Глядя вниз из окна длинной и узкой гостиной, Сьюзан думала: «Вот теперь все в порядке».

В доме Блейка она прожила уже несколько недель – достаточно, чтобы понимать, когда все здесь готово к наступающему дню. В окне гостиной был виден классический сад, а за ним Ист-Ривер. Линли, садовник-шотландец, раз или два в неделю приезжал из Фейн-Хилла и присматривал за растениями по берегам пруда. В промежутках между его визитами поливать цветы поручалось шоферу. Сьюзан только что выслушала жалобы Линли по этому поводу.

– Банти, мэм, льет вполовину меньше воды, чем надо! С вашего позволения, я бы с хозяином поговорил.

– Не надо, Линли, – быстро ответила она, – не беспокойте моего мужа. Я сама поговорю с Банти.

В следующий раз – хотя бы сегодня после обеда, когда поедет в «Метрополитен», – она наклонится вперед и скажет юному Банти… В «Метрополитене» Сьюзан бывала почти каждый день, всегда одна. Там прохладно, всегда пустынно и можно сколько хочешь сидеть в уголке и раздумывать над тем, что здесь видишь.

В самом доме сейчас, в середине лета, царила тишина. Дети уехали в лагерь. В первую неделю Блейк постоянно ее спрашивал: «А ты не отправляешь детей в лагерь на лето?» Определенно, им не следовало оставаться в городе. Хоть Блейк вложил немало денег в переделку для своей новой семьи западной части дома, летом там было жарко. К тому же однажды утром она обнаружила, что Блейк сидит в гостиной, обхватив голову руками, потому что Джон снаружи шумно прыгает по лестнице.

– Джон! – резко окликнула она и вышла в холл, встретив его на последней ступеньке. Но Джон ответил таким невинно-вопросительным взглядом, что Сьюзан не смогла его отругать.

– Скажи, не хотел бы ты поехать в лагерь? – спросила она вместо этого.

– Джейн говорила, что может отвезти нас с Марсией домой, – сказал он просительным тоном.

– Наш дом здесь, – ответила Сьюзан.

– Да, знаю, – послушно ответил он. – Но я… ну, ты понимаешь… про настоящий дом.

– Нет, – быстро ответила она. – Гораздо лучше вам обоим съездить в лагерь: научитесь там плавать и разным другим вещам.

Целую неделю она вместе с Джейн собирала детей в дорогу. Блейк держался как нельзя лучше: подарил Джону дорогую удочку и объяснил, как ловить на мух. Похоже, он знал и умел почти все на свете. Впрочем, на прошлой неделе Джон написал в письме к матери: «Пожалуйста, пришли мне самую обычную удочку, только Блейку не говори, а то у всех здесь обычные удочки, и ребята говорят, что они лучше, да и ловим мы не на мух, а на червей». Так что, ничего не сказав Блейку (ни за что на свете она бы ему не проговорилась!), Сьюзан отправилась в спортивный магазин и купила самую обыкновенную на вид удочку. Марсия сама писем не писала – была еще слишком мала. Но каждые две недели Сьюзан получала отчет от руководства лагеря: у Марсии все хорошо, она оказалась прирожденной пловчихой и наездницей, только иногда капризничает и не все ест за столом. В ответном письме Сьюзан спросила, скучает ли Марсия по дому. «Нет, – гласил ответ. – Иногда Марсия упоминает о своем новом отце, но, насколько можно судить, ни по кому не скучает».

А Джейн, едва простившись с детьми, сказала очень твердо: «В этом доме, мэм, столько слуг, что, пока дети не вернутся, мне тут делать нечего. Поеду лучше домой, приберусь там как следует – да и малина уже поспевает, пора варить варенье».

Вот так они с Блейком остались одни.

– Сюзанна, не хочешь ли куда-нибудь поехать? – спросил он.

– А ты?

– Нет, – ответил Блейк. – Мне и здесь хорошо. Люблю этот дом, люблю город. К тому же у меня появились кое-какие новые идеи: хочу поработать с терракотой. Нью-Йорк прекрасен, особенно летом, когда все разъезжаются.

Однако в городе было полно людей. Глядя из окон на реку, Сьюзан видела целые толпы, куда-то спешащие с деловым видом. А ей самой совсем нечем заняться. Ушло все, кроме любви к Блейку.

Сам Блейк, когда его охватывало вдохновение, трудился без устали. Его мастерская находилась на первом этаже, и в первый же день, показывая ее Сьюзан (он открыл ей дверь, но вошел первым), он сказал:

– Сюзанна, разумеется, ты тоже можешь здесь работать… если собираешься вернуться к работе.

– Конечно собираюсь! – ответила Сьюзан, даже удивившись такому вопросу. Но… так и не вернулась.

А Блейк, кажется, и не услышал ответа. Он все ей здесь показывал. Блейк гордился своим домом, и более всего мастерской, которую спроектировал сам. Здесь были огромные окна со шторами, управляемыми хитрой системой шелковых шнуров и шкивов, бесконечные шкафы, где Блейк хранил свои материалы, мольберты и настоящее изобилие инструментов. Ни у себя в амбаре с голыми стенами, ни в хаосе студии французского мэтра Сьюзан и не мечтала о подобной роскоши. Часто она поднималась в мастерскую посмотреть на Блейка за работой, однако ничего не делала сама. Вокруг было все, чего только можно пожелать, – и она не понимала, что к этому добавить.

Да и куда спешить? Так приятно жить в доме Блейка, ощущать себя его женой. Этого почти достаточно. Замужем за Марком она постоянно тосковала и рвалась к чему-то иному. Но с Блейком, даже будь он беден, даже если бы ей пришлось готовить и мыть полы, она не желала бы ничего другого – только быть с ним, быть его возлюбленной. Впрочем, Блейка в бедности Сьюзан и представить не могла.

– Все еще не верится, что я твоя жена, – повторяла она снова и снова.

– Браком можно пренебречь, – отвечал Блейк своим бархатным голосом, в глубине которого мерцал смех. – В сущности, это простая случайность: мы поженились, потому что так удобнее. Важно лишь то, что ты моя любовь.

В мастерской стоял широкий диван; Блейк положил на него несколько подушек, Сьюзан ложилась и смотрела, как он работает. Лепил Блейк с поразительной скоростью, насвистывая обрывки песен, иногда прерываясь, чтобы сделать себе коктейль или прилечь на диван рядом со Сьюзан и ненадолго отдаться страсти, – но эти моменты всегда были кратки и прекращались внезапно, оставляя ее взбудораженной и недоумевающей. У Блейка страсть вспыхивала быстрее, чем у нее, и быстрее насыщалась.

Порой, наблюдая за ним, Сьюзан удивлялась тому, что всем довольна. Кажется, в ней совсем погасло желание творить; если же что-то от него и осталось – похоже, то, что так молниеносно и легко делал с ней Блейк, удовлетворяло все ее порывы. Рядом с его работой ее собственная выглядела бы медленной и неуклюжей. То, что лепил, сам он называл «галереей модерна». Раз или два в неделю, заглянув в мастерскую, Сьюзан встречала там натурщиков – юношей или девушек с тонкими драматическими телами. Блейк стремительно воплощал их в сериях причудливых кривых плоскостей, сразу и абсурдных, и реальных.

– Совершенно не понимаю, как ты это делаешь, – как-то сказала она ему. – Но чувствую, что это искусство.

