и страстно говорила ей Соня.

– Так и сделаю, – ответила Сьюзан. – В сущности, уже так делаю.

Взгляд Сони заблестел смехом.

– Ах, Сьюзан! – воскликнула она. – Прощай, милая Сьюзан! Помни, эта Соня никогда уже к вам не вернется!

Она расцеловала Сьюзан в обе щеки теплыми мягкими губами.

– Ты всегда будешь одна, потому что ни на кого не похожа, – но тебе никогда не будет одиноко, – сказала она на прощание.

И, уже уходя, помахала рукой с порога.

– Прощения не прошу, – бросила она. – Я ведь не нанесла тебе вреда!

Она ушла. А Сьюзан стояла посреди мастерской, слушая, как эхом отражаются от стен роковые слова, преследующие ее всю жизнь: «Ни на кого не похожа». Теперь она с ними не спорила. И не страшилась. Это правда. Посидев немного и отдохнув, она надела шляпу и вышла на улицу.

– Здрасте, мисс Гейлорд! – закричали вразнобой мальчишки.

Был первый по-настоящему жаркий день; из включенного гидранта била струя воды и рассыпалась на дюжину мелких струек. Большой Билл, полисмен, дежуривший рядом, притронулся к своей фуражке.

– В кои-то веки вымоются! – с ухмылкой заметил он.

– Я им сейчас завидую! – ответила Сьюзан и улыбнулась.

Все это были ее друзья. Друзей всегда было много, но ничье существование не сплеталось неразрывно с ее собственным. Бывают на свете деревья, чьи корни раскидываются вширь и проникают вглубь намного дальше, чем у других; такое дерево дает приют птицам и тень усталым путникам, но всегда стоит одиноко.

Сьюзан пошла прямо домой. Позвала из холла: «Блейк!» – но не получила ответа.

Рассказывать ему, что забыла об обеде, оказалось незачем – сам он об этом не заговаривал. Молчал весь вечер: немного почитал, потом просто сидел, ничего не делая. Видя, что он неспокоен, Сьюзан спросила мягко:

– Блейк, ты будешь сильно скучать по Соне?

Он покосился на нее.

– Я? Я о ней и не думал.

– Тогда почему так грустишь? – спросила она.

– Не знаю, – ответил он. – Что-то весь день не по себе. Чертова хандра! Такое ощущение, словно никогда больше не смогу работать.

– Сможешь, – ответила она. – С тобой и раньше такое бывало, но ты всегда возвращался к работе.

– Нет, такого еще не было, – возразил он. – Никогда я себя не чувствовал настолько… пустым.

Он бросился на диван и закрыл глаза. Лицо превратилось в застывшую маску скорби. Сьюзан смотрела, завороженная его красотой; но это зрелище больше ее не трогало. Мрамор такому лицу не подойдет, думала она; но, может быть, слоновая кость?..

Блейк открыл глаза.

– Иди сюда, – приказал он. Сьюзан подошла; он потянул ее на диван и положил голову ей на колени. Она обняла его – и ощутила, как он беззвучно плачет.

– Все-все, милый, не надо, все хорошо, – успокаивала она его, но сама оставалась спокойной.

Чего недоставало Блейку – она не понимала; должно быть, не понимал и он сам, иначе не стал бы это от нее скрывать. Он плакал, подхваченный потоком беспричинной тоски; а она прижимала его к себе, терпеливо ожидая, пока он придет в себя – и, быть может, даже вернется к ней. Блейк по-прежнему был ей дорог, но она уже в нем не нуждалась. Если он когда-нибудь к ней вернется, думала Сьюзан, им придется полюбить друг друга заново – той любовью, что растет не из нужды.

* * *

Разумеется, он вернется! Все лето Сьюзан плодотворно работала, планировала выставку, готовилась к ее открытию в начале осени – и ждала Блейка.

– Лучший месяц для новичков – ноябрь, – сказал ей Джозеф Харт. Сьюзан пришла к нему в особняк из бурого песчаника, потому что это ей посоветовал Дэвид Барнс.

– Я рассказал ему о вас, – сказал он, – и теперь он хочет на вас взглянуть. Стоит пойти – нечасто старикан выражает такие желания!

Однако, когда она вошла в гостиную к Джозефу Харту, он сделал вид, что о ней не помнит.

– Никогда о вас не слышал, – коротко ответил он, когда она представилась.

Дом Харта представлял собой настоящий художественный музей. Поначалу Сьюзан ничего не могла толком разглядеть.

Со всех сторон смотрели на нее смуглые фламандские лица в позолоченных рамах пополам с бледными американскими пейзажами. И вдруг в дальнем конце комнаты она заметила мустангов Майкла. Это был длинный горизонтальный холст, на него удачно падал свет. Девять серебристо-белых лошадей, освещенных луной, неслись по ночной пустыне, а впереди быстрее всех летел их вороной вожак.

– Не видел ни одной из ваших работ, – говорил тем временем Джозеф Харт.

– Знаю, что не видели, – ответила Сьюзан, – но еще увидите.

– Если это очередные новомодные выкрутасы, то даже и смотреть не хочу! – отрезал он.

Все дилеры и директора галерей говорили ей в один голос: «Если сумеете привлечь на свою сторону старого Джозефа Харта…»

– На тех лошадей смотрите? – спросил он.

– Да, – ответила она.

– Это Майкл Берри, – сказал он. – Самый неровный молодой художник на свете, вот что я о нем скажу. Иногда делает что-то вроде этого: чистый цвет, чистая форма, чистая красота. А потом как с цепи срывается и начинает гнать халтуру: какие-то голые женщины на скалах – полная ерунда.

Сьюзан промолчала. Она не сводила глаз с мустангов, мчащихся через пустыню, своевольных и неукротимых.

– С каким материалом работаете? – поинтересовался он. – Не с глиной, надеюсь.

– С мрамором, – ответила она и добавила: – И есть одна скульптурная группа в бронзе.

– Где стоит? – быстро спросил он.

– В Мемориальной больнице Халфреда.

– Так это ваша?

– Да. Первая моя настоящая работа.

Он взял в руки бокал вина, которое приказал подать, едва она вошла, и молча его выпил.

– Жаль, что вы женщина, – сказал он наконец.

– Нет, не жаль, – ответила она. – Теперь это уже неважно.

– Еще как важно, сами увидите! – возразил он. – Вы нигде не сможете занять призовые места – разве что и вправду будете лучше всех.

– Я не ради призов работаю, – ответила она.

Харт промолчал. Однако, выцедив еще бокал вина, налитого из изящной бутылки красного стекла, порылся у себя в карманах, достал визитку и что-то на ней написал.

– Отнесете человеку по фамилии Джелвикс, – приказал он, – по адресу, который здесь написан. Скажете, я вас прислал.

– Спасибо! – поблагодарила она, но он уже повернулся к ней спиной.

Долгое мгновение Сьюзан стояла в одиночестве, глядя на картину Майкла, затем повернулась и пошла прочь.

«Обязательно скажу Майклу, что ее видела, – думала она. – И скажу, что она прекрасна».

О Джозефе Харте она уже не вспоминала.

* * *

Галерея была небольшая и очень простенькая. Все свои скульптуры Сьюзан перевезла сюда; в последний момент прибыла из Парижа даже «Коленопреклоненная».

Вдвоем с Блейком они ее распаковали.

– А, отверженная! – воскликнул Блейк, сорвав со статуи мешковину.

Сьюзан смотрела на свою работу критическим взглядом.

– Разумеется, ее не захотели брать, – сказала она. – И понятно почему. Хорошего в ней и вправду немного. Вообще в Париже я вряд ли могла сделать что-то хорошее. В то время я не понимала, чего хочу.

– Раз так, может, вынесем ее на помойку? – поинтересовался Блейк.

– Нет, пусть стоит, – ответила Сьюзан. – В конце концов, она моя.

С Блейком у них установилось что-то вроде товарищества. Впрочем, он регулярно притязал на большее. Иногда с ним становилось очень сложно говорить; Сьюзан приучилась болтать обо всяких пустяках, чтобы не погружаться в молчание, с Блейком теперь невыносимое. В сущности, ей очень не хватало спокойного, мирного молчания. Но с Блейком так не получалось: если они не разговаривали, между ними повисала напряженная тишина, в которой не было ни мира, ни покоя.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – пожалуй, пошлю в деревню за старым портретом Джейн, который я сделала в свое время. По-моему, он был и вправду хорош.

– А, эта твоя старуха! – откликнулся Блейк. Сейчас он рассматривал негритянку. – Подвиньте-ка ее на дюйм вправо, – приказал он грузчикам, и те, обливаясь потом, поспешили исполнить приказание.

– Не надо, Блейк, – сказала Сьюзан, – для нее это слишком драматично. На мои работы свет должен падать прямо и просто, а не под углом.

– Когда речь о мраморе, тебе виднее, милая, – любезно уступил он.

Наконец все было готово. Они с Блейком медленно обошли зал.

– Сюзанна, заранее приготовься к тому, что критики будут тебя трепать, и не переживай, – сказал он сочувственно.

– Я и не собираюсь, – удивленно ответила Сьюзан.

Ей не приходило в голову задумываться о том, что скажут критики. Что сделано, то сделано: какая теперь разница, хвалят это или ругают?

