Каждый день Сьюзан писала Блейку. Только рассказывая ему о том, что обнаруживала в себе, полностью осознавала это сама. Вначале написала: «Поживу здесь некоторое время, пока не пойму, что именно хочу сделать. Ты наверняка поймешь: бывает, что образ человека в одном месте видится намного четче, чем в другом. Отца я вижу здесь».

«Разумеется, я тебя понимаю», – ответил Блейк. И дальше перешел к тому, что занимало его по-настоящему: «Вырезаю и собираю все отзывы о твоей выставке. У каждого критика находится что сказать – никто не хочет отстать от Барнса. В целом выставка прошла очень удачно: все согласны, что твои работы обладают значительной ценностью и заслуживают признания, особенно если учесть, как мало у нас скульпторов-женщин».

Сьюзан не интересовало, что пишут критики, о чем она ему и сообщила. На ферму прибыл мраморный блок (она заказала его телеграммой), и можно было начинать работу. А прошлое пусть остается в прошлом. Как удается ей так легко забывать прошлое, едва ощутив страсть к новому творению, Сьюзан не понимала – и просто с этим мирилась.

Джейн готовила и прибирала в доме; мать чистила серебро и штопала занавески, то и дело всхлипывала, а когда кто-нибудь оказывался рядом, принималась в тысячный раз пересказывать, что сказала отцу и что он ей ответил.

– Знаешь, мама, – сказал как-то Джон, – может быть, я вырежу из дерева голову дедушки. Просто чтобы держать у себя. Как ты думаешь, вишня подойдет? Я нашел в амбаре хорошее сухое бревно. Ты мне поможешь его нарисовать?

Только Марсия не находила себе места.

– Здесь совсем нечем заняться! – твердила она по много раз на дню. – Мама, если мы не вернемся в школу после Рождества, что я буду тут делать целыми днями?

День за днем Сьюзан оттягивала отъезд. Ходила из комнаты в комнату, смотрела из окон на поля, холмы и небо, думала, вспоминала. Ждала, что здесь, в этом доме, к ней вернется Марк – но этого не произошло. Марк ушел, навеки оставшись лишь частью ее жизни, как и все остальное. Старые подруги приезжали с ней повидаться, спрашивали: «Долго еще пробудешь, Сью?» – на это она отвечала: «Не знаю», или делились местными сплетнями: «Сью, помнишь Трину? Муж ее еще вечно бегал налево. Так вот, пару лет назад она все-таки отравилась, а он женился на другой, но эта другая оказалась та еще стерва: теперь она от него гуляет, а он мучается. А мы все говорим: и поделом ему!»

Сьюзан шла своим путем, безмерно далеким от их окольных тропок; но при встречах все они снова занимали свое место в ее жизни. Все, что у нее когда-то было, оставалось с ней навсегда.

Однажды пришло письмо от Дэвида Барнса. «В январе, – писал он, – у меня будет выставка в Нью-Йорке, а после этого уеду во Францию, уже навсегда. Я закончил своих “титанов”. Новых уже не будет. Чувствую, словно меня сбросили с Олимпа. Так долго прожил среди богов, что уже не могу смотреть на мир близорукими человеческими глазами. А у вас отличный старт. Критики не могут определить, понравились им ваши вещи или нет, – так что не скоро их забудут. Просто продолжайте делать то, что делаете. Для этого вам никто не нужен. Если вернетесь в город, дайте мне знать…»

Сьюзан сложила письмо и отодвинула в сторону. Быть может, Дэвида Барнса она никогда больше не увидит. Но это уже неважно. Оба они дали друг другу все, что могли, – все, что один был способен дать, а другой воспринять. Ничто не осталось напрасным.

«Начинаю думать, – написал ей Блейк, – что ты не собираешься ко мне возвращаться».

На это она ответила: «Не знаю, что буду делать дальше. Сейчас я не думаю больше, чем на день вперед».

Ответил он телеграммой: «Выезжаю немедленно».

* * *

Сьюзан не позволяла себе задумываться о том, хочет ли увидеть Блейка. Когда он приедет, станет ясно, что делать дальше. Она понимала, что теперь не сможет воспринимать Блейка так же, как раньше. Он стал новым для нее человеком, и смотреть на него теперь нужно по-новому. Не стоит думать и о том, что увидит в ней Блейк. Если она все еще нужна ему – придется решать, что с этим делать. Но самой Сьюзан он больше не нужен.

