Скульптурная группа была закончена; можно отправлять. В этой работе проявилось не только искусство, но и мастерство, и Сьюзан этому радовалась, ибо мастерства в ее крови было больше, чем вдохновения, унаследованного от деда-музыканта. Отец ее матери был плотником и строил дома; от него Сьюзан получила понимание дерева и камня, от него усвоила ценность хорошего инструмента. У нее самой инструментов было немного, однако никогда она не покупала дешевого или ненужного. Чем больше работала, тем яснее понимала, каких инструментов ей недостает и что стоит купить при первой возможности. Ее радовала способность, взяв обычный грубый материал, своими руками и умом придавать ему форму. Однако еще многому предстояло научиться. Не только строить человеческое тело изнутри, но и понимать, какой деревянный «скелет», что за арматура, какого размера и прочности требуется, чтобы огромная глиняная масса не рухнула под собственной тяжестью. Научиться пилить, строгать, забивать гвозди, переплетать проволоку, рассчитывать пропорции постамента. Владеть цифрами так же уверенно, как мечтами.

Готовя свои фигуры к отправке, Сьюзан обертывала их мягкой ветошью и упаковывала в грубую мешковину. Сейчас она стояла на стремянке и тянулась к головам мужчины и женщины. Ящик, состоящий из двух половинок, уже заказала у плотника. Защитив все части скульптуры, Сьюзан спрячет ее в ящик, словно в раковину, и соединит обе половины прочными деревянными планками. Она уже начала напевать вполголоса: «О, это будет славой моей, это станет сиянием славы моей…» – и вдруг остановилась в удивлении. «Как это я пою, сама того не замечая?»

За спиной стукнула дверь. Взглянув вниз, Сьюзан увидела, что под лестницей стоит и, задрав голову в меховом воротнике, смотрит на нее Майкл.

– Ты мне не говорила, что работаешь над такой огромной вещью! – с упреком воскликнул он.

– А ты не спрашивал, – ответила она.

– Может, развернешь и покажешь? – попросил он.

– Ну уж нет, – бодро ответила она. – Вещь готова и уже уезжает.

В самом деле, тянуть с отправкой было нельзя. Сьюзан и так запаздывала. В конце концов написала Джонатану Халфреду, и тот ответил: пусть она не торопится и работает в удобном для себя темпе. Пустое пространство в центре больничного холла ее ждет.

Сегодня утром Сьюзан отправила ему победную телеграмму: «Мои люди едут к вам!» – и получила ответ: «Встретим с почестями». И теперь, затянув последнюю веревку, она спустилась на землю.

– Впереди еще отливка. Но если через несколько месяцев заглянешь в Мемориальную больницу Халфреда, ты ее там увидишь.

– Кстати, я переезжаю в Нью-Йорк, – как бы невзначай заметил он. – Погоди-ка, дай помогу.

Он взялся за одну половину ящика, Сьюзан за другую.

– Подержи вместе, вот так, пока я буду прибивать первую планку, – попросила она.

В холодном воздухе раздались быстрые, четкие удары молотка, бьющего точно по шляпкам гвоздей. Марк как-то сказал: «Ты единственная известная мне женщина, которая никогда не попадает по пальцу».

– Виделся тут в Нью-Йорке с Мэри, – сказал Майкл.

– Вот как? – ответила Сьюзан.

– Поужинали вместе, пошли в Центральный парк, а потом наняли кабриолет и катались по городу при свете луны.

Сьюзан остановилась с молотком на весу.

– А ты не возражаешь, что Мэри не хочет выходить за тебя замуж? – спросила она.

– Не знаю, – медленно ответил Майкл. – Если она позволит мне оставаться рядом, сколько захочу, то… почему бы и нет?

– А она позволит? – с любопытством спросила Сьюзан.

– Да, – тихо ответил он.

Сьюзан снова энергично застучала молотком. Майкл изменился. Уже совсем не тот ангел с золотыми кудрями, чью голову она когда-то лепила, чтобы навечно сохранить для его матери память о том, как невинен он был в детстве.

– Ты еще поживешь здесь, в деревне?

– Нет, – ответил он. – Приехал только вещи забрать. Не знаю, когда вернусь.

Майкл помог ей закончить с ящиком, а потом, взяв кисть и банку с черной краской, размашистыми штрихами написал на ящике продиктованный ею адрес: «Эндрю Кинли, Литейное производство Кинли, Маунт-Хай, штат Нью-Йорк».

Затем помог водрузить ящик на низкую колесную платформу и подкатить к дверям амбара. Завтра утром сюда заглянет знакомый фермер, погрузит ящик в кузов своего грузовичка и увезет на почту. Для Сьюзан работа окончена. В сгущающихся сумерках они пошли к дому.

– Зайдешь? – спросила она.

– Нет, спасибо, – ответил тот. – Мне завтра рано уезжать.

Он сгорал от нетерпения: это чувствовалось и в голосе, и в глазах, да и во всем. Открыв дверь, Сьюзан остановилась, вгляделась в его чистый четкий профиль на фоне темнеющего неба.