– И в наше время – единственно возможное искусство, – небрежно ответил Блейк.

Сьюзан внимательно взглянула на него. Все-таки, когда он не прав, стоит ему возражать. А сейчас Блейк не прав. Не бывает таких времен, в которые возможен лишь один-единственный стиль.

– Единственное живое искусство, я хочу сказать, – добавил он и принялся насвистывать румбу, которую они танцевали прошлым вечером в ресторане на крыше. Каждый вечер Блейк куда-то ее водил – в новое место, к новым людям; они поднимались на вершины небоскребов и оттуда, из царства звезд, любовались огнями земли.

* * *

Однажды Сьюзан сказала Блейку:

– Надо бы съездить повидать родителей. Но почему мне так не хочется? Я думала, что люблю их… да нет, я же правда их люблю!

Он ответил:

– Дорогая, я делаю из тебя честную женщину. Ты никогда по-настоящему не хотела с ними видеться, просто считала, что должна. На самом деле дети своих родителей терпеть не могут.

– Не верю! – отрезала Сьюзан, удивленная таким утверждением. А потом задумалась. Небрежно брошенные парадоксы Блейка порой попадали в цель.

– Тогда почему не едешь? Почему я живу вдали от отца и совершенно этим доволен? Почему он к нам не приезжает даже на один день? Почему Джон и Марсия вполне счастливы без тебя?

Сьюзан не ответила. Лицо Блейка, когда он работал, как сейчас, становилось очень жестким – таким же, как его создания, все из плоскостей и острых углов.

– Блейк, а ты жесткий, – сказала она наконец. – Почему?..

– Не будешь жестким – ничего в жизни не добьешься, – ответил он, отступив на шаг, чтобы взглянуть на глиняную массу, которой придавал форму стремительными, резкими движениями. – Это лучшее, что есть в нас, модернистах: мы не ходим вокруг да около.

– Это верно, но почему?.. – настаивала она.

– Любовь к красоте безжалостна, – ответил он. – Истинная красота всегда жестка.

Верно, в Блейке не было мягкости. Даже в страсти он оставался безжалостен. Даже в нежности жёсток… Какой была его жизнь до встречи со Сьюзан? Пожалуй, она не хочет знать. Сам он никогда не спрашивает о ее прежней жизни, и сама она об этом не заговаривает. Оба живут так, словно существует только настоящий миг. Быть может, так оно и есть.

Сьюзан ушла к себе, закрыла дверь и написала родителям длинное письмо. «Дорогие мои, – так оно заканчивалось, – я совершенно счастлива, обязательно скоро к вам приеду и останусь надолго!» Подумав, Сьюзан добавила: «Разумеется, Блейку тоже не терпится с вами познакомиться». И поставила в конце привычную приписку из детства: «Не забывайте, что я вас люблю. Ваша Сью».

Это письмо она ни за что не показала бы Блейку.

* * *

Мэри Блейку сразу понравилась.

Сьюзан написала ей, как только приехала в Нью-Йорк, но ответа не получила. Однако через несколько недель Мэри вдруг появилась на пороге без предупреждения, как обычная гостья. Назвалась и села ждать в длинной гостиной. Там и нашел ее Блейк – и отправился за Сьюзан, которая читала у себя в комнате.

– Внизу какая-то девушка, – сообщил он, – говорит, что ее зовут Мэри и что она твоя сестра. Выглядит хорошо, но совсем на тебя не похожа.

Сьюзан спустилась – и в самом деле обнаружила в гостиной Мэри в черно-белом костюме, со скрещенными на коленях бледными руками.

– Привет, Сьюзан! – сказала она. – Вот не ожидала, что ты выйдешь за Блейка Киннерда!

– Ты знаешь Блейка? – Сьюзан поцеловала ее в бледную, гладкую, прохладную щеку. Сама Мэри никогда ни с кем не целовалась, просто подставляла щеку и смотрела в сторону.

– Нет, но Майкл знает, – ответила Мэри.

– А где Майкл? – спросила Сьюзан.

– Мы только что вернулись из Норвегии, – небрежно ответила Мэри. – Он писал там скалы, море – всякое такое. Майкл очень восхищается Блейком, но когда услышал, что вы с ним поженились, просто расхохотался. Должно быть, тебе здесь все очень непривычно, Сьюзан. Майкл говорит, не мог вообразить, что Блейк женится! Что ж, по крайней мере, с ним ты будешь независима – он точно не захочет детей и всего этого.

Вошел Блейк, закурил и покосился на Мэри.

– Что это вы обо мне говорили? – поинтересовался он.

– Говорила, что замужем за вами Сьюзан сохранит свою независимость, – ответила Мэри так легко, словно всю жизнь его знала. Никакой робости в ней не осталось. Возможно, она помалкивала бы с женщинами – но не с мужчинами.

– Никто из вас не понимает Сюзанну, – сказал Блейк. – Ни капли независимости в ней нет. Верно, Сюзанна?

Мэри улыбнулась.

– Сьюзан, неужто с твоими теориями покончено?

– Полностью и безвозвратно, – ответил за нее Блейк. – Более женственную женщину теперь нельзя себе и представить.

– Я всегда это подозревала, – заметила Мэри, скривив маленький рот. – Но не доверяйте ей! Она всегда хотела детей. Она вас вокруг пальца обведет, и не успеете оглянуться, как окажетесь отцом.

– В таком случае у меня будет основание для развода, – объявил Блейк. – Я женился на женщине по имени Сьюзан Гейлорд, а не на «Сьюзан Гейлорд и компании».

Они перекидывались шуточками и сами же над ними смеялись. Мэри относилась к тому разряду женщин, которых Блейк понимал мгновенно: хоть она видела его впервые, но скоро уже по-дружески с ним болтала. Сьюзан молчала и наблюдала за ними, остро сознавая, что смущена; у нее было чувство, что смеются над ней. Рядом с этим фейерверком острот она ощущала себя неуклюжей тугодумкой. Когда Мэри ушла, она смиренно спросила:

– Блейк, почему ты на мне женился?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил он, поддразнивая ее взглядом.

– Как ты считаешь, Мэри хорошенькая? – спросила Сьюзан. В комнате уже стемнело, и она не видела его лица.

Блейк потянулся за сигаретой, и огонек спички озарил его красивое узкое лицо, на котором вдруг отразилась настороженность.

– Хорошенькая? – задумчиво повторил он. – Не знаю. Ее легко нарисовать. Простые четкие линии. Но совсем не похожа на тебя.

Сьюзан хотелось брякнуть: «Знаешь, Блейк, а в детстве она была настоящей дурнушкой». Или: «В старших классах Мэри была просто страшненькая!» А в следующий миг ее испугало осознание собственной мелочной злобы. Никогда прежде она такой не была – чернить Мэри у нее даже в мыслях не было! Любовь к Блейку превратила ее в незнакомку для самой себя. Или, быть может, показала, какая она на самом деле, – и это оказалось неприятное открытие. Сьюзан прикусила язык и быстро подумала: «Подарю Мэри что-нибудь красивое, действительно красивое и дорогое! Ведь Блейк так щедр, с ним я могу тратить деньги не считая».

– Давай-ка зажжем свет. – Блейк вскочил на ноги. – Терпеть не могу темные комнаты.

Гостиная озарилась ярким светом. Блейк склонился над креслом, где сидела Сьюзан.

– О чем думаешь? – спросил он.