Статуя Джейн прибыла накануне открытия. В это время Сьюзан была в галерее одна, так что сама ее распаковала. Это была еще грубая работа неопытных рук, но все же Джейн – да, Джейн, кем-то окликнутая, поднимала взгляд от работы и вытирала руки о фартук. Сьюзан поставила ее за дверью, в тихом уголке, в некотором отдалении от остальных: ей подходило именно такое место.

Расплатившись со всеми рабочими, еще раз, в одиночку, обошла все создания рук своих, от Джейн до самой недавней статуи, шахтера-валлийца из Западной Виргинии. Нашла она его случайно. Он приехал в Нью-Йорк делегатом на профсоюзный съезд, а она забрела туда случайно – как во многие места заходила, даже не слишком понимая, что там происходит, лишь приглядываясь к людям – в тот момент, когда он произносил речь. После заседания Сьюзан подошла к нему и попросила для нее попозировать; он зашел к ней в мастерскую, сел на стул, сгорбившись и положив на колени огромные ладони, и сидел так, рассказывая всякую всячину.

– Выпрямиться я теперь просто не могу, мисс, – объяснил он. – Слишком долго скрюченным лазаю под землей.

В каком-то смысле, пожалуй, шахтер удался ей лучше остальных. Она сумела почувствовать и передать, как он ползком пробирается по подземелью. Глаза его, привыкшие к темноте, казались слепыми – такими она их и изобразила. Руки с растопыренными пальцами выглядели огромными, словно когтистые лапы крота, непропорциональными для сгорбленного тела – такими она их и передала. Да, каждая фигура у нее лучше предыдущей. Она уверенно движется вперед. А это ведь только начало!

За день до открытия она привела взглянуть на скульптуры Джона и Марсию, приехавших домой на осенние каникулы. Сьюзан ничего им не объясняла – робела, словно видела в детях самых строгих своих судей. О каждой статуе сказала лишь несколько слов, а сама прислушивалась к каждому их слову, к каждому жесту, ища одобрения.

– Эту я назвала «Черная американка». А это «Американцы с Севера» – шведская пара. Это итальянская девушка, ее я назвала «Американской Венерой». А это…

Джон не сводил глаз со статуй и ловил каждое ее слово. Он был уже почти с нее ростом и впервые носил «взрослый» костюм с длинными брюками. Джон молчал, но останавливался перед каждой статей и стоял долго, засунув руки в карманы, словно впитывал ее взглядом. Если когда-то он и выглядел как Марк, подумала Сьюзан, то теперь от сходства не осталось и следа.

– Да, я понимаю, что ты хотела сказать, – произнес он тихо и втянул в себя воздух. – Мама, они классные!

Сердце у нее в груди подпрыгнуло.

– Мам, а почему они все такие огромные и страшные? – нетерпеливо спросила Марсия. – У тебя даже Соня вышла страшная!

– Марсия, замолчи! – прикрикнул на нее Джон, встав на защиту матери. – Ты ничего не понимаешь!

– Все я понимаю, – надулась Марсия. – Просто мне не нравятся такие толстые тяжелые люди.

С этими словами она сделала пируэт на носочке и, раскинув руки, изобразила балетное па. Среди огромных и массивных, как колонны, статуй она казалась случайно залетевшей мошкой, легкомысленной однодневкой, которую можно раздавить одним касанием.

– У Марсии весь ум в ноги ушел, – ехидно заметил Джон.

– Так и есть! – звонко откликнулась Марсия. – Я и думаю, и чувствую ногами. И счастлива, когда танцую!

В самом деле, сейчас, когда все смотрели уже не на статуи Сьюзан, а на нее, она выглядела совершенно счастливой.

– Зачем тебе здесь понадобилась эта старая страшная Джейн? – поинтересовалась она нараспев, танцевальным шагом направляясь к дверям. – Выглядит жутко. Джейн такая уродина!

– Она классная, и ты это знаешь! – прикрикнул Джон.

По дороге домой, в машине, он застенчиво признался Сьюзан:

– Я тоже сейчас вырезаю Джейн из дерева. Не знаю почему, но мне больше всего нравится работать с деревом. Должно быть, потому, что мы с дедушкой вырезали вместе всякие штуки. Каждый день, когда прихожу домой из школы, Джейн садится и мне позирует.

– Можно мне посмотреть? – попросила Сьюзан.

– Я видела, – вставила Марсия. – Жуткая кривая коряга. Страшная, как сама Джейн!

Джон смерил ее убийственным взглядом.

– Ты сама знаешь, мама, какое лицо у Джейн. По-моему, совсем не уродливое.

– Уродина, уродина! – пропела Марсия. – Одна Соня хорошенькая. Соня и Мэри. И Блейк красивый. Хотелось бы мне тоже стать хорошенькой, когда вырасту! Мама, мама, я ведь вырасту хорошенькой? – воскликнула она, обратив на Сьюзан умоляющие темные глаза. – Если не быть хорошенькой, лучше вообще не жить!

– Думаю, вырастешь, – ответила Сьюзан.

– А по-моему, вряд ли, – безжалостно заявил Джон. – Меня тошнит от твоей физиономии. Ты, Марсия, всегда думаешь только о себе.

– Джон! – воскликнула Сьюзан и обернулась, чтобы утешить Марсию.

Но та сидела очень прямо, с невозмутимым видом и, похоже, в утешениях не нуждалась.

– Плевать мне на то, что думает Джон, – с улыбкой сообщила она. – Зато Блейку я нравлюсь.

Они уже подъехали к дому; швейцар распахнул двери.

– Не хочу смотреть на кривую корягу! – объявила Марсия и умчалась вприпрыжку.

Когда они вошли в комнату Джона, Сьюзан заметила:

– Не стоило бы тебе, Джон, так разговаривать с сестрой.

И была удивлена его серьезным, каким-то очень взрослым ответным взглядом.

– Мам, а с ней иначе не выходит, – ответил он. – Приходится на нее рявкать, иначе она тебя доведет. Ей это нравится – доводить людей.

Он достал что-то из стенного шкафа и развернул. Это оказался кусок дерева примерно в фут высотой.

– Корень, – объяснил Джон. – Нашел его в лагере и заметил, что он похож на Джейн. Смотри, это же ее фигура – осталось только добавить лицо. Конечно, она еще не закончена…

О Марсии Сьюзан и думать забыла. В самом деле, как похоже! Джон счистил кору, срезал верхний слой древесины, и теперь из перекрученного корня ясно проступала согбенная фигура Джейн.

– Это чудо как хорошо! – просто сказала Сьюзан.

Она гордилась сыном. Тем, что не просто создала его – передала ему частицу своей сути. Сьюзан задержала взгляд на его руках, ласково поглаживающих дерево, – мужских по форме, но еще по-мальчишески тонких. У нее перехватило дыхание от нахлынувшей нежности; захотелось наклониться и поцеловать руки Джона – но этого Сьюзан делать не стала.

Вместо этого она сказала:

– Наверное, тебе стоит брать уроки?

Он покачал головой.

– Нет, мама, не надо. – И, помолчав, добавил: – Я не собираюсь этим зарабатывать. Просто вырезаю для своего удовольствия. А стану я, наверное, ученым.

Он бережно обернул деревянную статуэтку старым шелковым платком.

– Мне кажется, – добавил он, – даже если бы кто-то захотел их у меня покупать, я бы просто не смог продавать. – И, повернувшись к матери спиной и убирая фигурку обратно в шкаф, добавил мимоходом, очень по-взрослому: – Знаешь, мама, Марсия и правда растет какой-то эгоисткой. Думает только о себе. Меня это беспокоит.

– Она еще маленькая, – с улыбкой заметила Сьюзан.

Джон, кажется, уже родился ответственным. В плечах и в затылке у него все-таки было что-то от Марка; но, едва он повернулся лицом, сходство ушло. Это сходство не в лице, подумала Сьюзан, оно скрыто где-то внутри.

– Она никогда не переменится, – сказал Джон. – Так уж она устроена. Знаешь, мне всегда кажется, что она терракотовая. Не из дерева, не из мрамора, а из чего-то совсем непрочного.

Сьюзан слушала, впивая лицо и голос сына, наслаждаясь близостью с ним и изумляясь его мудрости.

– Знаешь, – сказала она робко, – ведь мы с тобой могли бы что-то делать вместе.

Джон залился румянцем – светлая кожа стала почти алой.

– Я бы с радостью, – ответил он, – только… ты ведь очень занята?

– Ну, не так уж занята, – сказала она. – Для того, чего хочу, время найдется.

И поскорее оборвала этот миг невыносимого счастья.

– Вот закончится выставка, – добавила она, – и мы с тобой обязательно это обсудим.

* * *

Она столько раз произносила эти слова: «Вот закончится выставка…», что наступающие дни стали казаться ей каким-то переломом, после которого вся жизнь потечет по-другому. Так сильно и странно было это ощущение, что в день открытия выставки, ранним утром, Сьюзан зашла в мастерскую и села планировать свою дальнейшую работу. Она уже давно набрасывала идеи для завершения «Американской коллекции», первую часть которой составили выставленные семь фигур. Однако теперь, когда просмотрела свои записи, все идеи показались ей мелкими и незначительными. Ни один сюжет не захватывал неотвратимо – так, как нужно. Кроме того, закончился мрамор. И Сьюзан не знала, хочет ли снова заимствовать материал из Фейн-Хилл. Вчера поздно вечером отец Блейка прибыл по ее приглашению, чтобы осмотреть выставку до открытия, с ней вдвоем.