– Тогда до свидания, – попрощалась она.

– До свидания, – ответил он.

Случись ей вылепить его голову сейчас, никто не поверил бы, что это тот же самый человек. Впрочем, сейчас Сьюзан на это не решилась бы: этого нового Майкла она почти не знала.

Он повернулся и пошел прочь, а Сьюзан провожала его взглядом. Майкл больше не часть ее жизни – по крайней мере, не теперь. Пожалуй, она будет скучать: даже не по нему – по тому чистому сиянию, что изливалось из него прежде. Теперь, когда он полон Мэри, это сияние ушло… Майкл прыгнул за руль и сорвался с места, а Сьюзан медленно вошла в дом.

* * *

Глядя, как ее ящик в кузове грузовика уносится прочь по пыльной сельской дороге, Сьюзан чувствовала себя покинутой. Под ярким солнцем расцветающей весны она болезненно переживала это новое одиночество. Рядом стояли Джон с Марсией, выбежавшие посмотреть на грузовик. Она услышала, как Джон говорит Марсии:

– Ладно, пошли к нашей лодке.

– Что за лодка? – спросила Сьюзан.

– Мы ее строим, – ответил Джон.

– Где? – спросила она.

– В саду, – нетерпеливо ответил он. – Мама, обычно ты столько не спрашиваешь!

Ответить она не успела; он уже бежал прочь через лужайку, скача то на одной ножке, то на другой, по какой-то ему одному известной системе.

– Я с Джоном, – сказала Марсия и тоже потрусила прочь.

Сьюзан смотрела им вслед с гордостью, но и с грустью, чувствуя, что и дети чем-то от нее отделены. Как она ни старалась, так и не смогла занять в их жизни место Марка. У нее не было присущего Марку умения входить в их суетливый маленький мирок. А в ее мире им делать пока нечего. Быть может, по-настоящему дружить с детьми невозможно. В свое время Сьюзан отчаянно хотела детей. Хорошо помнила, как умоляла об этом Марка. Будь он жив – возможно, хотела бы еще и еще: когда носишь ребенка во чреве, ничто не сравнимо с ощущением, что творение происходит в тебе самой. Но дети рождаются, потом вырастают и уходят прочь. Таков закон бытия: все, что создаешь до конца, перестает быть частью тебя, вырывается в мир и начинает жить собственной жизнью. А ты каждый раз остаешься одна.

Вернувшись в амбар, Сьюзан медленно и тщательно протерла все инструменты, смазала их и убрала. Потом прибралась на рабочем месте, вытерла пыль, подмела пол. Перебрала материалы и записала на листке бумаги, что нужно заказать в ближайшее время. В полдень, когда вышла из амбара, все здесь было готово для следующей работы. Запирать дверь она не стала.

Сьюзан уже нетерпеливо раздумывала о том, за что приняться дальше: постоянная работа сделалась для нее необходимостью. После обеда вышла прогуляться и на прогулке присматривалась ко всему, что видела: к фермеру, пашущему поле, ястребу, рвущему мертвого кролика, фазану, вспархивающему с гнезда. На гнездо – бесформенную кучку травы с двумя пестрыми яичками – она едва не наступила. Но все это было для нее бесполезно. Нет смысла «фотографировать» внешние образы. Идея должна прийти изнутри. Можно было бы вылепить детей – просто потому, что они хорошенькие, – или (это ей часто приходило в голову) вырезать из дерева прекрасную и яростную голову отца. Но чего-то главного в этих портретах не будет: ведь они не исходят из необходимости, заключенной в ней самой.

В задумчивости, сама того не замечая, она дошла до опушки Бродяжьего леса и углубилась под его своды. Молодые листья над головой уже давали достаточно тени, под ногами мягко пружинил мох. Сьюзан присела потрогать папоротник, нежный, словно волосики младенца, и пошла дальше. Скоро она вышла к ущелью – не туда, где стояли они с Марком, а в другое место, где никогда раньше не бывала. Взглянула вниз с прежним страхом, но на этот раз не отшатнулась, как тогда. Боишься или нет – рядом не было больше никого, к кому можно обернуться за защитой. Присев на камень, Сьюзан долго смотрела на быстрый зеленый поток, бегущий меж черных камней. Но идеи не видела и в нем. Деревья, облака, хрупкий папоротник под ногами – все это не ее материал. Ей нужно что-то более определенное. Ее материал – человек: не тело его, но суть, выраженная в теле.

«Нужно выйти в мир, нужно искать людей», – подумала она. Вспомнились бесконечные миры, полные людьми, о которых рассказывал Майкл, – миры, где она никогда не бывала. «Я очень мало видела, – мысленно продолжала она. – Не понимаю, почему я была так счастлива!»

Мэри сказала, что, запершись в родном городке, она все равно что умерла; Сьюзан ответила на это – с полной убежденностью, – что там, где живешь, и есть жизнь.

«Но ведь сейчас я не живу, – думала она теперь. – Со мной – внутри меня – ничего не происходит. А когда ничего не происходит, и работать не над чем; и значит, скоро я начну умирать по-настоящему».