– Я думала, что надо бы сделать Мэри какой-нибудь симпатичный подарок, – просто ответила она.

Блейк расхохотался; однако взгляд его серых глаз оставался острым и пристальным.

– Ты думаешь о ней дурно, – заметил он. – И стыдишься этого.

– Откуда ты знаешь? – широко распахнув глаза, воскликнула Сьюзан.

– Ах ты моя простушка! – воскликнул он и снова засмеялся.

– Я действительно простушка? – смиренно спросила она. – Я слишком проста для тебя, Блейк?

Ей хотелось, чтобы он перестал смеяться. Почему он так часто над ней смеется?

– Хорошие люди всегда просты, – ответил Блейк. Он все стоял, склонившись над ее креслом, и смотрел ей в глаза.

– А Мэри… – начала она.

– Мэри, – прервал он, – такая же, как и все прочие женщины. А ты нет. Вот и все.

* * *

– Мрамор… – говорил старый мистер Киннерд.

В августе, когда на город обрушилась невыносимая жара, Сьюзан с Блейком на неделю сбежали в Фейн-Хилл. В то утро Блейк попробовал работать, но скоро с отвращением бросил глину.

– Все к рукам прилипает, – пожаловался он. – Собирайся, Сьюзан. Поедем в Фейн-Хилл, там все-таки лучше, чем здесь. И дом достаточно большой, так что мой старик не будет особо нам докучать.

– Я хотела бы узнать его поближе, – откликнулась Сьюзан. При одной мысли о деревьях она радостно вскочила на ноги.

– Узнать его тебе все равно не удастся, – сообщил Блейк. Он тщательно вымыл руки, а закончив с этим, нанес на ладони немного одеколона, чтобы избавиться от запаха – не любил запах глины.

Через час они уже выехали; и теперь Сьюзан сидела под огромным вязом, с охлажденным стаканом в руке, и слушала старого мистера Киннерда. Блейк лежал на траве с закрытыми глазами, раскинув руки и ноги, сохраняя изящество даже в позе крайнего утомления.

– Мрамор, – говорил старый мистер Киннерд, аккуратно помешивая свой высокий бокал серебряной ложечкой с длинной ручкой, – невозможно понять в течение одной жизни. Но, думаю, мне известно о мраморе столько, сколько может знать человек. Я ведь не просто его продаю: лучшие образцы оставляю у себя, чтобы изучить, чтобы понять, а в конечном счете передать в надежные руки.

«Он как будто сам сделан из собственного мрамора», – подумала Сьюзан. Мистер Киннерд сидел под сенью ветвей, колышущихся от легкого ветерка, сухопарый и прямой, как трость, одетый в кремовую фланель. У его ног, положив голову на узкую белую туфлю и чутко насторожив уши, спал маленький черный терьер.

– Кстати сказать, – снова послышался сухой, старческий, но чистый голос, – если вы, дорогая моя, пожелаете снова работать над мрамором, буду этому только рад. У меня есть итальянский мрамор, который я хранил много лет – все ждал, что однажды Блейк обратится от лепки к ваянию. Но так и не дождался.

– Не мой материал, – пробормотал Блейк, не открывая глаз.

Сьюзан ощутила, как пробуждается в ней слабая, смутная тень любопытства.

– Я была бы рада на него взглянуть, – ответила она. И добавила: – То есть… когда вам будет удобно.

Блейк зевнул – даже это у него вышло элегантно.

– Ненавижу деревню, – пробормотал он. – Я здесь превращаюсь в тупицу. Все время хочу спать.

Он прикрыл глаза рукой и мгновенно задремал.

– Почему бы и не сейчас? – сказал мистер Киннерд. В нем ощущалась настойчивость, которой прежде не было, и Сьюзан встала.

Оставив Блейка спать на траве, они двинулись прочь по тенистой аллее.

– Весь лучший мрамор я храню в одном месте – здесь, – объяснял мистер Киннерд. – Осматриваю каждую поставку и выбираю то, что продавать не стану. Все здесь…

Он выудил из кармана ключ и, дойдя до большого некрашеного деревянного сарая в конце аллеи, открыл дверь. Внутри стояли блоки необработанного мрамора всех возможных размеров.

– Все здесь – и ждут, – негромко сказал мистер Киннерд. – Что же, моя дорогая, присмотрите какой-нибудь себе? Однажды я привел сюда Дэвида Барнса, и он выбрал сразу три: большой – для одного из своих «титанов» – и еще два маленьких. Из моего мрамора он сейчас ваяет Эдисона.

Сьюзан беспокойно ходила меж глыб. Внутри нее что-то ворочалось, пробуждаясь к жизни.

– Не нужно выбирать прямо сейчас, – добавил старик. – Приезжайте, когда будете готовы. Они подождут. Мрамор нельзя выбирать быстро.

– Я знаю, – ответила Сьюзан. Хотела что-то добавить – и не смогла. Она была рада, что старик запер дверь; и все же какое-то беспокойство вздымалось в ней, словно предвещая боль.

– Блейк ошибается насчет мрамора, – продолжал мистер Киннерд. – Мрамор, не глина, – вот единственный материал для настоящего скульптора. Только великий мастер может справиться с твердым камнем. А Блейк его боится. – Сьюзан взглянула на старика. О своем сыне он говорил так же холодно и бесстрастно, как о каменных глыбах. – То, что делает Блейк, – продолжал он, – невозможно воплотить в мраморе. Мрамор не для фокусов. Он для того, что просто – а значит, вечно.

Сьюзан слушала, спрашивая себя, откуда ему это известно. Но не отвечала. Что-то неопределимое и бесформенное пробудилось в ней и толкало изнутри, как толкается ребенок во чреве.

* * *

Однажды, в первый холодный день осени, Сьюзан отправилась в Мемориальную больницу Халфреда взглянуть на свою скульптурную группу. Раз или два она думала рассказать о ней Блейку, но предпочла не рассказывать. Боялась, что Блейк ее увидит. Эти скульптуры она создала так давно, что уже не могла полагаться на собственную память и сама не знала, хороши они или плохи. Сперва ей хотелось взглянуть одной.

Итак, холодным днем в конце сентября Сьюзан вошла в двери, из которых суетливо выходили и входили люди, подошла к скульптурной композиции в центре холла и долго в нее всматривалась. Вот они – сотворенные ею люди, стоят здесь, запечатленные в неразрушимой бронзе. Живопись может погибнуть со временем, книги покрываются плесенью и умирают, умолкает музыка – но то, что делает Сьюзан, к добру или к худу, сохраняется навеки. Она взирала на дело рук своих почти с благоговением, понимая, что оно надолго ее переживет.

Однако теперь эти фигуры показались ей чересчур крупными и неуклюжими. Так ли это на самом деле – или она слишком привыкла к легкому причудливому искусству Блейка? Этих людей она делала, когда еще не была знакома с Блейком. Они настоящие великаны: широкоплечий мужчина, полногрудая женщина. Сьюзан почти слышала небрежный отзыв Блейка: «Милая моя Сюзанна, это же безнадежный реализм!» Но почему они выглядят такими живыми? Темная бронза блестит жизнью; свет, падающий сверху, словно заставляет ее дышать…

К фигурам подошли две девушки, жующие резинку, остановились рядом со Сьюзан.

– Женщина такая грустная, правда? – прошептала одна другой.

– Ага! – ответила та. – Смотришь, и плакать хочется.