– Сегодня приедет Блейк, – объявила она утром как бы между делом.

– Ой, как здорово! – просияв, воскликнула Марсия. – Мама, я так скучала по Блейку!

– Придется мне, мэм, купить еще мяса, – заметила Джейн. – Ирландское рагу он есть не станет.

– Подумать только, а твой отец так с ним и не познакомился! – вздохнула мать.

Джон ничего не сказал. Он рисовал за столом – и даже не поднял головы.

Блейк телеграфировал, что приедет в три часа дня, что его привезет Банти. Сьюзан, тщательно одевшись, ждала в гостиной. Через несколько минут после трех к воротам подъехал автомобиль, и оттуда показался Блейк в меховой шубе и с тростью в руке. Начал подниматься по ступенькам. Сьюзан встала и открыла ему дверь.

– Входи, Блейк, – сказала она.

– Здравствуй, Сюзанна! – поздоровался он и, наклонившись, поцеловал ее в щеку.

Здесь, в этом доме, Блейк казался совершеннейшим незнакомцем, так что поцелуй ее даже удивил. Она стояла молча, ожидая, пока он снимет шубу.

– Нелегко было тебя найти, – заметил он. – Почти никто не знает, где это. К тому же день сегодня чертовски холодный.

В самом деле, кончик его красивого носа покраснел. Блейк зябко потер руки, и Сьюзан услышала сухой, шелестящий звук, словно шуршание палых листьев, – такой же, как когда потирал руки его отец.

– Иди к огню, – пригласила Сьюзан.

Джон подбросил поленьев, и в старом камине ярко запылал огонь. Комната почти без мебели выглядела теплой, просторной и приветливой.

Мать сидела в ожидании за столиком у камина, где Джейн уже накрыла чай.

– Мама, это Блейк, – представила его Сьюзан.

Блейк склонился над рукой ее матери, а та взглянула на него почти с испугом.

– Перед тем как вы вошли, я как раз говорила Сьюзан… – начала она.

Тут в комнату влетела Марсия с криком:

– Блейк! Блейк! Наконец-то ты приехал!

На ней было лучшее ее платье из бордовой тафты, бордовая лента в коротких черных волосах, а щеки и губы какие-то слишком яркие.

– Марсия! – позвала Сьюзан. – Ну-ка поди сюда!

Марсия взглянула на нее с неожиданной злостью и неохотно подошла.

– Что еще? – пробормотала она.

Но Сьюзан схватила ее и принялась оттирать ей губы и щеки носовым платком.

– Марсия, как тебе не стыдно! – воскликнула она.

Блейк громко расхохотался. Все смотрели на платок, на котором алели пятна помады. Черные глаза Марсии теперь горели настоящей яростью.

– Это вообще не твое дело! – завопила она.

– Ох боже ты мой! – всплеснула руками миссис Гейлорд.

Вошел Джон.

– Мама, я ее предупреждал, что ты будешь недовольна, – сказал он. – Здравствуйте, Блейк! – Он протянул руку, и Блейк, все еще блестя глазами от смеха, ее пожал.

– Ценю твои усилия, Марсия, – сказал он, – однако…

– Марсия, иди умойся, – приказала Сьюзан. Втайне она была даже благодарна Марсии за эту выходку, так что добавила ей вслед: – И возвращайся поскорее, милая! Джейн испекла к чаю кексы с изюмом!

Все это время Сьюзан думала только о Блейке, не замечала ничего, кроме Блейка. С каждым его движением все яснее осознавала, что и последней связи – связи тел – между ними не осталось. Теперь и тело его выглядело чужим. В нем больше не было волшебства. Не хотелось взять его за руку, а мысль о поцелуе с ним наполняла отвращением.

Разливая чай, она с растущим недовольством следила за тем, как Марсия взобралась Блейку на колени и принялась болтать, словно ничего не случилось. Один раз уткнулась лицом ему в шею и прошептала, шумно дыша:

– Люблю тебя больше всех на свете!

А Блейк снова над ней расхохотался.