Она встала, вдруг испугавшись. Нужно выбираться из леса, пока не стемнело. Сьюзан быстро пошла прочь – и вдруг, неожиданно для себя, вышла из леса в конец улицы, туда, где когда-то жили они с Марком. Вот он стоит, их первый дом. Теперь заперт и заброшен, сад зарос сорняками. После переезда сюда никто не приходил. Сьюзан стояла и смотрела на этот домик, словно видела его впервые.

«Такой крохотный! – думала она с удивлением. – Как я здесь жила?» А ведь когда-то этого ей было достаточно.

И вдруг в этот миг вся жизнь Сьюзан до самого этого момента показалась ей крохотной, словно съежившейся под стать этому домишке. Город, люди, подруги, проведенные здесь годы – все слилось с воспоминаниями о Марке и теперь вместе с ними уходило. Все осталось в прошлом. Теперь она одна, если не считать детей, – и вокруг ничего, кроме будущего. К этому будущему теперь и лежит ее путь.

Сьюзан быстро пошла по сумеречной улице. В какой-то момент обернулась на дом Люсиль. Жалюзи были подняты, в окне видна вся семья за ужином. Люсиль стоя нарезала хлеб, ломоть за ломтем. Сьюзан отвернулась и продолжила свой путь.

Тем же вечером она села за письмо Дэвиду Барнсу. «Я хочу уехать… – Здесь она остановилась, выглянула за окно, где всходил над горизонтом тонкий серп молодого месяца, и дописала: – Все равно куда, но можно и в Париж, потому что там вы».

Закончив письмо, убрав его в конверт и запечатав, вышла за ворота, положила в жестяной почтовый ящик и подняла флажок, чтобы с утра сюда заглянул почтальон. Потом в бледной подлунной ночи вернулась домой и уснула так глубоко и крепко, как не спала со дня смерти Марка.

* * *

Наутро Сьюзан проснулась с легким и радостным сердцем. Одеваясь, напевала себе под нос, а спустившись вниз, объявила Джейн:

– Мы все едем в Париж!

Джейн подняла взгляд от плиты.

– Меня, мэм, на море так укачивает, что просто жуть, – сообщила она. – Но от этого я не умру, только помучаюсь. Однако… Париж! Как же там по магазинам ходить, я ведь по-ихнему ни словечка не разумею?

– Мы поплывем на корабле! – в восторге завопил Джон.

– А кто будет жить в нашем доме? – серьезно спросила Марсия. Все они завтракали за кухонным столом.

– Никто, – ответила Сьюзан. – Дом мы закроем.

– И уже не вернемся?

– Не знаю… да нет, вернемся, конечно!

– Да уж, хорошо бы, – пробормотала Джейн и потянулась за прихваткой, – летом-то малина пойдет…

Позавтракав и сама, Сьюзан отправилась рассказать родителям. Они еще сидели за столом, и мать сказала:

– Сьюзан, ты бы лучше оставила деток с нами! За границей ведь кормят непонятно чем.

Об этом Сьюзан ненадолго задумалась. Уехать одной, совершенно свободной, не заботясь ни о чем, кроме работы… Но нет, она не сможет их оставить. По вечерам нужно возвращаться домой, а дом для нее теперь там, где дети.

– Без них я не смогу, – ответила она матери. – И, может быть, здесь меньше опасностей, но в Париже больше возможностей.

– Париж! – повторял отец. – Париж! Как я хотел туда поехать, но вот… так и не собрался.

Новость облетела весь городок. Люсиль собрала подруг на партию в бридж, и Сьюзан выслушивала их восклицания: «С ума сойти, Сью! Какая ты храбрая! Я бы ни за что не решилась!» – «Как, вместе с детьми?» – «Ох, как я тебе завидую!» – «Париж – это же сказочное место, я всегда мечтала…» – «Сьюзан, когда вернешься, непременно все-все нам расскажешь!»

– А что ты там будешь делать? – спросила Люсиль.

Она в последнее время начала толстеть – и теперь, разрезав торт и слизнув с пальца глазурь, переменила тему:

– Девчата, торт – объедение! Может, нескромно так говорить, но факт!

Тут же все позабыли о Париже, Сьюзан – обо всем, что не касалось их самих. Все визжали от восторга: «Люсиль, у тебя лучшие торты в городе!» «М-м, Люсиль, пальчики оближешь!»

Люсиль, раскрасневшаяся, с гордой улыбкой, уже и не помнила, о чем спросила.

– Секрет моих тортов… – начала она. – Впрочем, нет, не скажу! Если признаюсь, вы все начнете печь такие же и я уже не смогу угощать вас чем-то особенным!

«Ох, Люсиль, ну ты и жадина!», «Поделись, Люсиль!», «А то обидимся и есть не будем!» – галдели все.

Сьюзан улыбалась и помалкивала. Все еще старалась, как в детстве, оставаться одной из них – но среди этого шумного сборища была одинока, словно в Бродяжьем лесу.

«Ни одна из них не живет на самом деле, – думала она. – Если попробовать изваять их в мраморе, мощность камня сокрушит их и превратит в ничто, ибо внутри они пусты. В них нет того материала, что мне нужен».