Будь здесь Блейк, над таким отзывом он бы просто посмеялся.

Сьюзан повернулась и вышла. Нет, о том, бывал ли здесь Блейк, она даже спрашивать не будет.

Придя домой, она сразу поднялась к себе в комнату и плотно закрыла дверь. Сняла уличную одежду, приняла ванну, завернулась в атласный халат и легла на диван. На стены ее комнаты Блейк повесил под углом множество зеркал, так что теперь Сьюзан со всех сторон окружали хорошенькие женщины, бездельничающие на мягком диване, завернувшись в атлас цвета слоновой кости. Она лениво подняла руку. Мягкая, белая – никогда прежде ее руки не были такими. Подняла глаза к зеркалам – там бесчисленное множество ленивиц поднимало хорошенькие, белые, пухлые ручки. Сьюзан отвернулась от зеркал и закрыла лицо руками.

Когда вошел Блейк, она даже не шевельнулась, хоть и слышала, как открылась дверь. Он остановился у кровати – Сьюзан по-прежнему не шевелилась. Взял ее за плечи и повернул лицом к себе. Движения у Блейка были быстрые, руки жесткие; когда он к ней прикасался, Сьюзан всегда ощущала призрачную боль, словно у его пальцев были острые края.

– Да ты не спишь! – воскликнул он. – Я-то думал, ты уснула.

Она покачала головой, и он присел рядом. В зеркалах целая толпа высоких, стройных, красивых мужчин села и склонилась над хорошенькими женщинами.

– Что с тобой? – спросил Блейк.

Но ответа не ждал. Он взглянул на нее, и серые глаза его блеснули.

– Как же ты хороша! – сказал он.

Мужчины в зеркалах разом сжали своих женщин в объятиях. Через плечо Блейка Сьюзан смотрела на них. Мужчина был Блейк – и здесь, и в отражении; но женщины… нет, ни одну из них Сьюзан не узнавала.

* * *

Жизнь ее, что всегда казалась цельной и простой, теперь превратилась в поток осколков, сверкающих и недолговечных. Осколков, которые ничто не связывало вместе. Из них не складывалась жизнь. Сьюзан переходила из одной комнаты в другую – и ни в одной из этих многочисленных комнат не находила дома для своей души.

У нее было все. Непонятно, чего еще желать. Блейк страстно ее любит. Она его возлюбленная. Джон с Марсией вернулись домой: она – их мать и с радостью слушает их болтовню о лагере.

– Я поймал пятьдесят шесть рыбок, и мы их всех съели! – рассказывал Джон. – Мама, ты бы только меня там видела!

– А я все время плавала! – И бронзово-загорелая Марсия носилась по комнате кругами, показывая, как она плавала.

Вернулась Джейн, привезла с собой банки варенья и засахаренных фруктов.

– Это совсем немного, – объяснила она, – остальное я оставила там, в погребе.

– Но зачем, Джейн? – спросила Сьюзан. – Туда же никто не ездит.

– Сама не знаю, – ответила Джейн. – Просто мне подумалось, что так будет правильно. Все там прибрала, вымыла как следует. Там теперь как в раю: до того тихо и спокойно!

На миг Сьюзан почувствовала себя как-то неуютно, словно стены дома Блейка давили на нее.

– А как новый колодец? – спросила она.

– Чудесно, мэм, – ответила Джейн. – Вода холодная, аж зубы ломит, и такая сладкая!

Сьюзан промолчала. Если бы эту холодную и сладкую воду пил Марк – остался бы жив. Но тогда бы не было нынешней жизни с Блейком… А вообразить себя без Блейка Сьюзан уже не могла.

Она любит Блейка, Блейк любит ее. Вот единственное, что имеет значение.

* * *

– Сюзанна, надень сегодня темно-золотое платье, – сказал Блейк. Они собирались пойти потанцевать. – Тебе, прелесть моя, стоит всегда носить темное с золотом! И дай-ка уложу тебе волосы. Все возвращаются в город, все хотят узнать, на ком женился Блейк Киннерд. Знаешь, Сюзанна, я всегда твердил, что не женюсь, – но, черт возьми, стоило увидеть твои глаза…

Она оделась как он хотел и пришла с ним, гордо неся звание возлюбленной Блейка, с гордостью поглядывая на веселых, пестро разряженных незнакомцев – его друзей. Блейк приобнимал ее за плечи и представлял остальным, называя просто «Сюзанной». Женщины смотрели на нее с холодным любопытством, у мужчин загорались глаза. Сьюзан на всех смотрела одинаково и почти ни с кем не разговаривала.

Приглядываясь к этим людям, прислушиваясь к их разговорам, Сьюзан думала, что вряд ли когда-нибудь сможет с ними говорить. Она их совсем не понимала. А Блейк понимал. Мгновенно и без труда отвечал остротами на остроты. Небрежно любезничал с женщинами, не сводившими с него глаз. Все женщины здесь смотрели на него горящими глазами, а он будто купался в этом сиянии. Словно изящная серебряная вещица, отражал чужой огонь, то подавался к нему ближе, то ускользал со своей неизменной улыбкой. Никому не удавалось к нему прикоснуться. Во время разговора он небрежно и естественно, словно не замечая этого, уклонялся от протянутых к нему рук.

«Блейк умеет о себе позаботиться, – думала Сьюзан. И мысленно добавляла с удивлением: – Но ему это нравится! Он как будто немножко влюблен в каждую из этих женщин». Молчаливо вслушиваясь в беспрестанную болтовню, флирт, обмен колкостями, снова и снова она спрашивала себя – уже без самоуничижения, только с удивлением, – почему же он на ней женился.

– Ну как, понравилось? – спросил Блейк в четыре часа утра, когда они вернулись домой и ложились в постель. Он был под хмельком и теперь, запрокинув ей голову, снова и снова целовал в шею. Сьюзан лежала спокойно, не противясь, но и не отвечая. Над его вопросом она ненадолго задумалась.

– Думаю, да, – серьезно ответила она наконец. – Только странно, что я совсем не помню их лиц.

– Это из-за выпивки, – со смехом ответил он.

Но Сьюзан совсем не пила в тот вечер. Только смотрела, слушала, наблюдала – и задавала себе вопросы.

– Иди ко мне, Сюзанна! – приказал Блейк, и она охотно подчинилась.

Она возлюбленная Блейка. Он ее любит – хоть она и не понимает почему. Все остальное не имеет значения. Все остальное… а это?..

Однажды к ней заглянул Майкл. Пришел один, Сьюзан тоже была одна. Сразу она увидела, что он стал мужчиной. Прежний красивый мальчик исчез безвозвратно. Майкл уже совсем не походил на ангела: белокурые волосы потемнели и распрямились, он сделался плотнее и отрастил усы. Ни саму Мэри, ни то, что она была с ним в Норвегии, не упоминал вовсе.

– Готовлюсь к выставке, – рассказывал он. – Буду показывать свои фьорды. Все лето ничего не писал, кроме моря, скал и обнаженной натуры, – но в основном моря и скал. Что-то есть необыкновенное в этом зрелище: нежное женское тело на мокрых черных камнях, на женщину катится волна, кажется, вот-вот снесет – и ты хочешь, чтобы море сокрушило ее и раздробило… – Он помолчал. – Что-то такое я и сейчас пишу, – добавил он небрежно. – А что остается? – Встал, подошел к окну гостиной и устремил взгляд на реку.