Что же до Сьюзан – она остро ощущала приближение момента, когда придется решать, сойдутся они снова или расстанутся навсегда. Решение нужно принять до ночи… Вдруг она поднялась с места.

– Теперь идите-ка все погуляйте, – сказала она. – Нам с Блейком надо поговорить.

Что-то в ее голосе подействовало даже на Марсию, так что они с Блейком наконец остались одни.

Сьюзан хотела, чтобы разговор начал Блейк. Пусть сам скажет, хочет ли, чтобы она возвращалась. Если хочет, если она все еще ему нужна – придется вернуться; такое обещание дала она в тот день в парижской мэрии. Почти со страхом Сьюзан ждала, что он страстно воскликнет: «Сюзанна, когда же ты вернешься ко мне?»

Но Блейк заговорил совсем о другом.

– Сюзанна, я приехал отчасти по делу. Джозеф Харт, этот старый эксцентрик… – он остановился и издал смешок, – сейчас, Сюзанна, ты будешь очень польщена – он хочет приобрести две твои статуи для музея.

Сьюзан была так ошарашена, настолько другого ждала, что даже не сразу поняла, о чем это он. То, что сказал Блейк, не имело для нее сейчас ни малейшего значения. Она не знала, что ответить. Блейк достал сигареты и закурил.

– Сказал, ему нужно твое официальное согласие – или как там это оформляется. – Блейк глубоко затянулся и выпустил клуб дыма. – Возможно, я мог бы подписать документы вместо тебя, – добавил он.

Сьюзан заставила себя переключиться на это.

– Я не хочу раздроблять серию, – сказала она наконец. – Тем более она еще не закончена. Мне нужно сделать еще по крайней мере восемь фигур. Если эта серия когда-нибудь попадет в музей, то целиком.

Блейк вздернул брови.

– Бог ты мой, Сюзанна! – пробормотал он. – На компромиссы не идешь, верно?

В голосе его звучала ирония. Сердце Сьюзан сделало скачок.

– Не иду, – гордо ответила она.

– Что ж, – заключил он, – надеюсь, тебе не придется об этом пожалеть.

Она промолчала.

– Мне так и передать старику? – спросил он после короткой паузы.

– Нет, я сама ему сообщу, – ответила она. А затем порывисто наклонилась к нему. – Но это неважно, – отрезала она. – Блейк, что будет с тобой и со мной?

Наконец-то она это произнесла! Блейк поднял глаза, и она прямо, открыто встретила его взгляд своим вопросительным взглядом.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Ты без меня счастлив? – спросила она.

– А ты без меня? – ответил он.

– Я… я просто не могу жить как прежде, – ответила она. – Это должно что-то значить для нас обоих.

– Разумеется, – любезно согласился он.

Сьюзан ждала продолжения; но Блейк молчал. В камине с треском упало полено; Сьюзан хотела взять кочергу и поправить, но Блейк ее опередил.

– Позволь мне, – попросил он. И, сев на свое место, заметил: – А из этого старого дома, Сюзанна, можно сделать вполне недурное гнездышко. У него есть свой стиль. – И обвел взглядом гостиную.

– Можно, – ответила она.

Теперь Сьюзан поняла, что он никогда не заговорит с ней откровенно. Блейк так долго избегал самого себя, так долго скрывался от всякой правды, что просто не сможет встретиться с ней лицом к лицу. А ей самой правда необходима как воздух: такой уж она рождена. Если бы они жили вместе – теперь, когда плотская связь между ними разорвана, – в своем неутолимом стремлении к правде она снова и снова тащила бы его к очной ставке с самим собой, которая для него страшнее смерти, так что в конце концов он бы ее возненавидел. Так же неизбежно, как сейчас она уже не может его любить. Да, Сьюзан больше не любила Блейка; но не могла забыть, что в прошлом отдалась ему, забыв обо всем.

Наступило долгое молчание. Сьюзан размышляла; Блейк курил и смотрел на огонь.

– Скажи мне, Блейк, – заговорила она наконец очень мягко, – ты не слишком сильно расстроишься, если… если я попрошу тебя позволить мне остаться здесь?

– Развод? – быстро и коротко бросил он.