Знай эти женщины, о чем думает Сьюзан, – ее бы возненавидели. Но в ее сердце не было к ним никакой неприязни.

Она слушала, смотрела, восхищалась их нарядами и тем, как порхают над картами их хорошенькие руки. Работая по утрам, Сьюзан часто прерывалась, чтобы взглянуть на птиц – стайки полевых пташек, чирикающих вразнобой, не музыкально и даже не так громко, чтобы их чириканье можно было сравнить с речью. Смотрела на них ласково и отстраненно, понимая, что их жизнь не имеет ничего общего с ее собственной.

«Надо бы в следующий раз насыпать им крошек», – думала она и иногда действительно насыпала…

– Конечно, конечно, всем разошлю открытки с видами Парижа! – обещала она теперь.

– И пиши обо всех чудесах, которые там увидишь, непременно, Сью!

– И вы обязательно мне пишите, – с улыбкой отвечала она. – Рассказывайте, как растут дети, да и вообще обо всем, что случается в городе.

– Обязательно, милая Сью! – щебетали они. – Удачи тебе, Сью! Ох, мне пора, Ларри вот-вот будет дома!

– Господи, что, уже шесть? Том умрет с голоду! Пока, Сью!

– Пока, дорогая Сью!

– Прощайте, прощайте! – отвечала она всем.

* * *

Они отправились в Нью-Йорк: маленькая команда из четырех человек, в которой Сьюзан стала капитаном. Все смотрели на нее, она вела их вперед, то и дело оглядываясь, – и всякий раз видела у себя за спиной согбенную фигуру верной Джейн, с тревогой и преданностью в глазах, ведущую за руки детей.

– Джейн, меня не надо водить за руку, я уже большой! – ворчал Джон и пытался вырваться.

– Никуда я вас двоих не отпущу, пока не доберемся до места! – рявкала в ответ Джейн, обливаясь потом от волнения и усилий. Джону приходилось подчиниться.

Сьюзан оставила их в гостиничном номере, а сама пошла выяснить, когда отплывает ближайший пароход, и купить билеты.

– Лучше дверь заприте, – мрачно предупредила Джейн. – Джон уж больно бедовый стал, начнет рваться наружу, так нипочем его не переубедишь. А так – дверь заперта, на нет и суда нет.

Сьюзан заперла номер, положила ключ в сумочку и отправилась покупать билеты. До отплытия оставалось еще несколько часов; она привела всех ко входу в больницу Халфреда и сказала почти робко:

– Здесь, внутри, под тем круглым окном в потолке, будут стоять люди, которых я вылепила.

– Ох, надо же! – рассеянно проговорила Джейн, оглядывая огромное пустое пространство.

– Смотри, мам, – закричал Джон, – там шарики продают!

– Где? – завопила Марсия. И оба устремились на улицу.

– Вон! Вон там! – кричал Джон.

– Сейчас я вам куплю, – ласково сказала Сьюзан и пошла за ними следом покупать воздушные шарики. В самом деле, что может значить для них пустое место, где будут стоять ее скульптуры?

* * *

На пароходе, покинув единственный известный ей берег, Сьюзан тщательно пересчитала деньги. Будь она одна, о деньгах бы не беспокоилась; но с ней еще три человека, зависящие от нее во всем. Подсчитала купюры, проверила, на месте ли дорожные чеки. Джейн с детьми вышла погулять на палубу, по-прежнему крепко держа за руки обоих.

– Буду за ними приглядывать, пока я на ногах, – пообещала она. – Но как выйдем в открытое море, тут уж я слягу.

– Тогда пока пойду в каюту, распакую наши вещи, – сказала Сьюзан.

Итак, она спустилась в каюту, разобрала пижамы и зубные щетки, а потом подсчитала наличные. Ее приз на конкурсе плюс половина страховки Марка, взятая из банка, – под мудрым руководством Джейн этих средств должно хватить на год безбедной жизни. А за этот год она заработает деньги на следующий. Теперь ее работа станет не только искусством, способом удовлетворять собственные желания и потребности – это будет средство заработка на хлеб, чтобы накормить детей, и на крышу над головой.

Вдруг вспомнился миг прощания – момент, когда Сьюзан запирала дверь. В эту последнюю секунду ее почти охватил страх. Да и было чего бояться: она покидала единственное свое прибежище, отправлялась в незнакомый огромный мир, не представляя, чем будет там заниматься. И все же чувствовала, что в этом доме не останется больше ни на одну ночь. Для нее наступила пора странствий.

«Страшно ли мне?» – спросила она сейчас у своего сердца.

Нет, не страшно.

«Я справлюсь», – твердо сказала она себе. Встав перед зеркалом, быстрыми ловкими движениями расчесала волосы. Лицо у нее загорело под деревенским солнцем, тело было крепким и полным сил; а тот душевный упадок, из-за которого она со дня смерти Марка постоянно чувствовала себя усталой, покинул Сьюзан, едва она решила ехать в Париж. Сейчас она ощущала, что способна на все. Целый год! Чего только не сделаешь за год!