– А лошадей больше не пишешь? – спросила Сьюзан. – У тебя чудесно выходили скачущие лошади. Глядя на них, я чувствовала ветер в лицо.

– Есть у меня одна вещь: мустанги у озера в пустыне, – ответил Майкл. – Их купил старый Джозеф Харт.

– Расскажи, как это вышло! – попросила Сьюзан.

– Да не о чем рассказывать, – пожал он плечами. – Я поехал на запад, а мустангов в то время еще ни разу не видел. Слышал рассказы, но встречаться с ними не приходилось. А однажды ночью, когда не мог заснуть, вышел из своего домика, поднялся на небольшой песчаный холм, и вдруг вижу – они. Девять диких лошадей пьют из озера у подножия холма. Один черный, остальные белые. Как-то они меня почуяли. Черный почуял. Он был у них вожаком. Поднял голову, заржал и поскакал прочь – и остальные за ним в лунном свете…

– Представляю себе, – отозвалась она. – Ох, Майкл!

Но он закурил и заговорил о другом.

– Любопытно будет посмотреть, как ты уживешься с Киннердом, – сказал он. – Либо тебе, либо ему придется измениться. Но чтобы он стал другим… нет, такого и вообразить не могу.

– А ты не собираешься жениться? – спросила Сьюзан.

– Господи, ни за что! – воскликнул он. – Это меня погубит.

– Почему? – спросила Сьюзан, вспоминая, как отчаянно он когда-то хотел жениться на Мэри.

– Не хочу никого подпускать к себе так близко, – отрезал он. – Я для этого недостаточно силен. Теперь ясно это вижу. Меня можно сбить с толку, так что я перестану понимать, что писать. – Помолчав, он добавил: – Для тебя все иначе.

– Почему? – спросила она.

– Ну, видишь ли… для женщины… – И он пожал плечами.

– Что «для женщины»? – настаивала она на ответе.

– Женщины просто по-другому устроены, – ответил он. – Чистая физиология.

Сьюзан готова была начать спор, но раздумала. Прошлой ночью, когда Блейк уже уснул, она тихо лежала без сна, усталая и счастливая. Да, вполне счастливая. Так что сейчас ответила Майклу спокойным прямым взглядом, не желая отрицать собственную суть.

Она – возлюбленная Блейка.

* * *

Однажды, громко топая, к ним в гости явился Дэвид Барнс. Блейк и Сьюзан обедали вдвоем и усадили его за стол третьим.

– Ну-ну! – сказал Барнс, осматривая увешанную зеркалами столовую. Блейк установил на стенах диагональные зеркала, которые очень любил, так что обедающие снова и снова повторялись в бесчисленных отражениях. – Блейк, никак не ожидал, что в Париже вы женитесь! Думал, вы туда едете заниматься чем-то другим.

– Но вы же знаете Сюзанну, – легкомысленно ответил Блейк. – Она из тех роковых созданий, которым можно предлагать только брак – ничто иное им не подойдет. – Во время разговора он разламывал хрупкие птичьи косточки и обсасывал их дочиста. Длинные тонкие пальцы двигались с неизменной ловкостью. – Видит Бог, как я не хотел становиться семьянином! – продолжал он. – Сперва перепробовал все остальное – ведь так, Сюзанна? Но выбор был очевиден: или брак, или ничего.

– Блейк! – воскликнула Сьюзан. – Но ты же с самого начала хотел на мне жениться!

– Слышали? – обратился Блейк к Барнсу. – До сих пор ничего не поняла. Сами видите, Барнс, что это за наивное существо!

Оба рассмеялись, а когда Сьюзан покраснела, захохотали еще пуще – над тем, что заставили ее усомниться в себе. Неужели она вправду не понимала Блейка?

– Я знаю, ты меня просто дразнишь! – объявила она. Но в глубине души не была в этом уверена.

И совсем уж неуверенно себя почувствовала, когда после обеда Блейк куда-то ушел и они с Барнсом остались вдвоем.

– Итак, Сьюзан, вы снова замужем? – заговорил он отрывисто и резко. Закурил трубку, вытянул ноги, захрустел суставами своих огромных ручищ с вечной грязью под ногтями. – Я-то думал, это для вас уже пройденный этап! Когда же, наконец, начнете работать? Или вовсе никогда? Все оттого, что вы женщина. Бабы не умеют работать по-настоящему!

– Что-то во мне не захотело остаться без Блейка, – честно ответила она.

– Угу. А Блейк ведь не то что этот ваш… как там его звали. Он не умрет молодым – не окажет вам такую любезность, – мрачно сообщил Барнс. – Блейк будет жить до ста лет. Еще всех нас переживет!

– Если Блейк умрет, я тоже умру, – ответила Сьюзан.

– Ага, – проворчал Барнс, – это вы сейчас так думаете.

Сьюзан промолчала. Взглянув на него, она заметила, что Барнс разглядывает ее с любопытством, словно никогда раньше не видел.

– Что такое? – спросила она. – Что не так?

– Неужто вам ни капельки не стыдно? – спросил он.

– Стыдно? – повторила она.

– Да, стыдно! – рявкнул он. – Стыдитесь! Жизнь проходит, а вы ничего не делаете!

Сьюзан покачала головой.

– Я довольна своей жизнью, – ответила она.

– Жизнью! – прорычал он. – И это вы называете жизнью? Если так, с вами говорить не о чем!

И очень скоро ушел.

Сьюзан не обиделась. Даже немного его пожалела.

– Дэвид Барнс загнал себя в клетку, – сказала она Блейку в тот вечер. – Позволил искусству задушить в себе жизнь. Но жизнь должна стоять на первом месте, верно, Блейк? Все, что мы творим, вырастает из пережитого, как из семени цветок.

– Ты все еще думаешь об искусстве? – спросил Блейк, глядя на нее смеющимися серыми глазами. – Мне-то казалось, с этим покончено… – Сьюзан широко открыла глаза, но не успела ничего ответить – он продолжал, блеснув взглядом: – Сюзанна, сегодня я придумал платье, которое должно на тебе отлично смотреться. На красном фоне тонкое золотое шитье. Представь: облегающая алая ткань и на ней вышивка жесткой золотой нитью…

И тут же, пододвинув к себе блокнот – такие блокноты были разложены у него по всему дому, – принялся зарисовывать то, что имел в виду. Сьюзан наклонилась к нему и смотрела. Она начала любить платья, которые придумывал для нее Блейк. Поначалу стеснялась, но со временем приучилась ощущать себя глиной у него в руках и с радостью предоставляла себя как материал для творчества. Ведь она любит Блейка, а Блейк любит ее. И жизнь мчится дальше: один яркий осколок за другим, в неостановимом потоке… Лишь немало времени спустя она вспомнила: в тот день в разговоре Дэвид Барнс не упомянул ни одного из своих «титанов», да и вообще над чем сейчас работает, не рассказывал.

* * *

– Рождество, моя милая, – сказал Блейк, – ничего для меня не значит. Разумеется, бери детей и поезжай к своим родителям. Не исполнив свой долг, ты будешь несчастна – почти так же, как я, если начну его исполнять. Так что не стану ужинать со своим отцом. Он и один отлично справится.

– Блейк, а чем же ты займешься на Рождество? – с беспокойством спросила она.