– Посмотрите, что я сделала из вашего мрамора! – весело сказала она, отпирая дверь. В галерее уже навели последний лоск: все стояло на своих местах, все было готово.

Он вошел, держа в руках гладкий черный котелок и серые перчатки. Вместе они переходили от одной статуи к другой; мистер Киннерд молчал, а Сьюзан говорила все быстрее.

– Помните этот? Это один из ваших паросских блоков. Эти люди работают в ресторане неподалеку. Чудесные, правда? Муж подает суп с таким видом, словно он бог, насыщающий человечество.

– Хм… – с сомнением откликнулся мистер Киннерд.

– А это бельгийский черный. – Она положила руку на пухлое черное колено.

Мистер Киннерд отвел взгляд.

– Очень… мощная работа, – пробормотал он.

Осмотрев каждую статую в отдельности, он сел и обвел взглядом их все.

– Не знаю, как описать мои впечатления, – проговорил он с волнением на лице и провел свободной рукой по лбу. – Это… какие же они огромные! Быть может, этот зал для них маловат. Каждому нужно свободное пространство; здесь они теснят друг друга.

Сьюзан подождала немного, а затем сказала:

– Надеюсь, вы не жалеете, что подарили мне мрамор.

– Нет, что вы, нет! – быстро ответил он. – Просто, должно быть, я не ожидал такого… таких крупных, мощных вещей от… от дамы. К этому надо привыкнуть, вот и все. Пожалуй, мне представлялось что-то более легкое, классическое…

– Я знаю, хорошенькими их не назовешь, – сказала Сьюзан.

Мистер Киннерд поспешил выйти из неловкого положения.

– Дорогая моя, это очень сильные вещи, очень! И чисто мужские по технике.

– Не думаю, что мужчины и женщины творят настолько по-разному, – заметила она.

– Очень любопытно будет послушать, что скажут критики, – продолжал мистер Киннерд, не отвечая ей.

И теперь в мастерской, вспоминая его растерянный взгляд, Сьюзан думала: «Бедный старик! Ему не понравилось. Не стоит больше пользоваться его мрамором».

В целом день был любопытный, полный разнообразных событий. Забежал ненадолго Майкл, огляделся, присвистнул и воскликнул:

– Сьюзан, это потрясающе, это просто великолепно! Их нужно выставить в каком-нибудь порту, чтобы прибывающие сразу понимали, что такое Америка! – А потом поднял на нее измученный взгляд и добавил дрожащими губами: – Сьюзан, Мэри вышла замуж!

– Ох, Майкл! – Она тяжело опустилась на стул, пораженная его горем.

Он кивнул.

– За меня не захотела, а выскочила за этого старика Родса. Вроде он человек порядочный, но… Мэри!

Он тяжело сглотнул, а потом, не в силах больше держать лицо, опустился на скамью рядом со Сьюзан, уткнулся головой ей в плечо, и она крепко его обняла.

– Милый мой! Мой милый! – бормотала она, не понимая, чем тут еще помочь.

– Какой же я дурень! – прошептал он. – Смех да и только. Всю ночь не спал. Она позвонила мне вчера, как только вернулась. Оказывается, он приехал за ней в Париж. Ну… и все. Только я до конца не верил, что Мэри действительно это сделает.

Сьюзан чувствовала, как он дрожит всем телом. Его рыдания пугали своей разрушительной силой.

– На твоем месте, Майкл, – мягко начала она, – я бы…

– Не говори этого! – отрезал он. – Я не смогу ее забыть!

– Я не об этом, – ответила она. – Вот что я хотела сказать: прими это как свою жизнь. Все, что с тобой случается, входит в тебя и становится твоим. Забыть нельзя – и не надо забывать. Все это тебе нужно: и любовь, и утрата – все. – Сьюзан помолчала, сверяя эти слова с собственными ощущениями. – И в потерях есть смысл: ведь это тоже часть жизни.

Она обнимала Майкла, ждала, пока он успокоится, – и те же слова, которыми утешала его, мысленно повторяла себе. То, что дал ей Блейк, – часть ее жизни; то, чего лишил, – тоже ее жизнь. Важно и то и другое.

– Ладно, поеду писать куда-нибудь на север, – сказал, отодвигаясь, Майкл. Он повернулся к ней спиной и прочистил горло.

Сьюзан встала и, взяв тряпочку, стерла пыль со ступни каменной Сони.

– У меня всегда было ощущение, что ты еще не понял по-настоящему, чего хочешь. – Хотела бы она сейчас владеть красноречием – говорить ярко и убедительно, окрылять и давать надежду; но чего нет, того нет – и Сьюзан продолжала, как могла: – У каждого художника есть какая-то своя тема, прирожденная, уникальная для него. Стоит ее найти – и работа пойдет сама собой, потому что будет питаться изнутри. А все эти картины с Мэри… они не открывали изнутри ни ее, ни тебя. Так работают с чем-то случайным. Нужно найти свою тему, тогда тебе все станет ясно.

Майкл слушал, но не отвечал.

– Я рада, что Мэри вышла за другого, – упрямо продолжала Сьюзан. – Если бы она вышла за тебя, ты бы до конца жизни остался на нынешнем уровне.

– Да и плевать, – хрипло сказал Майкл. – Кому какое дело, напишу или не напишу я еще несколько картин?

– Никому, – ответила Сьюзан. – Несколько картин или статуй, немного музыки, немного того или сего – само по себе это все неважно. Важно то, счастлив ли ты в жизни. И есть лишь один способ стать счастливым: найти то, что хочешь делать, и заниматься этим. – Она помолчала, раздумывая, как донести до него свою мысль. – Одни люди похожи на озера, другие на реки, текущие к морю. Ты – река, а значит, должен течь. Тебя нельзя запереть в берегах и остановить. Ты должен рваться вперед, прыгать по камням, реветь и бурлить, должен преодолевать опасности, несчастья… и главное – чтобы ничто не преграждало твое русло.

Все это она говорила, тщательно стирая пыль с мрамора, не только Майклу, но и себе; однако Майкл сейчас сильнее нуждался в поддержке. Нужно было сказать что-то такое, что действительно его утешит. Вдруг она вспомнила – и подняла на него озаренный радостью взгляд.

– Майкл, я видела твоих лошадей!

– Лошадей? – Похоже, он даже не понял, о чем она.

– Мустангов, которых купил Джозеф Харт.

Теперь-то он понял!

– Сьюзан!.. И что ты о них думаешь?

– Они – само совершенство, – прошептала она. – Больше сказать нечего. Я смотрела на них и чувствовала… чувствовала…

– Что? – воскликнул он, вглядываясь в ее лицо.

Об этом нужно было сказать как можно точнее – так, чтобы он смог забыть о Мэри и утешиться.

– Чувствовала, что ты наконец свободен, – ответила она. – Бескрайняя пустыня, бескрайнее небо, этот чистый холодный лунный свет в воде, чудные скачущие тени, которых никто не укротил и никогда укротить не сможет…

Они смотрели друг другу в глаза, охваченные и объединенные восторгом понимания – чистым восторгом, не имеющим ничего общего с ними самими.

– Понимаю, – сказал Майкл.

Подошел к Сьюзан, присевшей возле статуи, коснулся рукой ее щеки и, не сказав больше ни слова, вышел.

Он ушел, а она еще несколько секунд не двигалась с места. Затем подошла к телефону и позвонила на квартиру Мэри. Бодрый деловой голос ответил, что номер Мэри Гейлорд изменен, и продиктовал новый номер; набрав его, Сьюзан услышала приятный, рокочущий мужской баритон.

– Можно мне поговорить с Мэри Гейлорд? – попросила она.

В трубке послышалось:

– Мэри, солнышко, это тебя!

А затем знакомый голос Мэри, четкий и ясный:

– Алло!

– Это Сьюзан, – ответила она.

Голос Мэри не дрогнул, не изменился.

– Сьюзан, я как раз собиралась позвонить тебе и рассказать…

– Мне уже рассказал Майкл, – ответила она.

– Правда? А мы только вчера вернулись. Как видишь, я быстро приняла решение, – все так же четко и ясно, без малейшего смущения сказала Мэри.

– А папе и маме сообщила? – спросила Сьюзан.

– Еще нет, – ответила Мэри, – напишу им сегодня.

Послышался неразборчивый мужской голос, и Мэри сказала:

– Бенни хочет с тобой поговорить. Сегодня утром он видел объявление о твоей выставке.

И снова в трубке раздался тот же добрый сочный баритон:

– Ну надо же, Сьюзан! Я просто ошеломлен. Мэри мне не рассказывала, что у вас будет выставка. Я случайно увидел в газете вашу фамилию и спросил у нее, что это за Сьюзан Гейлорд, не родственница ли?

«Вот, значит, какой у Мэри муж», – думала Сьюзан, слушая и автоматически что-то отвечая. Симпатичный добрый голос, чуть глуповатый, очень обыкновенный. Конечно, он ни в чем не виноват. Вряд ли он вообще знает о существовании Майкла. С чего Мэри об этом рассказывать?