Дверь отворилась; на пороге стояла позеленевшая Джейн.

– Вот мы и в море, – сказала она слабым голосом. – Мне надо прилечь. – И втолкнула в каюту детей. – Мэм, вы ведь не замечтаетесь, не забудете о них?

– Нет, – ответила Сьюзан. – Не замечтаюсь.

– Смотрите, из виду их не выпускайте! – предупредила Джейн, вцепившись обеими руками в детские ручонки, и привалилась головой к дверному косяку.

– Не выпущу, – пообещала Сьюзан.

Она посмотрела в иллюминатор. В самом деле, порт остался позади; пароход направлялся в открытое море.

* * *

– Сьюзан Гейлорд, наконец-то вы здесь! – воскликнул Дэвид Барнс.

Едва поезд в серых парижских сумерках остановился у платформы, как в дверях вагона показалась его голова.

– Да еще и со всем табором! – добавил он. – Что ж, выходите, и за мной! Я для вас уже снял комнату в пансионе, думаю, удастся там же взять и вторую. Но я-то думал, вы приедете одна. Мне и в голову не приходило, что потащите за собой весь свой выводок!

– Либо с ними, либо уж вовсе не приезжать, – ответила Сьюзан.

Барнс не ответил. Он заорал, подзывая оборванного носильщика, и потопал вперед, раздвигая толпу яростными толчками локтей.

– Держитесь за мной, не отставайте! – приказал он.

Так они дошли до ворот. Здесь Барнс сунул два пальца в рот, издал пронзительный свист, и из тумана вынырнуло такси.

– Загружайтесь, – скомандовал он. Когда все сели, сам Барнс втиснулся рядом со Сьюзан и прокричал водителю адрес.

– Я уже обо всем договорился, – сообщил он Сьюзан. – Каждое утро к восьми будете приходить в студию – вот сюда, адрес я вам написал – и заниматься вот с этим человеком. Он вас научит миллиону вещей, о которых вы пока что понятия не имеете. А после обеда будете приходить ко мне и работать как мой подмастерье. До сих пор я вас еще не заставлял вкалывать как следует. Пока что я с вами обращался как с женщиной. Но с этого момента вы больше не женщина. Вы скульптор. Никаких жалоб чтобы я от вас не слышал! Будете учиться всему. Видели когда-нибудь, как отливают статуи?

– Не видела, – ответила Сьюзан.

– Ха! – сказал Дэвид Барнс. И, покосившись на детей, добавил: – Для чего вы их с собой притащили?

– Где они, там мой дом, – ответила Сьюзан.

– Не нужен вам никакой дом! – проворчал он.

Сьюзан промолчала; но ясно было, что она его не боится. У дверей пансиона она повернулась к нему и протянула руку.

– Вы так добры ко мне, – сказала она. – И сделали для нас все, что могли. Спасибо! Значит, завтра с утра я иду в студию, а после обеда к вам.

– Вот мой адрес, – сказал он и протянул ей клочок бумаги. – Здесь все написано. Приходится записывать, эти французские названия черта с два запомнишь, и… У вас точно все будет в порядке?

– Да, разумеется, – быстро ответила она.

– Вот и хорошо, раз так! – проворчал он, повернулся и быстро исчез в тумане.

– Куда нам теперь, мэм? – поинтересовалась Джейн, прервав плотную смуглую француженку, которая вышла их поприветствовать.

– Теперь зайдем внутрь и позавтракаем, – ответила Сьюзан. – Потом вы присмотрите за детьми, а я поищу место, где мы все сможем разместиться.

Вслед за француженкой все поднялись по темной, но чистой лестнице и оказались в просторной, чистой, скудно обставленной комнате.

– Один момент! – воскликнула француженка. – Завтрак, дорогие мои!

– Что это она говорит? – подозрительно поинтересовалась Джейн.

– Хочет накормить нас завтраком, – весело объяснила Сьюзан. – Ну же, Джейн, не смотрите на нее как на убийцу!

Но Джейн уставилась на кувшин с водой, поставленный в тазик.

– Здесь нам чистыми не бывать! – заметила она. – Ну и грязнули же эти французы!

– Здесь мы и не останемся, – ответила Сьюзан. – Это только на сегодня. Нужно сегодня же найти нам квартиру – завтра у меня начинается работа. Джейн, теперь мне придется работать, как никогда раньше!

– И вся малина в саду пропадет! – горестно откликнулась Джейн, снимая с Марсии шляпку и пальто. – Ну-ка, милочка моя, давай вымоем ручки, перекусим, а потом ты поспишь после такой-то нелегкой ночки. Ох уж эти поезда, мэм! Джон, а ну вымой руки как следует!

– Всем вам надо отдохнуть, – мягко сказала Сьюзан. – А я найду для нас какое-нибудь симпатичное жилье, и после обеда переберемся туда.