– Если захочешь, – ответила она. – Мне неважно. Просто позволь мне жить здесь и заниматься своим делом.

– Ты не встретила другого?

Она покачала головой.

– Нет, – ответила она, – конечно, нет.

Блейк улыбнулся.

– Нечего было и спрашивать, – заметил он.

Сьюзан промолчала. Она по-прежнему не понимала, что он чувствует.

– С тобой, Сюзанна, – заговорил он обычным своим ровным, звучным голосом, – я был счастлив. Иной раз поначалу даже удивлялся, как это возможно. Совсем не тот тип женщины… но, видишь ли, своей неприступностью ты бросила мне вызов. Вначале я просто хотел сломить твою гордость, потом влюбился.

– Моя гордость не сломлена, – тихо ответила она.

– Да, тебя не сломить. У тебя чертовски гордое сердце.

Пожалуй, сейчас он ближе всего подошел к истине; теперь Сьюзан поняла его – и в порыве внезапного сочувствия сказала:

– Знаю, удобной жены из меня никогда не получится.

– Ты всегда только наполовину здесь, – заметил он, чуть улыбнувшись. – А мужчина хочет обладать своей женой целиком.

– Понимаю, – вздохнула она. – Но мною обладать не выйдет. – И, помолчав, добавила твердо: – Такой уж я родилась.

Он не ответил – только сидел и смотрел на нее, не отрывая глаз.

– Мне всегда хотелось иметь все, – заговорила она, желая хоть немного, насколько возможно, объяснить ему себя. – Я хотела быть всем: хорошей женой, матерью, о какой дети могут только мечтать, и при этом еще работать. А когда появился ты, я захотела стать еще и… твоей любовью.

– Такое впечатление, – заметил Блейк, – что все это тебе удалось.

– А почему мы говорим так, словно я умерла? – спросила она вдруг. – Сейчас я живее, чем когда-либо раньше, – лучше сознаю все вокруг.

Так оно и было. В этой новой ясности, в каком-то интуитивном свете, озарившем все уголки ее бытия, Сьюзан со смирением и печалью видела, что главная беда – в ней самой, в ее сути, столь отличной от среднего человека. Ей просто нечего делать рядом с другими людьми. Женщины никогда с ней не сближались, ибо она с легкостью делала все то же, что и они, и еще многое другое. Почему же еще Мэри никогда ее не любила? Почему Марсия теперь так часто отстраняется, когда Сьюзан протягивает к ней руки, – не потому ли, что мощь материнской любви грозит загасить ее собственный слабый огонек? Она слишком сильна для Дэвида Барнса, которому достаточно его «титанов». Была слишком сильна для Марка – а теперь слишком сильна для Блейка. Быть может, он еще простил бы ее, если бы ее статуи не понравились Джозефу Харту. Каждый хотел от нее чего-то своего, и она полностью отдавала себя другим; но каждый ощущал, что, помимо этого, в ней скрывается какая-то безмерная сила и глубина, что его одного для нее недостаточно, – и это знание оказывалось слишком горьким. Для каждого ее было слишком много, а ее никто наполнить не мог; и все ее спутники рано или поздно это понимали.

Теперь рядом с ней остался только Джон. И с Джоном нужно быть очень осторожной. Пусть вырезает свои деревянные фигурки – нельзя дать ему ощутить тяжесть мрамора. Свой истинный масштаб Сьюзан придется скрывать от сына до самой смерти.

– Ты так часто говорил, что я проста, – заговорила она, обращаясь к Блейку. – Кажется, один раз даже сказал «глупа». Как ты был прав! Столько лет понадобилось мне, чтобы понять, что же со мной не так!

Блейк не стал спрашивать, что она поняла.

– Я имел в виду, – ответил он, – что ты наивна. Подходишь к людям прямо, как ребенок, и ждешь, что тебя будут принимать такой, как есть. Но ты не ребенок, и они не понимают, что с тобой делать.

– Да, – сказала она, – знаю. Люди видят в других только то, что есть в них самих. Воспринимают только то, что им доступно. Следовало понять это давным-давно, верно?