Казалось неправильным бросать его одного: все-таки это их первое Рождество вместе! Но годовщины Блейк тоже терпеть не мог. «С какой стати желать, чтобы мне напоминали о времени?» – всегда говорил он.

– Я могу заняться сотней разных вещей, – ответил он, – и ни в одной из них не стану отчитываться. Одно скажу: если все-таки останешься, умоляю тебя, не тащи в дом елку и гирлянды и не позволяй детям заваливать меня ненужными подарками.

– Очень хорошо, – мирно ответила Сьюзан.

Вечно ей не удавалось до конца понять, серьезен Блейк или шутит. Чтобы разобраться в значении его слов, приходилось внимательно за ним наблюдать – одного слуха здесь было недостаточно.

Впервые Сьюзан пришло в голову, что, пожалуй, она хочет ненадолго уехать от Блейка. Прежде нестерпимой была мысль расстаться с ним даже на одну ночь, но в последнее время она начала ощущать утомление. Блейк был для нее слишком энергичен, постоянная близость к нему изматывала. Сьюзан начала худеть, хоть и жила в полном безделье. Ей хотелось отдохнуть: посидеть у камина в старинном доме, не слыша ничего, кроме знакомых домашних звуков. В доме у Блейка все делалось быстро, все было отлажено и приспособлено к его потребностям. Слуги нервные и чересчур подобострастные. Ни с кем из них Сьюзан так толком и не познакомилась. Даже Джейн здесь была сама не своя. Жила в комнатке рядом с детской и с прочими слугами старалась дела не иметь.

– Джейн, на Рождество мы поедем к моим отцу и матери! – объявила Сьюзан.

– Джон только об этом Бога молил! – откликнулась Джейн.

– Я хочу отдохнуть… – медленно сказала Сьюзан, а потом вдруг добавила: – Только не понимаю, от чего.

Джейн открыла рот, снова закрыла и отправилась собирать детские вещи.

Не успела Сьюзан принять это решение, как наступили праздники – и вот она уже прощалась с Блейком.

– Не хочу от тебя уезжать! – воскликнула она, прижимаясь к нему.

Но Джон в холле уже прыгал от нетерпения, и Марсия надевала пальто и новую шляпку. Разумеется, надо ехать. Такого разочарования дети не перенесут. Но будь она одна – ни за что бы не уехала! Блейк кипел в ее крови, как любовный напиток, как сладкая болезнь. Все, кроме него, она изгнала из своей жизни.

– Разумеется, хочешь, – блеснув глазами, ответил Блейк. – Тебе хочется побыть одной, без меня.

– Ты так думаешь? – спросила она. – Откуда ты знаешь, Блейк?

– Ты немного изменилась, Сюзанна, – ответил он. – Совсем немного. Но когда держу тебя в руках, то это чувствую. В тебе появилось какое-то внутреннее сопротивление. Так что уезжай – и скоро сама увидишь, как начнешь по мне скучать!

– А ты, Блейк, будешь скучать по мне?

– Разумеется, – ответил он. – Но скулить в тоске не стану – ни по тебе, ни по кому другому. Мне есть чем заняться.

Он поцеловал ее в своей обычной манере – быстро, страстно и жестко.

– Ну все, теперь иди. – Но взгляд его был прикован к ней – уверенный взгляд собственника.

Блейк любил Сьюзан, но нежности к ней в нем не было.

* * *

Так долго Сьюзан жила без нежности, так долго вдыхала разреженный воздух на вершинах страсти, что дом ее детства принес ей успокоение. Потертые скрипучие кресла и диваны, широкие старые кровати, выцветшие занавески – все здесь обещало покой. А увидев в дверях отца, она ощутила вдруг, как к глазам подступают слезы.

Джон побежал прямиком на кухню.

– Я так давно не был на кухне! – сказал он еще в машине. А Марсия подхватила:

– А я вообще никогда там не была!

– Была, – серьезно ответил Джон, – ты просто не помнишь. Я и сам плохо помню.

Теперь Марсия побежала следом за ним.

С кухни послышался смех матери и ее восторженный возглас:

– Ох, да кто же это…

– А у меня новая шляпка и пальто! – звонко похвасталась Марсия.

А Сьюзан все прижималась к отцу, и губы у нее дрожали.

– Ну что ты, Сью, девочка моя! – говорил он, похлопывая ее по спине.

«Папа, – хотела воскликнуть Сьюзан, – мне было так плохо без тебя!»

Но, разумеется, такого сказать не могла. «О чем я? – спрашивала она себя с изумлением, почти с ужасом. – Это же неправда!» Ей просто не хватает нежности. Быть может, она смутно и глупо мечтает, чтобы ее пожалели – Бог знает за что.

– Сама не знаю, почему плачу, – еле выговорила она, полусмеясь, полувсхлипывая и доставая платок. – Просто я так рада тебя видеть! Папа, ты похудел! – И не только похудел: он выглядел хрупким и совсем старым.

– Да-да, – отвечал он. – Идем, твоя мать тебя ждет. Комнаты вам всем мы приготовили. Марсия будет спать у Мэри. Сама Мэри на Рождество не приедет, у нее другие планы. Не понимаю я эту девчонку, Сьюзан. Может, ты понимаешь? Она как будто нам всем чужая.

– Таких, как она, много на свете, – ответила Сьюзан. Говорить о Мэри ей не хотелось. Поцеловав отца в сморщенную щеку, она отправилась на кухню, к матери.

Та сидела за столом у окна и резала хлеб для детей, а Джейн уже чистила картошку. Когда вошла Сьюзан, мать подставила ей мягкую увядающую щеку.

– А ты, мама, все такая же! – сказала Сьюзан.

Мать, невысокая и плотная, будто совсем не постарела, и в ее потускневших светлых волосах не виделось седины. Только лицо, когда-то розовое и гладкое, покрылось сетью морщин, придававших ей вид состарившегося ребенка: словно она увяла, не успев ни расцвести, ни принести плод.

– Я всегда была крепкая, – ответила мать, потом взглянула на нее: – А ты, Сью, что-то исхудала! Даже не припомню, когда ты в последний раз была такая тоненькая! Ну ничего, здесь-то мы тебя откормим! А Джон, кажется, больше похож на Марка, верно? Скорее фигурой, чем лицом.

– Я не замечала, – ответила Сьюзан. Она взглянула на Джона. Но Марк умер слишком давно – и теперь в сыне Сьюзан видела только сына.

– Дети, должно быть, его даже не помнят, – скорбно продолжала мать. – А вот родители его с тех пор так и не оправились. Заперлись у себя на ферме, никуда не ходят. С того времени, как перестали ходить в церковь, я их и не видела. А они ведь не ходят в церковь с того воскресенья, когда умер Марк. Ты ведь помнишь, что он умер в воскресенье? Говорят, после смерти сына они оба веру потеряли.

– Я и не знала, какой тогда был день, – ответила Сьюзан.

Быть может, подумала она, стоило бы навестить родителей Марка. Но зачем? Со смертью Марка они ушли из ее жизни. И какую веру она могла бы им вернуть? Что им сказать, чем утешить, если сама она теперь живет лишь мгновениями?

В кухне было жарко, аппетитно пахло пряностями. На окне росла алая герань, и на нее в полную силу светило солнце. Мать посыпала нарезанные ломти хлеба коричневым тростниковым сахаром.