– … Да, конечно, – бросала она в трубку в ответ на его вопросы. – Нет, не занята. Завтра народу здесь будет гораздо больше. По крайней мере, надеюсь на это. Конечно, приезжайте сейчас. Я здесь одна.

Трубку снова взяла Мэри.

– Бенни хочет приехать посмотреть, так что будем у тебя, как только найдем такси.

– Я здесь весь день, – ответила Сьюзан.

В ожидании она вспоминала Мэри – маленькую девочку за фортепиано, что упрямо, вновь и вновь, фальшивила в одной и той же музыкальной фразе. И страшно обиделась, когда ей об этом сказали.

* * *

– А вот и Бенни, – сказала Мэри.

И голос, и выражение лица были, как всегда, спокойны и хладнокровны. В новом бархатном костюме коричневого цвета Мэри выглядела очень элегантно. Сьюзан отвела взгляд – и встретилась с парой ярко-голубых глаз на круглом красном лице, под тщательно зачесанными набок седыми волосами, сквозь которые проглядывала розовая лысина. Сьюзан протянула руку – и ощутила пухлое, влажное рукопожатие.

– Бог ты мой, – пророкотал уже знакомый ей баритон, – не могу описать, как горжусь, что мы с вами теперь родня!

Мистер Родс достал шелковый носовой платок, утер лицо и рассмеялся.

– На улице довольно-таки прохладно, – сообщил он, – но я, когда волнуюсь, всегда потею, а знакомство с вами – событие волнующее, верно, солнышко?

Он обернулся к Мэри, и она слегка улыбнулась. Мистер Родс принялся рассматривать статуи.

– Послушайте, это ведь… Боже мой, Мэри! Ты мне никогда не рассказывала, что сестра у тебя настоящий скульптор!

– У меня еще не было времени рассказать тебе о своей семье, – ответила Мэри.

– И то верно, – сердечно откликнулся мистер Родс. – Что ж, почему бы не начать прямо сейчас? Мне не терпится со всеми вами познакомиться, Сьюзан, особенно с вашими детьми. Очень люблю детей. Я ведь уже был женат – первая жена умерла от тифа, когда мы совершали кругосветное плавание, и я был уверен, что никогда больше не женюсь… но однажды зашел в наш магазин, а там Мэри! – И он рассмеялся.

Сьюзан сразу его поняла: в этом человеке не было никаких тайн. Добрый, славный, уже почти старик, но наивный, как ребенок. Она с упреком взглянула на Мэри; та не отводила глаз, смотрела презрительно и дерзко. Все та же упрямая обидчивая девочка, какой она была много лет назад.

– Мэри настоящая красавица, правда? – спрашивал тем временем мистер Родс. Глядя на Мэри влюбленными глазами, он похлопал ее по руке. Мэри стянула перчатки; на руке блестело новенькое обручальное кольцо и еще одно, с изумрудами и бриллиантами. – И как ей идет быть замужем! – продолжал мистер Родс.

– Сразу видно, что вы к ней чрезвычайно добры! – с чувством ответила Сьюзан.

Этот человек, дружелюбный и по-детски наивный, сразу ей понравился, и теперь хотелось встряхнуть Мэри и закричать: «Не смей обижать его, слышишь? Грешно обижать стариков и детей!»

– По-моему, сколько для нее ни делай, все будет мало, – серьезно ответил мистер Родс. Он теребил толстую золотую цепочку часов, чуть туговато натянутую на его выпирающем брюшке. – Мне кажется, мужчина вообще не может быть достаточно добр к женщине; а уж когда такое прелестное юное создание, как Мэри, вверяет себя старому греховоднику вроде меня… – Он остановился, и в невинных голубых глазах блеснули слезы. – Нет, просто невозможно сделать для нее слишком много! Не знаю, что она во мне нашла. Такая красавица – и рядом я… – Он немного помолчал, а потом добавил доверительно: – Признаюсь вам откровенно, я себя не слишком высоко ставлю. Вот только сегодня утром, когда брился, смотрю на себя в зеркало и думаю: «Ах ты старый дуралей, да как тебе в голову пришло, что такая девушка может тебя полюбить?» Пришлось себе напомнить: Бог знает почему, но ведь полюбила, иначе бы не вышла замуж! Должно быть, просто по доброте сердечной. Глядя на знакомых мужчин, часто удивляешься: за что их любят жены, такие милые женщины? А теперь понимаю: ни за что, из чистой женской доброты. – Голос его дрогнул. – Так что не спрашиваю, как и почему, только с благодарностью принимаю все, чем одаривает меня это чудное создание!

Он смотрел на Мэри с обожанием – а она отвечала легкой улыбкой, равнодушная к его чувствам, замкнутая в своей странной неживой красоте. Выслушав до конца, протянула руку и слегка коснулась его руки.

– Милый Бенни, – сказала она, а затем быстро повернулась к Сьюзан. – Представь, Сьюзан, мы хотим купить дом в городе. Здорово, правда? И еще один в Палм-Бич. Каждую зиму Бенни несколько месяцев проводит на юге.

– Обязательно приезжайте к нам с мужем и детьми! – подхватил Бенни. – А теперь, солнышко, хватит болтать, давай наконец посмотрим…

За спиной у него Сьюзан смотрела на Мэри страшными глазами, но та отвечала обычным своим взглядом, безразличным и непроницаемым. «Ты не уйдешь от разговора, – гневно думала Сьюзан, сверля взглядом эту пару пустых темных колодцев, – я скажу тебе, что этого доброго старика нельзя обижать! Причинить ему боль еще проще, чем Майклу, – ведь он совсем беззащитный. Если не можешь быть нежной, будь хотя бы к нему добра!»

Но уже сейчас она предвидела: Бенни будет ждать и искать нежности. Будет смиренно молить Мэри об этом и гадать, почему она так холодна с ним, не понимая, что нежности в ее натуре попросту нет. И он не Майкл – он не сможет просто уйти. Чем больнее Мэри будет его ранить, тем сильнее станет он за нее цепляться, просто потому, что деваться больше некуда: он уже стар, и у него нет больше никакого прибежища. Воображение Сьюзан устремлялось в будущее, и сердце заранее болело за Бенни Родса. Она подошла к нему и начала рассказывать о статуях, подробно и тепло, хоть и знала, что он не поймет.

– Можно мне рассказать вам историю каждой? Я хочу, чтобы вы знали о них все!

Рассказывая, она думала: «Хотя бы я буду к нему добра. Познакомлю с ним детей, устрою так, чтобы они часто встречались, и он бы к ним привязался. Пусть из брака с Мэри для него выйдет хоть что-то хорошее».

– Да, понимаю, – серьезно отвечал он. – Послушайте, это же просто поразительно! Знали бы вы, как я вами горжусь! – И повернулся к Мэри: – Оба мы невероятно вами гордимся, правда, солнышко?

– Да, разумеется, – с улыбкой ответила Мэри и, наклонив голову, поправила свое соболье манто.

* * *

– Ну как все прошло, на твой взгляд? – спросила Сьюзан у Блейка.

– Неплохо, – ответил он.

Большую часть дня они провели в галерее, а теперь был уже вечер. Весь день в галерею заходили люди: поодиночке, парами, целыми группами. Ажиотажа не было – этого Сьюзан и не ждала. Однако ее радовало, что люди, заходившие случайно, взглянуть на работы нового неизвестного скульптора, задерживались здесь надолго, переходили от статуи к статуе и вполголоса обсуждали их между собой. До нее доносились обрывки этих разговоров: одни критиковали, другие хвалили, третьи недоумевали.

– Какие они огромные! – сказал какой-то молодой человек другому, постарше.

– Да, – с сомнением откликнулся тот, – но не уверен, что это достоинство. Порой, когда художник замахивается на чересчур крупную форму, в результате ему не удается воплотить то, что хотел.

– По-моему, все, что нужно, здесь воплощено, – заметил молодой человек.

– Может быть, и нет, – ответил второй. – Обрати внимание на эту нарочитую примитивность и грубость. Она наводит на мысль, что в этих фигурах заключено нечто большее, чем есть на самом деле…

– Но ведь искусство так и работает! – с жаром возразил молодой человек.

– Может быть, может быть, – примирительным тоном ответил тот, что постарше. – Я принадлежу к школе, которая не замахивается ни на что грандиозное, ставит себе скромные задачи, но зато осуществляет их в совершенстве.

– Да уж, выходят миленькие вещицы! – фыркнул молодой человек, и оба пошли дальше.

Снова и снова люди повторяли: «Не может быть, чтобы такое ваяла женщина!» Некоторые пожимали плечами: «Не понимаю, почему современные художники выбирают такую уродливую натуру! Вы только взгляните на эту огромную жирную негритянку – ужас!»

Дома после ужина, оставшись наедине, Сьюзан и Блейк взглянули друг на друга – и улыбнулись.

День вышел странный и радостный, наполненный каким-то непонятным ей счастьем. До сих пор Сьюзан полагала, что больше всего ценит в своих работах сам процесс их создания и что когда работа закончена – на этом завершается ее история. Но оказалось не так. Теперь, вспоминая прошедший день, она ясно понимала: история не закончена, пока работу не увидят другие, поймут… или не поймут. Искусство подобно речи: нет смысла говорить, когда тебя никто не слышит.