Они говорили с большими паузами, она – то страстно, то сомневаясь, он – осторожно, словно нащупывая дорогу в темноте; а за окном день сменялся вечером. Косые лучи заходящего солнца озарили комнату. Упали на потертый синий ковер – ковер, который купили они с Марком в начале супружеской жизни. Та жизнь была и ушла, но заняла свое место. А теперь, по скудости слов, которые им с Блейком осталось сказать друг другу, Сьюзан понимала: уходит и эта жизнь.

– Не знаю, милая, – ответил он. – Не проси у меня психологических штудий. А если говорить попросту, то… – Он замолчал на миг, отвернулся и сказал, не поворачивая головы: – Что бы ни было между нами – похоже, этого больше не будет.

– Не будь я такой, как есть… – начала Сьюзан.

– Тогда я бы вовсе в тебя не влюбился, – закончил Блейк.

Он был уже на ногах и застегивал шубу. Лицо его слегка побледнело, губы были сухи; глядя на него, Сьюзан вдруг ощутила острую боль – словно фантомную боль в отрезанной руке.

– О Блейк, – воскликнула она, – ты так много дал мне!

– И ты мне много дала, моя Сюзанна.

Но, когда она протянула к нему руку, Блейк покачал головой.

– Не надо, – сказал он. – Не противься, не пытайся удержать то, что ушло. Очень жаль, что ушло. Я бы желал, чтобы оно осталось, – но всему на свете рано или поздно приходит конец. Знаешь, у меня часто бывает предчувствие конца. Пожалуй, даже всегда. Прежде чем что-то начать, уже знаю, чем это закончится.

– И обо мне ты тоже… предчувствовал? – спросила она.

– Думаю, да, – медленно ответил он. – Скорее всего, предчувствовал, потому что сейчас ничему не удивляюсь. Как будто уже все это пережил.

Блейк взял ее руку, поднес к губам. Глаза у него были цвета серого льда, и Сьюзан вдруг подумала: «Вот таким он станет в старости».

– Мы ведь еще увидимся, – сказала она. – Может быть, будем видеться часто.

– Почему нет? – ответил он и направился к дверям. По дороге наклонился подобрать шляпу и перчатки. Трость упала, и он присел, чтобы ее поднять.

– Я тебе напишу, – сказал он. – Все детали будет проще обговорить на письме. Как странно! – Он остановился, обвел взглядом прихожую. – Когда я сюда входил, уже чувствовал, что все закончится именно так!

По Блейку невозможно было понять, больно ли ему.

– Если бы я думала, что ты горюешь обо мне, – сказала она серьезно, положив руку ему на плечо, – то была бы очень несчастна.

– А ты, Сюзанна? – спросил он. – Ты обо мне горюешь?

– Наверное, да, Блейк. Не знаю. Мне кажется, скорбь придет позже.

– Ты будешь горевать не обо мне, – ответил он, – а лишь о том, что ничто не длится вечно. Та последняя скорбь, от которой мы убегаем всю жизнь. Прощай, Сюзанна, и спасибо тебе.

Исчез он внезапно, словно по волшебству. Сел в автомобиль – и автомобиль растворился во тьме.

Словно в тумане, Сьюзан вернулась к гостиную. Солнце уже ушло, но камин, полный раскаленных углей, горел ровно и ярко, и комната была полна тепла и света. Сьюзан села, пытаясь осознать происшедшее. С Блейком время летело почти незаметно – и вдруг так страшно, неумолимо закончилось. Вот и все. Горюет ли она? Пока непонятно. Как будто Блейк нанес ей удар под мощной анестезией, так что она не почувствовала боли.

«Ты будешь горевать не обо мне, – сказал он, – а лишь о том, что ничто не длится вечно…»

Но в ней длится все. В памяти и сердце Сьюзан бережно хранится все, что она пережила. Детство, дом, в котором жили они с Марком, его смерть, страстная любовь Блейка, впервые показавшая ей, что значит быть женщиной, дети – все это осталось в ней навсегда, стало почвой, питающей ее жизнь. Жизнь, простирающуюся далеко за пределы смертного тела.

Да, порой Сьюзан будет горевать о Блейке. Быть может, по ночам. Но наутро будет вставать, приниматься за дело – и с молотком и резцом в руках снова забывать обо всем.

Впереди у нее еще долгая жизнь и очень много работы.