– Я бы тоже не отказалась, – заметила Сьюзан. В детстве, когда она прибегала домой из школы, бутерброды с маслом и тростниковым сахаром были у нее любимым лакомством. Она взяла кусок хлеба и откусила от него.

– Мама, я не знала, что ты тоже любишь хлеб с сахаром! – воскликнула Марсия.

– Конечно, люблю, – ответила Сьюзан.

Вкусный и сытный бутерброд она съела до последней крошки, а потом отправилась наверх, в свою старую комнату. Здесь все осталось как было: те же голубые шторы в полоску, синее покрывало на кровати и коврик у двери. Сьюзан опустилась в плетеное кресло. По телу разлилась приятная усталость, словно расслабились туго натянутые нервы. Она вернулась к естественному для себя ритму жизни. Не хотелось ни говорить, ни слушать – только отсыпаться. Дети здесь в безопасности, о них можно не думать. Все в этом доме спокойно и безопасно. Поднявшись, она сняла соболье манто, подаренное ей Блейком, и повесила в стенной шкаф. Здесь висел ее старый голубой домашний халат, выстиранный и чистый. Сьюзан сняла платье, накинула халат, прилегла на кровать – такую знакомую кровать, мягкую и приветливую, – и мгновенно провалилась в сон.

Когда проснулась, над ней стояла мать. В комнате горел свет, за окном было уже темно.

– Мы уже стали о тебе беспокоиться, – заметила мать. – Сью, ты часом не заболела?

Сьюзан с некоторым трудом села. Вокруг стояла изумительная тишина. Оказывается, она успела привыкнуть к городскому шуму.

– Нет, – ответила она, – просто устала. Как хорошо снова оказаться дома!

– Что ж, ужин готов, – сказала мать. – Сегодня я сварила славный устричный суп. Детям уже налила – они на него накинулись, как голодные волки. А у этой твоей миссис… как бишь ее зовут? – любое дело в руках спорится!

– У Джейн? – зевнув, подсказала Сьюзан.

– Не могу же я сразу человека по имени звать, – возразила мать. – Скажи-ка мне вот что, Сьюзан: может, ее посадить за стол вместе с нами?

– Не надо, – ответила Сьюзан. – Она места себе не будет находить.

– Ну, – с сомнением сказала мать, – тебе лучше знать. Ладно, девочка моя. Наряжаться не надо, только тапочки надень. Все равно за ужином никого, кроме нас, не будет.

Все расселись за ярко освещенным столом, и отец склонил голову, чтобы прочитать молитву. Джон и Марсия изумленно застыли, не донеся ложки до рта: их никто не учил молиться перед едой. Устричный суп распространял восхитительный аромат. Сьюзан попробовала – и ей показалось, что никогда не ела ничего вкуснее.

* * *

В тихом старом доме ничего не происходило. Родители почти не разговаривали ни с ней, ни друг с другом. Не спрашивали, как ей живется, – а сама Сьюзан ни о чем не рассказывала.

– Блейк очень сожалеет, что не смог приехать, – сказала она в первый же вечер, поскольку невежливо было бы промолчать. И мать, занятая ужином, ответила рассеянно:

– В самом деле, очень жаль. Ну, как-нибудь в другой раз.

Каждый день Блейк присылал телеграмму, а она отправляла ему ответ, так что не успевала соскучиться. Иногда замечала, что совсем не тоскует без него, удивлялась и даже негодовала на себя. Как же так? Она должна скучать! Рано или поздно ее охватит тоска, и, промаявшись ночь без сна, наутро она скажет: «Мне пора домой, к Блейку».

Но день шел за днем, а Сьюзан все не тянуло уезжать. Она совсем успокоилась – и не желала ничего, кроме покоя. Вспоминала о ферме, но не поехала и туда. На ферме еще живы воспоминания о Марке; а ей сейчас не хотелось никого и ничего. Что-то в ней медленно расправлялось и распрямлялось, словно росток, придавленный непосильной тяжестью, а затем освобожденный.

– Не хочешь пригласить кого-нибудь из девочек? – спрашивала мать. Но Сьюзан молча качала головой. Что она им скажет?

В воскресенье перед Рождеством они пошли в церковь, и на скамье перед собой Сьюзан увидела Хэла и Люсиль, а между ними троих детей. После службы Люсиль подбежала к ней и завопила:

– Ох, Сьюзан, как же я рада тебя видеть! Мы тут о тебе такие чудеса слышим! А это кто? Ой, только не говори, что твои дети! А сама-то, сама – словно ни на день старше не стала! Не то что я – ох, не смотри на меня, такой ужас, квашня, да и только! Это я после Джимми набрала. А это моя единственная дочурка Леора.

Сьюзан взглянула на бледную молчаливую девочку, единственную из детей похожую на Хэла.

– Однажды я услышала, как ты плачешь, подошла и взяла тебя на руки, – сказала она. – Но ты вряд ли это помнишь.

Девочка покачала головой, а Люсиль оглушительно расхохоталась.

– Леора у нас и сейчас плакса, – весело сообщила она. – Сьюзан, а вот и Хэл!

В самом деле, подошел Хэл, все такой же высокий, застенчивый, уже лысеющий. И вдруг ее захлестнули воспоминания о Марке. Будь Марк жив – она бы и сейчас жила здесь, в городке, оставаясь одной из них. Что бы с ней было? Каким человеком она бы стала, останься Марк с ней? Но думать об этом не было смысла: жизнь унесла ее очень далеко.

В эти дни Сьюзан много ходила пешком. Зима в этом году выдалась очень теплой.

– Снега почти не было, – говорил отец, пока дети вглядывались в небо в поисках туч, – да, похоже, и не будет. Я еще осенью заметил, что стебли у кукурузы тонкие, да и повсюду в лесу валяются орехи – значит, белки не спешат делать запасы на зиму. А это верные приметы, что зима будет не холоднее осени.

В самом деле, сочельник больше походил на октябрь, теплый и солнечный. В этот день Сьюзан отправилась взглянуть на парк миссис Фонтейн. Дом был закрыт, ворота на замке; она перелезла через невысокую каменную ограду и по парку, усеянному опавшими листьями, дошла до пруда. Здесь стоял, припав на одно колено и вглядываясь в воду, ее Купидон. Сьюзан стояла и смотрела на него так, словно никогда раньше не видела. За прошедшие годы она забыла его, как забывают ребенка, умершего сразу после рождения. Значения в нем виделось не больше, чем в такой едва блеснувшей и сразу отнятой жизни. Однако, глядя на него сейчас, Сьюзан не вспоминала, что вылепила Купидона, чтобы они с Марком смогли пожениться.

– А ведь он хорош! – думала она, забыв обо всем остальном. – В то время я еще ничего не знала, и все же он выглядит живым. Да, мне как-то удалось запечатлеть жизнь, хоть я и понятия не имела, как это делается.

Порыв ветра взметнул груду палых листьев, осыпал ими Купидона, высыпал пригоршню в молчаливый неглубокий пруд… Как давно все это было! Сьюзан казалось, со всех сторон ее окутывает бесконечная тишина.

Из этой тишины не вырвало ее даже Рождество. Семейный праздник словно прошел стороной. В конце дня, вернувшись к себе, уже в постели Сьюзан вдруг вспомнила, что сегодня Блейк не прислал телеграмму. Подарок его уже висел на елке – наручные часики, осыпанные бриллиантами, – но и с ним не было никакой весточки. Часы прислали прямо из магазина. Сьюзан уже приподнялась и потянулась к телефону, но решила не звонить. Задумалась о том, что это значит… и незаметно для себя уснула.