– Никто из серьезных критиков пока не приходил, – прервал ее размышления Блейк. – Если не придут и завтра, я сам позвоню Ли, Сайберту и еще двум-трем, кого знаю.

– Только не говори, что я твоя жена, – с улыбкой попросила Сьюзан.

– Вообще-то это не повредит, – ответил он с лукавым огоньком в глазах.

– Не надо, Блейк! – взмолилась она.

– Хорошо, хорошо, независимая ты женщина! – рассмеялся он, однако Сьюзан почувствовала в его голосе легкое раздражение.

Невозможно было заканчивать такой чудесный день размолвкой; и Сьюзан села к Блейку на диван и прильнула к нему, не думая ни о чем более, как только о том, чтобы и он сегодня был счастлив.

Но от ее прикосновения он вздрогнул. Затем обвил ее руками и заключил в объятия. Уже несколько месяцев Сьюзан не ощущала такой близости с Блейком – и сейчас не противилась. Работа ее окончена. Важнейший замысел исполнен. Она довольна. Неудивительно, что какая-то часть ее существа – та, что остается неудовлетворенной, – потянулась к нему.

«А как же Соня?» – напомнил ей разум. Но Соня уехала. Блейк так ничего и не сказал; Сьюзан понимала, что и никогда не скажет. Но, может, это и к лучшему? Блейк обнимал ее все жарче, все крепче, и мысли летели вскачь. Они с Блейком никогда не будут согласны во всем. Должно быть, это и невозможно. Быть может, товарищество и в любви, и в творчестве, о котором она мечтала, женщинам вроде нее недоступно. Надо принимать то, что у тебя есть, и смиряться с тем, чего нет, – ведь это тоже ее жизнь. Разве не так она говорила Майклу? Все это части целого. И если они с Блейком только так и могут сойтись – не лучше ли это, чем никак?

Перед внутренним взором на миг выросла Соня, взирающая на них светлыми, страстными глазами, но Сьюзан прогнала это видение. Между ней и Блейком по-прежнему что-то есть; пусть это и станет связью, не позволяющей им оторваться друг от друга. Он целовал ее молча, жарко и энергично – и с какой-то новой, горькой страстью Сьюзан ответила на его поцелуй.

* * *

Наутро, припоминая прошедшую ночь и глядя на свое тело, белеющее в первых рассветных лучах, Сьюзан задумалась о мраморе: о том, как столетиями, тысячелетиями он отвердевает, пока не становится пригоден для человеческих рук, как преходящая рука смертного оставляет на нем свой след – и этот след живет еще неизмеримые века. Мрамор вечен, а руки ее из плоти; тело явилось в бытие лишь на миг, чтобы выплеснуть в мир энергию, которую сама она понимала еще меньше остальных – лишь чувствовала в себе эту неизъяснимую власть, не ведая, что это, откуда приходит и почему без этого она не может жить. И как удержит их с Блейком вместе одна лишь связь бренных тел? Вспоминая о Блейке, Сьюзан понимала, что после нынешней ночи он не сделался к ней ближе. Нет: даже в самую эту ночь, в минуты страсти и нежности, они оставались друг от друга бесконечно далеки.

Она спустилась вниз, опоздав к завтраку, и обнаружила, что Блейк, нахмурившись, читает воскресную газету.

– Смотри-ка, Сюзанна, – заговорил он, – объявился твой старый приятель!

Сьюзан подошла к Блейку, положила руки ему на плечи. В ней еще жила нежность – отзвук прошедшей ночи. Но для Блейка ночь была уже позади. Он щелкнул пальцами по странице.

– Барнс, – объяснил он. – Что ж, весьма благородно с его стороны!

Сьюзан бросила взгляд на заголовки.

– «Дэвид Барнс превозносит молодую женщину-скульптора», – прочитал вслух Блейк. – В самом деле превозносит. Пожалуй, даже слишком – хотя, разумеется, из добрых побуждений. Но звучит не как беспристрастная оценка, а скорее как дружеская поддержка.

Сьюзан молча села на свое место.

– Теперь-то критики о тебе заговорят, – заметил Блейк. – Хотя я все же позвоню одному-двоим из тех, кто повлиятельнее.

– Если считаешь, что это нужно, Блейк, – ответила она.

– Посмотрим, – заключил он.

Просить у него газету Сьюзан не стала. Прочтет потом, одна. Сейчас же выбросила из головы мысли об отзыве Барнса и взглянула на Блейка. Выглядел он совершенно спокойным, даже жизнерадостным. Должно быть, подумала Сьюзан, вчерашнюю ночь он воспринял не как возрождение отношений, а как нечто совершенно естественное, чего следовало просто немного подождать. Сьюзан отвернулась; ей стало стыдно.

– Любопытно посмотреть, что сейчас начнется, – заметил Блейк. – Все, что говорит Барнс, привлекает внимание. – И, помолчав, добавил: – Мои вещи он, разумеется, никогда не понимал.

Слова прозвучали беззаботно, но в голосе Сьюзан ощутила горечь, а подняв взгляд, с изумлением прочла в глазах Блейка настоящую обиду.

– Блейк! – воскликнула она. – О, милый! Это же ничего не значит: Дэвид Барнс просто решил, что меня надо поддержать, вот и…

– Разумеется, мне поддержка ни к чему, – ответил Блейк, – и все же можно было сделать дружеский жест и в мою сторону.

– Наверное, он просто думает, что мне придется тяжело, потому что я женщина…

Тут Сьюзан сообразила, что снова успокаивает и улещивает Блейка, и умолкла на полуслове. Нет. Больше она не станет под него подлаживаться, чтобы сохранить мир.

– …хоть я и не хочу такой поддержки, – договорила она. – Женщина, мужчина – не все ли равно? Пусть меня оценивают по делам. – Она слегка улыбнулась. – В мире искусства, как в раю, нет ни мужеского пола, ни женского.

– Рано или поздно, Сюзанна, – ответил Блейк, – ты поймешь, что такого рая не существует. Вся жизнь определяется тем, мужчина ты или женщина, что бы ты ни делала.

– Я не собираюсь с этим мириться, – отрезала она.

– На многое ли вообще способны женщины? – продолжал он. – Великие художники, великие музыканты, даже великие повара, в конце концов, – все они мужчины…

– Блейк, прошу тебя, перестань! Не могу слышать эту ветхую чушь – и от кого же? От тебя!

– Быть может, мне просто сложно принимать женщин всерьез, – сказал он с легкой улыбкой, в которой проскользнуло самодовольство.

Сьюзан так разозлилась и на него, и на себя – за то, что позволила втянуть себя в этот дурацкий спор, – что не хотела продолжать разговор. Торопливо сделав несколько глотков, она встала.

– Пойду в галерею, посмотрю, что там творится сегодня, – сказала она.

– Я тоже скоро подойду, – откликнулся он.

Теперь невозможно было поверить, что прошедшая ночь ей не приснилась. Однако она была, и от нее осталось что-то, за что стоит держаться. Сьюзан подошла к Блейку, провела ладонью по его гладкой щеке. Он даже не шевельнулся в ответ; но она наклонилась, поцеловала его и вышла.

* * *

Разговаривая с ней, Джозеф Харт поправлял пенсне на римском носу, и черная лента пенсне хлопала его по щеке.

– Чуть резче, и был бы уже модерн, – говорил он. – Наша молодежь, воображающая, что знает все на свете, не понимает, что различие между абсолютной классикой и абсолютным модерном, в сущности, крохотное – хоть и чрезвычайно важное. Так или иначе, вам удалось найти собственный почерк. Очень, очень оригинальные вещи! Может быть, немного чересчур массивные – но это пройдет, вы научитесь работать тоньше.

Старый мистер Киннерд сегодня пришел снова. Вчера заглянул и ушел, не сказав ни слова; но теперь опять сидел на скамье, обводя статуи бесцветным взглядом. Люди все прибывали; Джозеф Харт отвел Сьюзан в уголок для беседы, но многие смотрели в их сторону. А потом она увидела Блейка. Он подошел к отцу, обменялся с ним парой слов и направился к ней. Сьюзан слабо улыбнулась ему и промолчала. Джозеф Харт уже читал ей настоящую лекцию: несколько человек подошли послушать, и он, заметив их, принялся вещать еще торжественнее:

– …Но простой оригинальности мало. Кто угодно может быть оригинальным. Сумасшедший, ребенок – все они тоже оригинальны, но им нечего передать. А настоящий пробный камень для искусства – то, что оно передает. Содержание. Нет содержания – нет и ни малейшей ценности.

– Возможно, кое-что зависит и от того, кто воспринимает искусство, – вступил в разговор Блейк. – Что, если он способен понять лишь самое простое, тривиальное послание? Не думаю, что суд над произведением следует полностью отдавать зрителю.

– «Простой» и «тривиальный» – не всегда одно и то же, – возразил Харт. – Об этих статуях я бы сказал, что они в своей массивности просты, но вовсе не тривиальны.

Блейк смерил его яростным взглядом.

– А по-моему, вполне тривиальны, – отрезал он. – По крайней мере, для утонченного ума.