Она не представляла, как за полдня найти жилье в незнакомом городе. Но что остается? Завтра с утра ей на работу. Нельзя просить отсрочку, ссылаясь на то, что она женщина с двумя детьми. Пока Джейн мазала на хлеб масло и поливала медом, Сьюзан на неуклюжем французском, выученном в колледже, поинтересовалась у смуглой француженки, где здесь можно найти квартиру.

– По возможности возле парка, чтобы дети могли гулять, но недорого, – добавила она.

– О, конечно! – энергично ответила француженка. – Понимаю, что вам нужно! Мадам – человек искусства, но есть еще и дети… Разумеется, у нас здесь есть дома, квартиры, апартаменты, бывает и совсем недорого, если мадам не возражает против соседства с бедняками – чистоплотными, разумеется, все французы чистоплотны. Для нас бедность совсем не означает грязи – нет-нет, мы же, слава богу, не англичане! Правду сказать, такие апартаменты можно найти прямо на этой улице. Насколько большой парк вам нужен, мадам? В конце нашей улицы есть пустырь, на котором поставили памятник какому-то старому провинциальному генералу. Памятник преподнесли Парижу в дар от его провинции, но, само собой, мадам, для Парижа он оказался недостаточно хорош. Однако что делать? Это же подарок. Чего другого, а любезности у нас, парижан, не отнять. Так что власти установили его здесь, в бедном квартале. Парка там нет, зато воробушки прилетают и так мило отдыхают у этого старика на плечах. Уже всего загадили, беднягу. Там стоит скамейка, дерево, травка растет, да и улица широкая.

– Я схожу посмотрю, – сказала Сьюзан.

Однако, повернувшись к своим, чтобы попрощаться, она заметила, что Джейн в ужасе.

– Мэм, – проговорила она, – вдруг случись что, я же и слова сказать не смогу!

Сьюзан рассмеялась.

– Ничего со мной не случится, но вот вам адрес Дэвида Барнса.

Она протянула Джейн клочок бумаги и отправилась в путь. На незнакомой улице, по дороге от одного незнакомого дома к другому, среди одних лишь незнакомых лиц, листок из блокнота с нацарапанными на нем именем и адресом Барнса, пожалуй, и ее бы несколько успокоил.

Сьюзан шла по длинной извилистой улочке, заглядывая в каждый дом, на котором видела объявление «Сдается внаем». Выслушивала долгие пламенные речи о том, как ярко светит солнце в это окно – да-да, даже зимой! – как здесь совсем не слышно шума экипажей и криков разносчиков, а эта комната – не смотрите, что она темная, вы бы только знали, как здесь тепло зимой и прохладно летом! Но ни одна из этих квартир не выглядела для нее домом. В доме должно быть что-то радостное, приветливое – здесь же не чувствовалось, что ей рады.

Наконец она дошла до конца улицы. Лучше, подумалось ей, самой взглянуть на этот зеленый островок и понять, сможет ли он сойти за парк.

Островок появился как-то внезапно. Высокие и узкие дома, стоящие бок о бок, с острыми, как скалы, крышами, вдруг раздвинулись, и между ними открылся крошечный пятачок зелени. В самом деле, здесь, под одиноким большим каштаном, стоял старый генерал из серого камня. Сьюзан перешла улицу и остановилась перед ним. Тот, кто вытесал эту статую из гранитной глыбы, похоже, не слишком хорошо владел своим ремеслом, но генерала любил. Форма на фигуре топорщилась и сидела неловко, однако лицо было добрым и ласковым, и все медали на груди вырезаны тщательно, с гордостью и любовью. Были здесь и воробьи – похоже, генерал в самом деле стал для них излюбленным насестом. Они сидели и на голове, и на плечах, а в сгибе локтя свил себе гнездо голубь. В этом городе, шумном, ярком и беспечном, старик казался изгнанником, неинтересным никому, кроме птиц.

«Пожалуй, я хотела бы жить с ним рядом», – подумала Сьюзан. Дети смогут здесь играть, а на пустой скамейке будет сидеть с шитьем Джейн. Через улицу, с четырех сторон, видны лавочки, где они смогут покупать продукты. Сьюзан снова перешла улицу и внимательнее взглянула на вывески. В окне над маленькой пекарней виднелась картонка с надписью «Сдается внаем». Сьюзан вошла в пекарню. Маленькая чистенькая старушка радостно закивала ей из-за прилавка, провела по узкой прямой лестнице на второй этаж и открыла дверь. Сьюзан осмотрела четыре комнатки, небольшие и чистые, расположенные одна за другой. Подойдя к окну, увидела перед собой гордо склоненную голову старого генерала, его серые от воробьиного помета плечи и тенистую зелень каштана, защищающую окно от прямых солнечных лучей.

«Да, здесь можно жить», – подумала она.

– Можно нам въехать немедленно? – спросила она у пожилой женщины.

– Разумеется, мадам, – просто ответила та. – Для того и сдаю. Чем быстрее, тем лучше и для вас, и для меня.

Здесь две спальни. В той, что побольше, устроится Джейн с детьми – кровать Джона можно отгородить ширмой; а Сьюзан займет ту, что поменьше. Да, здесь им будет хорошо. Сьюзан открыла сумочку и вложила в морщинистую розовую ладонь хозяйки арендную плату за первую неделю.