* * *

– Сьюзан, поднимись ко мне наверх, – попросил отец, – поиграй мне немного. Теперь так редко удается послушать музыку!

Она поднялась к нему и начала играть то, что не играла уже много лет. Отец слушал, прикрыв рот красивой старческой рукой. Слушая музыку, он всегда прятал губы.

– Папа, ты все еще пишешь стихи? – спросила она, сидя за фортепиано.

– Нет, бросил, – со вздохом ответил он.

– А о южных морях еще мечтаешь? – с улыбкой спросила она. Правая рука ее блуждала в нежных верхних регистрах, левая поддерживала их звучными басовыми аккордами.

– Иногда, случается, думаю об этом, – признался он, улыбаясь смущенно, как ребенок. И тихо добавил: – Но сама понимаешь: я ведь всегда знал, что никогда туда не попаду.

Он прикрыл глаза; и Сьюзан играла еще с час, а он слушал.

Закончив его любимую вещь, Сибелиуса, Сьюзан обернулась. Отец смотрел на нее, дрожа, в его голубых глазах читался испуг.

– Папа! – встревоженно воскликнула она.

– Где-то в жизни, Сьюзан, я свернул не туда, – прошептал он. – Думал, выхожу на столбовую дорогу, а это оказался тупик. Вот и жизни конец, а вспомнить нечего.

– Не говори так! – воскликнула она. Подбежала к нему, присев рядом, обняла, прижалась головой к его плечу. Слишком поздно понять, что выбрал неверный путь, что ничего не вернешь назад, что жизни не осталось – вся разлетелась яркими осколками… это ведь страшнее смерти!

– Все зря, – прошептал он. – Зря себя растратил. Все думал, еще много лет впереди, все успею – а жизнь-то и прошла, и я не сделал того, что мог.

Сьюзан опустилась перед ним на колени и крепко обняла, во внезапном ужасе, превосходящем его собственный. Быть может, то, о чем он говорил, она поняла глубже, чем он сам.

Так оно и бывает. Год за годом, год за годом – пока жизнь не подойдет к концу. Вчера казалось, времени еще полно – сегодня вдруг понимаешь, что его уже нет.

– Хотя вряд ли это важно, – добавил отец. – Мир по мне точно скучать не будет. Это я тоскую от того, что зря пропала жизнь. Я не совершил бы ничего серьезного, но для себя – пусть только для себя – что-то бы все-таки сделал…

– Папа! – прошептала она, стоя перед ним на коленях. – Ты и так очень много сделал!

– Но не то, что хотел, – ответил он. – А все остальное… какой теперь в нем прок? – И вдруг тряхнул головой и поднялся на ноги. – Ладно, что это я, в самом деле…

И попытался улыбнуться; но в глазах его стоял ужас.

* * *

Этот ужас озарил ее душу. Лежа в ту ночь без сна, при свете ужаса, словно в блеске молний, Сьюзан ясно увидела, что с ней не так. Одно слово: Блейк.

Она, никому прежде не покорявшаяся, сдалась ему, потому что полюбила. Теперь она видела, что недостаточно любила Марка – потому он и не причинил ей вреда. Но Блейк ее душил. Она подчинялась ему – и растрачивала жизнь попусту. Любила его – и боялась и делала все, что он пожелает, лишь бы его не рассердить. Вот откуда этот упадок сил, эта смертельная усталость. Блейк лепил из нее, словно из глины, что-то свое – и ее дух, покорившись, слабел день ото дня, хоть она и не понимала этого, пока с ним не рассталась. Ведь то, во что превращал ее Блейк, уже не было Сьюзан…

Ей вспомнилось одно давнее отрывистое полупризнание отца: «Когда я женился на твоей матери, это была маленькая, золотоволосая, розовощекая куколка. Я не сомневался, что ради меня она готова на все. И только после узнал, что это самое упрямое существо на свете. Милая, глупенькая – но всегда знает, как лучше, и всегда добивается своего. В лепешку расшибется сама и всех вокруг расшибет, но сделает по-своему… Если бы я только мог ее разлюбить!»

Отец так ее и не разлюбил. Вот что самое ужасное: он продолжал любить женщину, которой покорился. За всю жизнь не расставался с ней даже на одну ночь, хоть и мечтал об островах южных морей и даже построил себе домик на озере. Но на ночь всегда возвращался домой, любя и ненавидя.

Да, так бывает, когда не можешь уйти… Значит, ей надо уйти от Блейка? Но как? Она же его любит!

Другая женщина могла бы смириться и просто жить дальше; но она не сможет.

Лежа в темноте своей старой спальни – сна ни в одном глазу, – Сьюзан думала о своем будущем. Блейк – яд в ее крови. Он ее околдовал. В сущности, околдована она и сейчас. Возможно, само это и не пройдет, хоть они и женаты. И если Сьюзан не сумеет сбросить с себя это наваждение – оно с ней покончит. Нужно взять себя в руки и, пока не слишком поздно, снова стать хозяйкой собственной жизни.

«Стыдно! – вспомнилось ей вдруг. – Теперь понимаю, о чем говорил Дэвид. В самом деле, мне должно быть стыдно!» Любовь превращается в порок, когда позволяешь ей себя уничтожать. Сьюзан села в кровати, обняв руками колени. Что, если, проснувшись однажды утром, увидит, что волосы у нее поседели, а в руках нет больше сил для работы? Что, если годы, тишком, как воры, прокравшись мимо, оставят ее ни с чем? Однажды утром и вправду станет поздно. Она очнется – но руки уже утратят силу, а зрение потускнеет.

Сьюзан спрыгнула с кровати, зажгла свет и подошла к зеркалу. Она все еще молода и сильна. И руки те же, что были прежде. Такими руками можно работать. Время еще есть. Она застигла годы за их жестокой игрой: теперь будет настороже и дальше, до конца жизни, ни на миг не остановится!

Сьюзан долго стояла, вглядываясь в себя. От отдыха и солнечного света на лице у нее появился румянец. Тело налилось силой. Жаль, что сейчас ночь. Довольно она проспала – и теперь с нетерпением ждала утра.

А Блейк? Что ему сказать? Да что же еще, кроме правды: до сих пор она бездельничала, а теперь пора за работу. А если начнет смеяться, если снова попытается затянуть ее в свои сети, она напомнит себе об этом ужасе: проснешься однажды – и увидишь, что ты старуха и жизнь кончена.

У нее все получится. Сьюзан вернулась в кровать, к теплому одеялу и к мыслям о Блейке. Она не ненавидит его – и, скорее всего, никогда не сможет возненавидеть. Благодаря ему какая-то часть ее существа навсегда останется нежной и страстной. На краткое время он сумел сделать из нее только женщину, такую же, как все прочие. Этот опыт вошел в ее жизнь. Несколько месяцев она жила в нем; теперь предстоит из него выйти. Но Сьюзан не захлопнет за собой дверь. Теперь она будет входить и выходить оттуда по собственной воле – лишь никогда больше не позволит Блейку себя там запереть. Никто и никогда больше ее не запрет.

– Я могу все! – воскликнула она вслух; и звук собственного голоса и прежние уверенные слова прогнали остатки ужаса. Сьюзан закрыла глаза и лежала в молчаливой темноте, пока наконец не уснула.