Так вот что думает Блейк! В гневе – нет, в зависти! – он проговорился Джозефу Харту о том, что от нее утаил. Сьюзан понимала: ничто, кроме зависти, не могло вызвать в нем такую ярость. Она уже не раз видела, как Блейк завидовал другим скульпторам. Если то же он чувствует и к ней… такую рану ничем не исцелить. Она знала Блейка – и понимала: самолюбие в нем сильнее любви. Сильнее всего. Ничто иное не может вывести его из себя, но, когда задевают его самолюбие, он становится страшен. А теперь его задела она: без всякого своего желания, лишь тем, что старому ценителю искусств, богатому, влиятельному и капризному, понравились ее статуи. Этого Блейк ей не простит.

Потерянным взглядом Сьюзан обвела галерею. Здесь собралась уже целая толпа. Люди приходили, видимо, благодаря отзыву Барнса – но задерживались надолго, переходили от одной статуи к другой, что-то серьезно обсуждали между собой.

Но какой во всем этом прок, если Блейк ее не простит? Та женщина в ней, что была возлюбленной Блейка, сейчас молчаливо кричала, содрогаясь от боли: «Какой в этом прок?!»

«Знаешь, – беззвучно ответила ей Сьюзан, – ты ведь не все. Ты только часть меня. И потом, есть еще правда и ложь. Если мои работы хороши, то Блейк не прав. Вот правда, и она важнее».

Незаметно выскользнув из толпы, Сьюзан села рядом со старым мистером Киннердом. Нет, она не станет мучиться из-за того, что сказал Блейк. Он имеет право говорить что думает. Но ясно, что сказал он это не Джозефу Харту, а ей. И сказанного не воротишь.

Спор продолжался. Блейк стоял очень прямо, к ней спиной; Джозеф Харт энергично жестикулировал, и вместе с его рукой моталась в воздухе ленточка пенсне.

– Как видите, моя дорогая, – раздался над ухом бесцветный голос мистера Киннерда, – я снова и снова прихожу посмотреть на ваши статуи. И с каждым разом они все больше меня занимают.

– Рада это слышать, – ответила она.

Джозеф Харт отвесил Блейку натянутый поклон и отошел. Сьюзан ждала, что теперь Блейк подойдет к ней, но этого он не сделал. Дошел до конца галереи, несколько секунд постоял перед дверью, а затем вышел на улицу.

– Не могу понять, к какому направлению вас отнести, – говорил тем временем мистер Киннерд, – и это не дает мне покоя. Не понимаю, что это за техника. С Блейком все ясно. Он определенно модернист. Но вы – нет. Однако и не классик; и ничего французского в ваших скульптурах я тоже не вижу. Объясните мне, моя дорогая, на что вы ориентируетесь?

– Не знаю, – ответила она. – Не знаю. Сама я никуда себя не отношу. Работаю как дышу – бессознательно. Просто делаю то, что в этот момент кажется правильным.

– А-а, – мягко сказал он. – Должно быть, это потому, что вы женщина.

– Может, и так, – ответила Сьюзан.

Теперь ей было все равно.

* * *

– Мисс Гейлорд, вас к телефону, – сказал кто-то.

День был почти на исходе. Ехать домой Сьюзан не хотела и оставалась в галерее, надеясь, что рано или поздно мысль о встрече с Блейком перестанет вызывать тошноту. Взяв трубку, она услышала голос Кроуна:

– Мадам, вам пришла телеграмма. Разрешите прочитать?

– Да, пожалуйста, – ответила она, недоумевая, что бы это могло быть.

– «Папа очень болен. Приезжай немедленно. Мама», – размеренно прочел Кроун. – Будет ответ, мадам?

– Да, – ответила она. – Телеграфируйте на тот же адрес: «Выезжаю немедленно. Сьюзан». Скажите Джейн, чтобы собрала мои вещи и свои. И отправьте телеграмму моей сестре в Палм-Бич, отель «Регина». Ее теперь зовут миссис Беннифилд Родс.

– Слушаюсь, мадам.

– Мистер Киннерд дома? – спросила она.

– Нет, мадам, – ответил он.

Сьюзан повесила трубку.

К вечеру люди повалили на выставку толпой. Один тощий смуглый человек с сердитым лицом останавливался перед каждой статуей и что-то торопливо строчил у себя в блокноте. Вернулся старый мистер Киннерд: теперь он всматривался в фигуру итальянского мальчика. О Сьюзан он забыл, и она ушла, не попрощавшись.

Меньше часа спустя, покидая дом, она оставила Блейку записку.

«Дорогой мой, папа серьезно заболел. Мне нужно быть у него как можно скорее. Не знаю, где тебя искать… – Она попросила Кроуна позвонить в клуб Блейка, но там его не оказалось. – Уезжая, вспоминаю нашу прошлую ночь. Приезжай, если сможешь. Возможно, ты мне очень понадобишься. Не представляю, что ждет впереди. Твоя Сюзанна».

Записку она сложила, запечатала и отдала Кроуну.

– Передайте мистеру Киннерду, как только он придет, – попросила она.

Кроун поклонился, захлопнул за нею и Джейн дверцу автомобиля, и Банти завел мотор. Сьюзан успела увидеть, как Кроун заходит в дом и запирает за собой дверь. С этой картиной в мыслях – запертой дверью дома, который уже привыкла считать своим, – она и уехала.

«Если бы я верила в предвестия… – тревожно подумала Сьюзан. – Но я же не верю». И вдруг вздрогнула от острой тоски по Блейку. Утренняя ссора растаяла, как туман. Разумеется, едва услышав, что она уехала, он бросится за ней – и, может быть, там, в ветхом и уютном старом доме, они заново обретут друг друга… Ее размышления прервал голос Джейн.

– Еще когда мы прошлый раз приезжали, – сказала она со вздохом, – заметно было, что ему немного осталось. Что ж, все там будем.

– Замолчите, Джейн! – воскликнула Сьюзан. – Вечно вы пророчите самое худшее!

– Надеюсь-то я на лучшее, мэм, – ответила Джейн. – Но и от худшего не убежишь.

Сьюзан не ответила. Пока ее мысли занимал только Блейк. Неужели он все еще на нее злится? Сьюзан еще думала о Блейке, когда вышла из машины у дверей отцовского дома и увидела на крыльце Хэла Палмера.

– Хэл! – воскликнула она. – А где мама?

– С ней Люсиль, – ответил Хэл. На простоватом круглом лице его читалась скорбь, голубые глаза были полны слез. – Боюсь, Сью, ты опоздала, – сказал он. – С ним случился удар. Скончался очень быстро.

Сьюзан повернулась к Джейн.

– Отправьте телеграмму Блейку, – приказала она и, на ходу снимая с себя пальто, бросилась к матери.

* * *

Час за часом сидела она рядом с матерью и слушала.

При ее появлении Люсиль вскочила с места.

– Ох, Сьюзан, как же я рада, что ты здесь! Мы сделали все, что могли, но все-таки мы не родные люди… А где Мэри?

– Я послала ей телеграмму, – ответила Сьюзан.

Странно, подумалось ей, что в кризисные моменты, моменты смерти, рядом всегда оказываются Люсиль и Хэл. На миг вспомнилась смерть Марка – намного живее, чем прошедшая ночь.

– Ну, раз ты приехала, – громким шепотом продолжала Люсиль, – то я пойду. Хэл тут все организовал… ну, ты понимаешь. Священник уже был, но теперь, раз ты здесь, может, придет еще раз. А еще кто-то из родных будет?

– Я пошлю за детьми, – ответила Сьюзан. – И конечно, приедет мой муж.

– Детки… – простонала мать с покрасневшими глазами. – Ох, пошли за ними скорее! Хоть на них порадуюсь! Ничего-то у меня не осталось, теперь и жить незачем!

– Ну-ну, миссис Гейлорд, – громко и бодро заговорила Люсиль, – не надо так говорить. У вас две замечательные дочери, чудесные внуки, да и мы все вас любим. И всегда помните: вы были прекрасной женой и матерью, вам не в чем себя упрекнуть!

– Что правда, то правда, старалась как могла, – проговорила мать, утирая глаза.

– И чего только вы не делали для семьи! – энергично продолжала Люсиль. – А теперь надо быть мужественной. Сьюзан, наверное, захочет умыться и привести себя в порядок с дороги, а потом пойдет посмотрит на отца. – Она повернулась к Сьюзан. – Знаешь, лежит он совсем как живой! Как дышать перестал, так сразу эта жуткая краснота с лица схлынула, и выражение…

– Он мучился? – быстро спросила Сьюзан.

– Этого мы не знаем, – ответила Люсиль, – непонятно, насколько он сознавал, что происходит. Говорить-то он не мог.

– Мы с ним малость повздорили, – вклинилась мать, – и спор-то был пустячный, но ты же знаешь, Сьюзан, как он умел поднимать шум из-за сущих пустяков! А к старости еще хуже сделался. Я, можно сказать, рот не могла открыть, чтобы он тут же не начал спорить.

– Как вы только все это терпели! – вздохнула Люсиль.