* * *

Каждое утро Сьюзан выныривала из толчеи домика, полного жильцов, из веселой болтовни за столиком, придвинутым к окну, из суеты воробьев, которых дети хлебными крошками приманивали на подоконник, из воркотни Джейн, с мрачным удовлетворением подмечавшей всё новые пороки «этих иностранцев», из шума, криков, гудков пробуждающегося рабочего Парижа – и ехала на автобусе в огромную тихую студию на краю города, где работал знаменитый скульптор.

В первое утро, когда она здесь появилась, женщина в крестьянском платье и чепце взяла у нее визитку и сказала низким густым голосом:

– Пройдите, пожалуйста, в студию и подождите.

Сьюзан вошла в длинное помещение, полное статуй, обнаженных и укутанных мешковиной, и стала ждать. Время тянулось бесконечно. В ожидании она прохаживалась взад-вперед, но никто не появлялся. В окнах под самым потолком виднелись только зеленые купы деревьев, сквозь толстые стены не доносилось ни звука. Женщина из приемной не появлялась, и Сьюзан казалось, что о ней забыли.

Она присела, но, не в силах усидеть на месте, снова встала и принялась ходить туда-сюда среди статуй. С каждой минутой росло негодование и решимость уйти. Однако в конце помещения Сьюзан обнаружила высокие леса. Поначалу она их не заметила: дело в том, что помещение изгибалось под прямым углом и шло дальше вдоль другой стены дома. Сьюзан решительно подошла к лесам и заглянула внутрь огромной мраморной глыбы, уже частично обработанной. Из толщи камня выплывали голова и плечи какого-то великана, вытесанные грубо, но уверенно и смело. Сьюзан смотрела на начатую статую, пораженная ее громадностью, не представляя, что из нее должно выйти, – а затем, поддавшись соблазну, принялась карабкаться по лестнице на верх лесов. Там, на самой верхней перекладине, были разложены в строгом порядке инструменты. Сердце ее подпрыгнуло; она бережно взяла в руки каждый по очереди. Настоящие инструменты, тонкие, точные, с идеальной рабочей поверхностью – мечта скульптора! Такими орудиями, мощными и легкими, острыми как бритва и нежными, как рука возлюбленного, только и может работать мастер. Сьюзан взяла молоток и резец. Они легли ей в ладони так, словно были сделаны по ее мерке. Сьюзан склонилась над огромной головой и, не в силах противостоять искушению, легонько ударила раз и другой. Что за тонкая и точная кромка! – словно рисуешь кистью! Где же, где достать такие инструменты?

– Спускайтесь, – раздался голос снизу, такой негромкий и мягкий, что Сьюзан не испугалась. Замерла, но даже не вздрогнула. Посмотрев вниз, увидела запрокинутое лицо, широкое и круглое, окаймленное лохматой бородой. – Спускайтесь! – повторил незнакомец.

Сьюзан аккуратно положила инструменты на место, спустилась и оказалась лицом к лицу с высоким и широкоплечим стариком в коричневом рабочем халате. Весь он был в коричневых тонах: смуглая кожа, карие глаза – только борода белая. Когда заговорил, голос его зазвучал так оглушительно, что Сьюзан подпрыгнула.

– Что такое, мадемуазель, – загрохотал он, – решили закончить голову за меня? Какая-то молодая дама, которую я совсем не знаю и принимаю лишь из уважения к моему другу Барнсу, снисходит до того, чтобы закончить за меня мою работу. Благодарю, мадемуазель!

При этом он обеими руками теребил себя за бороду.

– Где достать такие инструменты? – спросила Сьюзан. – Мне нужны такие же!

– А-а, теперь решили и инструменты у меня отобрать! – взревел он и, повернувшись, обратился к статуям: – Слышите, друзья мои, на что она замахнулась? Инструменты, которые породили вас на свет!

– Пожалуйста! – сказала Сьюзан.

Он шумно выдохнул, закашлялся, а потом спросил совершенно спокойно и рассудительно:

– Итак, дорогая моя, зачем вы здесь?

– Чтобы учиться, и только, – твердо ответила Сьюзан. – Я изучу все, чему вы пожелаете меня научить.

– В таком случае, – предрек он торжественно и мрачно, – нашей совместной работе не будет конца! – Помолчал, снова дернул себя за бороду, и глаза его лукаво блеснули. – Лезьте-ка опять наверх, – приказал он, – и принесите инструменты. С них и начнем.

Сьюзан забралась наверх и поочередно спустила оттуда один предмет за другим.

– Теперь смотрите внимательно… – и два часа он рассказывал ей об инструментах.

– Что-то вы поздно! – рявкнул Дэвид Барнс, когда после обеда она появилась у него в мастерской. – Что изучали?

– Узнала, где покупать инструменты, – ответила она, а потом добавила: – Дэйв, мне придется заработать побольше и побыстрее. Сегодня я потратила на инструменты половину своих денег – а ведь отложила их на еду для детей!

Барнс, стоя у наклонной доски, вычерчивал на ней приземистую лысую фигуру. Он поднял взгляд.