Мать продолжала рассказ, с трудом шевеля распухшими губами:

– Нынче утром он собрался во двор, а я ему говорю: не ходи, ты ведь едва оправился от простуды. И еще говорю: раз уж ты, говорю, уже так здоров, что хочешь идти гулять, значит, и спуститься в подвал почистить котел у тебя сил хватит. День или два я чистила сама – он говорил, что от золы кашляет. Тут он ко мне поворачивается и говорит – ну, ты своего отца знаешь, – будь я проклят, говорит, если еще хоть раз притронусь к этому котлу! А я ему говорю: это не женская работа. Тут он вдруг так побагровел, и вены вздулись, как бывает у него… то есть бывало… когда злится, – и вдруг рухнул как подкошенный… – Тут она снова разрыдалась.

Слушая мать, Сьюзан ясно видела эту сцену. Видела, как падает навзничь отец, сраженный мелкой бессмысленной ссорой. Но нет, не эта единичная мелочь его убила. Убил гнев на жизнь, проведенную в этом доме, который он сам выстроил, в котором прожил много лет – и все эти годы его ненавидел.

– Ну я пойду. – Люсиль наклонилась и поцеловала миссис Гейлорд в щеку. – Если что будет нужно, зови!

Она ушла, и Сьюзан осталась с матерью одна. Надо было ее утешать, но Сьюзан не могла. Сама она горько плакала, не в силах даже говорить, – оплакивая не смерть отца, а его жизнь; и мать, увидев ее слезы, зарыдала снова.

– Ладно, – сказала наконец Сьюзан, – хватит уже. Нельзя так. Завтра пошлем Джейн за детьми. А теперь мне нужно на него посмотреть. А ты отдыхай, я сама все сделаю. Ложись в постель, давай я тебя укрою и принесу тебе супу.

Она помогла матери раздеться и надеть старомодную ночную сорочку. Невозможно было представить, что ее тело, растолстевшее и обрюзгшее, когда-то принадлежало хорошенькой стройной девушке, что оно пленило отца, овладело им… и держало в заточении всю оставшуюся жизнь. Но ведь так и было! Как же легко меняется плоть – и как непрочны оказались узы, которые Сьюзан вновь выковала для себя и Блейка!

Несколько минут спустя Сьюзан вошла в гостевую комнату, где теперь положили отца. Он лежал на кровати, в лучшем своем черном костюме, в начищенных до блеска ботинках, с тщательно расчесанными седыми волосами. Лицо и руки были как мрамор; положив ладонь ему на плечо, Сьюзан ощутила под пиджаком каменную твердость и холод. Как будто перед ней лежала одетая статуя. На лице читалась такая невыносимая скорбь, что Сьюзан не выдержала и, присев на кровать с ним рядом, снова зарыдала. И теперь она оплакивала не смерть отца, но жизнь – жизнь, что придала его губам эту горькую складку и прорезала глубокие борозды на щеках, что в юности поманила мечтой о любви, а потом отняла, что в зрелости дурачила фантазией о привольных островах в теплом синем море, а сама навеки заперла его в унылом домишке на краю унылого городка. И то, как жестока смерть, раскрывшая все его секреты: теперь он беспомощен и не в силах ни от кого скрыть то, что скрывал, пока был жив.

Выходя от отца, Сьюзан страстно обращалась к собственному сердцу: «Все мы должны быть свободными! – думала она. – Никто не должен умирать, так и не узнав, что такое свобода!»

Принеся в материнскую спальню поднос с ужином, она увидела, что мать уснула. От звука шагов она проснулась и с удивлением воскликнула:

– Сьюзан, что ты… Ах да. Опять забыла. Каждый раз, когда засыпаю, потом не сразу вспоминаю, что случилось!

И снова она заплакала, а Сьюзан, поставив поднос, села рядом и обняла ее.

– Я старалась как могла! – повторяла мать сквозь рыдания. – Я так старалась!

– Конечно, родная моя! – отвечала Сьюзан.

«Это тоже правда, – думала она, – и от этого разрывается сердце».

– Никто не мог для него сделать больше! – проговорила мать, вытирая глаза.

– Никто, – тихо повторила Сьюзан и поставила у кровати поднос.

* * *

Теперь Сьюзан невыразимо тосковала по собственной жизни. Казалось, дом ее детства больше ей не принадлежит. Та часть жизни, что прошла здесь, умерла вместе с отцом. В ту ночь, не в силах сомкнуть глаз, гадая, приедет ли Блейк, она вспоминала прошедшие годы – и ясно понимала: хоть кормила дочерей и ухаживала за ними мать, именно отец открыл им двери жизни. Снова и снова, едва в жизнь детей входило что-то новое, он повторял: «Попробуй! Попробуй! Почему бы и нет?» Это он впервые вложил Сьюзан в руку карандаш, он купил первую порцию глины для лепки. И лепить ей захотелось только потому, что отец вырезал для детей из дерева забавные фигурки зверушек и птичек. Мама, застав ее за лепкой, раскричалась: «Сколько грязи развела! Посмотри, и руки, и фартучек – все в грязи!» А отец зыркнул на мать так, как только он умел, и ответил коротко: «Я за ней приберу». Сьюзан вылепила фигурку, и отец похвалил ее работу, а потом отвел в ванную и тщательно вымыл ей руки. «Фартук отстирывать смысла нет, – сказал он, – пусть теперь это будет специальный фартук для лепки. Он тебе еще не раз пригодится». Отнес ее голубой фартучек наверх и повесил у себя на чердаке. «Вот здесь будет висеть, захочешь – придешь за ним», – сказал он. У окна поставил два стула, положил на них широкую доску, разместил там глину и кувшин воды для замешивания. «Можешь приходить лепить сюда, – сказал он, – чтобы мама не сердилась. Я не против грязи, если это ради дела». И все годы детства она, совершенно счастливая, провела за этой доской.

Одна за другой вставали в памяти бесчисленные мелочи – все, что делал ради нее отец, а вместе с тем и он сам; и Сьюзан содрогалась от невыносимого горя. Не странно ли, думала она, что Мэри эта же его щедрость отталкивала? Когда он говорил: «Попробуй! Попробуй!» – она почти зримо отшатывалась. Не раздумывая, отвечала: «Не хочу». «Ну, не хочешь – как хочешь», – поскучнев, отвечал отец. А оставшись со Сьюзан наедине, крепко обнимал ее и говорил: «Ты моя девочка, правда, Сью?»

Вечером от Мэри пришел ответ: «Глубоко скорблю. Если нужно, приеду. Целую, Мэри». Сьюзан не стала отвечать. Напишет сестре, когда все будет кончено.

Около полуночи зазвонил телефон, и, сняв трубку, Сьюзан услышала голос Блейка:

– Сюзанна?

– Блейк, милый! – воскликнула она. – Как же мне тебя не хватало!

– Только что прочитал твою записку, – сказал Блейк. Голос звучал еле слышно, словно очень издалека. – Меня весь день не было дома, а позвонить не подумал. Сюзанна, мне страшно жаль. Как ты, дорогая?

– Я… Блейк, он так быстро умер! Когда я приехала, все было уже кончено.

– Милая моя… как жаль!

На несколько секунд он умолк. Тихонько всхлипывая, Сьюзан слушала бессмысленное пение проводов. Сейчас Блейк скажет, что едет к ней…

– Знаешь, Сюзанна, так ведь гораздо лучше. Это легкая смерть. Надеюсь, мой отец умрет так же.

– Но я никогда больше его не увижу! И дом без него так опустел…

– Понимаю… – Он кашлянул. – В конце концов, Сюзанна, он был уже старик. Свою жизнь прожил.

Сьюзан хотелось завопить в трубку: «Неправда, он так и не прожил свою жизнь!» Но она промолчала. Только слушала голос Блейка, чувствуя, как по капле сочится в сердце какая-то глухая, безнадежная тоска.

– Блейк, я не стану просить тебя приехать, если ты сам не хочешь.

– Сюзанна, милая, – заговорил он полунедовольным, полуизвиняющимся тоном, – я никогда не хожу на похороны. Вряд ли даже к отцу пойду. Ну, на свои-то, видимо, придется. Но очень надеюсь ни на чьих больше не бывать, даже на твоих. Все эти погребальные ритуалы – просто варварство. Нет, Сюзанна, ты-то, конечно, пойдешь, куда тебе деваться! Но, прошу тебя, после этого ближайшим поездом возвращайся домой. Просто глупо вокруг такого события разводить невесть что. – Она не отвечала, и он позвал: – Сюзанна, ты здесь?

– Да, – ответила она, – здесь.

– Слышишь меня? – спросил он.

– Да, слышу.

– Ты ведь понимаешь мои чувства, правда? – почти умоляюще спросил он.

– Да, конечно, – ответила она.

– Ну вот… если я могу сделать для тебя что-то другое… ты же знаешь, Сюзанна, я на все готов, кроме…

– Нет, – ответила она. – Нет, Блейк, спасибо. Я пойду в постель. Спокойной ночи.

– Да, это лучше всего, – согласился он. – Спокойной ночи, Сюзанна.

Как могла она прошлой ночью (неужели всего сутки назад?) верить, что единение тел заново свяжет и их души?

Поднимаясь по лестнице, Сьюзан вдруг начала рыдать. Разделась, помылась, легла в постель – а сама все рыдала и не могла остановиться. Сама не понимала, что так неудержимо оплакивает; ясно было лишь, что не только смерть отца.

* * *

На следующий день она открыла дверь Джону и Марсии, которых ждала с судорожным нетерпением. Только мысль об их скором приезде успокоила ее прошлой ночью. «Завтра приедут Джон и Марсия!» – вспомнила она, и словно поток света пролился на темную пустыню отчаяния. Всю силу своей любви Сьюзан теперь направляла на них – своих детей, плод ее чрева.

Утром она сказала себе: «Мне нельзя за них цепляться, нельзя думать только о себе. Надо помнить, что для них это первая встреча со смертью». Поэтому, отворив дверь, не бросилась к ним со слезами и объятиями, как ей хотелось. Правда, отвела душу, пылко расцеловав обоих, но затем сказала бодро:

– Заходите, мои милые! Не замерзли? Джейн, может быть, приготовите нам всем горячий шоколад?

Дети с ней робели, должно быть, ожидая увидеть в матери какую-то перемену. Поэтому Сьюзан постаралась быть с ними такой же, как всегда. Но тайно любовалась ими – их здоровым видом, румяными щеками и ясными глазами. О недостатках Марсии уже не вспоминала, замечала только ее хрупкость и изящество; приглядывалась к Джону, белокурому и голубоглазому, радуясь тому, как он красив и как похож на Марка – только живой.

– Мама, Джейн нам все рассказала, – серьезно сказал он. – Сказала, что сегодня похороны.

– Мы туда пойдем? – быстро спросила Марсия.

– Да, – спокойно ответила Сьюзан. – Если не идти, это обидит бабушку. Да и нет никаких причин не ходить: мы ведь очень любили дедушку. Теперь пойдемте к бабушке. Она у себя, в постели.

Дети робко вошли и встали у кровати. Миссис Гейлорд протянула к ним руки и разразилась слезами.

– Вы все, что у меня осталось! – восклицала она, а дети украдкой косились на Сьюзан. Та села на кровать рядом с матерью. Джон тоже присел и начал гладить бабушку по руке.

– Мне страшно жаль, – сказал он срывающимся голосом. – Просто ужасно жаль!

Марсия стояла молча и смотрела на искаженное горем старушечье лицо.

– На самом деле, – мягко заговорила Сьюзан, – у всех нас осталось многое, ради чего стоит жить. Прежде всего мы сами есть друг у друга. А теперь, мама, давай ты выпьешь чего-нибудь горячего, встанешь, и мы все вместе пойдем погуляем.

– Нет, Сьюзан, не смогу! – снова зарыдала миссис Гейлорд. – Да и как так можно – гулять сразу после… что люди скажут?

– В город не пойдем, – ответила Сьюзан. – Но хотя бы выйдем на улицу, на солнышко. Марсия, сходи попроси Джейн, чтобы принесла шоколад сюда.

Ее практичность помогла успокоиться остальным – на это Сьюзан и рассчитывала. Марсия выбежала за дверь.

– А дети пойдут на него посмотреть прежде… прежде?.. – прошептала миссис Гейлорд.

Сьюзан повернулась к Джону.

– Милый, хочешь до похорон посмотреть на дедушку?

Джон расширил глаза и слегка побледнел.

– Можно я потом решу? – спросил он.

– Да, конечно, – ответила она.

– Вы о чем? – поинтересовалась Марсия, появляясь в дверях.

– Я спросила Джона, хочет ли он посмотреть на дедушку, – самым обыденным голосом ответила Сьюзан.

Марсия замерла посреди комнаты.

– Я хочу! – живо откликнулась она. – Никогда еще не видела мертвых!

– Бедное дитя не понимает… – простонала миссис Гейлорд и прикрыла глаза.

– Хорошо, – ответила Сьюзан.

– Пошли, скорее! – потребовала Марсия, вцепившись Сюзанне в руку своей тонкой, как веточка, рукой.

Сьюзан встала, и обе вышли. Джон с сомнением посмотрел им вслед, даже дернулся встать, но остался на месте.

Сьюзан молча ввела Марсию в гостевую комнату и вместе с ней встала у кровати. Она пристально смотрела на дочь, ожидая страха.

Но Марсия ни капли не испугалась.

– Как он тихо лежит! – сказала она, помолчав.

– Да, – сказала Сьюзан, – это и есть смерть: полная неподвижность.

Марсия немного подумала.

– Теперь бабушка уже не скажет, что я ничего не понимаю! – заметила она.

Сьюзан промолчала. Постояли еще немного.

– Ладно, пойдем отсюда, – сказала Марсия.

Они вышли. Снаружи, у дверей, встретили Джона: он дрожал, и даже губы побелели.

– Не хочу на него смотреть, – прошептал он.

– Значит, и не нужно. Раз ты не хочешь, сам дедушка тоже не захотел бы, – ответила Сьюзан.

– Последний раз, когда он… когда я его видел… он мне вырезал кораблик трехмачтовый, но не успел доделать до конца и сказал, что через три-четыре дня пришлет мне его по почте. И прислал. Как ты думаешь, он не обидится, что я не хочу к нему идти?

– Думаю, он хотел бы, чтобы ты запомнил его живым, – ответила Сьюзан.

Положила руку Джону на плечо и увела прочь.

* * *

В конечном счете Сьюзан нашла утешение в самой себе. Оно пришло к ней под ноябрьским солнцем, холодным и ясным. Отец мертв, но из его смерти вырастет жизнь – жизнь, которую создаст она сама. Ему она посвятит свою лучшую работу, где запечатлеет память о нем. Из сознания потери вырвалось и забило к небесам чистое пламя, знакомый экстаз желания. Это пламя поддерживало ее у раскрытой могилы; с одной стороны цеплялась за нее мать, другой рукой Сьюзан держала за руку Джона. Смотрела в небо, озаренное ранним закатом, не видела никого из собравшейся толпы, не слышала ни речей, ни музыки. Стояла, окутанная внутренним молчанием, мысленно создавая из глины мертвого отцовского тела образ, который не умрет.

Словно издалека, донеслись до нее глухие удары комьев о крышку гроба.

– Прах к праху…

Будто далекое эхо. Сьюзан ничего не видела и не слышала.

«Изваяю его из мрамора, чистого, без прожилок», – думала она, торжественно и сурово. Перед внутренним взором встал его образ, уже законченный, готовый заговорить; и, забыв о холмике могильной земли перед ней, Сьюзан подняла голову и улыбнулась.

* * *

«Приезжай следующим же поездом», – сказал Блейк; но этого она сделать не могла.

Все вернулись в пустой дом; дети переглядывались, не понимая, что дальше. В этой пустоте желание Сьюзан обрело форму – и она прервала молчание:

– Что скажете, если все мы на несколько дней съездим на ферму?

– Чудесная мысль, мэм, если меня спросите, так просто чудесная, – энергично ответила Джейн. – На ферме-то полегче будет. И жить там можно – летом я там все прибрала и вымыла как следует.

– Давай поедем, мам! – откликнулся Джон.

– Я вообще не помню, как там, на ферме, – сказала Марсия.

– А мне все равно куда, – вздохнула миссис Гейлорд.

Так что, недолго думая, они погрузили в машину еду и постельное белье и отправились в путь.

В последний момент позвонила Люсиль.

– Хочешь, мы к вам зайдем и останемся на ночь? – предложила она. – Первая ночь после похорон самая тяжелая. По себе помню, когда маму хоронила. Пока тело в доме, еще не так остро сознаешь, а вот когда уже закопали…

– Мы все сейчас уезжаем на ферму, – сказала Сьюзан. Не дожидаясь ответа, повесила трубку, заперла дверь и побежала к машине, где дожидались ее остальные.

Обыденные дела – застилание постелей, уборка, готовка ужина – помогут ей отвлечься от горя. А завтра, думала Сьюзан, она уговорит заняться домашними делами и мать, а дети будут носиться вокруг дома. По такому случаю можно несколько дней не ходить в школу. Пусть побудут с ней. Она вела машину в сгущающейся тьме, прочь из города, по той самой дороге, по которой когда-то возвращалась домой к Марку, полная надежд, не зная, что в доме уже пахнет смертью. Проехала по лугу под сплетенными голыми ветвями, смутно виднеющимися на фоне темного ночного неба. Луны не было, лишь слабо мерцали звезды. Вот они и у знакомого крыльца; вот и Джейн достает из сумки громоздкий железный ключ.

– Подумала, может, хотя бы одна сюда заеду – вот и ключ с собой захватила, – пояснила она.

Сьюзан вошла в дом первой.

– Погодите-ка, – сказала Джейн. – Я точно знаю, где тут что. Лампу я оставила на столе в прихожей, и спички там же. В жестяной коробочке, чтобы мыши не добрались.

Загорелась лампа; все пятеро стояли в прихожей и осматривались.

– Теперь вспоминаю! – с трепетом в голосе сказал Джон.

– А я все равно ничего не помню, – ответила Марсия. – Но, по-моему, здесь забавно.

Сьюзан их не слышала. Она думала: «Придется рассказать Блейку. Сказать, что я задумала нечто новое – и смогу над этим работать только здесь». Было ясно как день, что она не сможет создавать скульптурный портрет отца на шумной многолюдной улице. Он никогда не бывал там вместе с дочерью и, если попытаться перенести его туда, – ускользнет. Но здесь, в тишине среди полей, – другое дело. Здесь и сама она чувствовала себя на родной почве. Как будто наконец вернулась домой.