– Я же говорил, что из вас никудышная мать! – сообщил он своим грубым, лающим голосом. Однако глаза у него сияли.

* * *

В Париже Сьюзан не делала ничего своего – только рисовала, училась изготовлять арматуру, замешивать глину, готовить гипс. Забывая, что тело у нее не мужское, училась гнуть железо, изгибать толстую проволоку, рассчитывала устойчивость огромных глиняных фигур и их давление на постамент. Все, что она уже знала, обратилось в ничто – столько еще предстояло узнать!

– Считайте! – приказывал ей мэтр. – Если бы Лаокоон был сделан из глины, какого размера и какой формы арматура ему бы потребовалась?

Часами Сьюзан сидела за вычислениями, словно школьница, слюнявя во рту карандаш, бормоча про себя цифры, – а когда наконец показала свои вычисления мэтру, он разразился хохотом.

– А змеи? – взревел он. – Забыли про змей! Он у вас не устоит!

Сьюзан смотрела, как он набрасывает карандашом поверх столбиков цифр стремительные черные линии.

– Так! – говорил он. – И так… и вот так… – И черные штрихи врезались ей в мозг и оставались там навечно.

…Остаток денег Сьюзан отдала Джейн, и та тряслась над ними, словно над собственной кровью, – тратила по капельке, только на аренду квартиры и на еду.

– Скажите мне, когда останется только на месяц, – приказала ей Сьюзан. Пока Джейн молчала.

– Сперва ремесленник, – говорил мэтр, – лишь потом художник. А может быть, – добавлял он, – ремесленнику никогда и не бывать художником: ведь это, мадемуазель, зависит от того, что у вас внутри. Художником нельзя сделаться: это или есть в вас, или нет.

На языке у Сьюзан вертелся вопрос: «А я, я – художник?» Но она молчала. Ответить на это сможет только она сама. Когда полностью овладеет ремеслом – тогда задаст себе этот вопрос и на него ответит.

– Душа! – говорил мэтр, аккуратными точными движениями затачивая резец. – Все зависит от меры вашей души. Лучше малый талант и великая душа, чем большой талант и мелкая душонка. Но если талант и душа равно велики – о, тогда… м-да… раз или два я такое видел…

И, бросив на нее острый взгляд из-под косматых бровей, спрашивал:

– Не хотите ни о чем меня спросить?

– Нет, – твердо отвечала Сьюзан, – пока нет.

Он продолжал затачивать резец. Потом вдруг остановился, пригладил кончики усов. Между усами и бородой блеснули красные, по-молодому полные губы.

– Знаете ли, мамзель, вы ведь не женщина, – объявил он. – Женщины не стремятся к искусству так, как вы. Для женщины искусство – лишь прибежище. То, куда бежишь, не получив от жизни того, чего тебе больше всего хотелось. Но я почти готов поверить, что вам больше всего на свете хочется творить. Да, сердце у вас чистое и холодное! Я это чувствую.

Сьюзан улыбнулась и промолчала. Мэтр много говорил с ней. Она прекрасно понимала, что стоит затрепетать ресницам или дрогнуть руке – и он припадет к ней этими сочными алыми губами. Другие ученики мэтра, обитавшие в студии до ее появления, рассказывали о нем немало историй. И та модель была его любовницей, и эта… Сьюзан не слушала – ничего этого не желала знать. Она ощущала в мэтре самую суть: огненное существо с раскаленной лавой в жилах, он и в старости не остыл и готов был в любой миг вспыхнуть страстью. Но и это волновало ее не больше фривольных историй. Она смотрела на него ясными, широко открытыми глазами, и рука ее ни разу не дрогнула.

– Иногда начинаю думать, мамзель Гейлорд, что вы попросту глупы! – воскликнул он как-то. – У вас взгляд как у глупого ребенка!

– Я действительно совсем не интеллектуалка, месье, – добродушно согласилась Сьюзан.

– Значит, не из ума творите? – требовательно спросил он.

– Нет, – ответила она, – не из ума.

– И сердца у вас нет, – заметил он, уставившись на нее.

– И сердца нет, – любезно согласилась Сьюзан.

– Так как же вы творите? – заорал он. – Желудком, что ли?

Сьюзан немного об этом подумала.

– Может, и так, – снова согласилась она.

– Ха! – фыркнул он. – Ничего-то вы не знаете! Вообще ничего не знаете о себе!

Однажды после обеда в мастерской она спросила у Дэвида Барнса:

– Как мне узнать, кто я? – В это время она работала над плоской бронзовой поверхностью: втирала в нее кислоты, изучала патину.

Он ответил:

– Если возня с инструментами и материалами вполне вас удовлетворяет, то и отлично. Значит, вы не художник. Изучайте свое ремесло и, если этого вам достаточно, довольствуйтесь этим.

Он замолчал и принялся насвистывать.

– И что потом? – спросила она.

– Будете обрабатывать мрамор для скульпторов вроде меня.

– Этого мне никогда не будет достаточно, – быстро ответила она.

– Что ж, отлично, мисс! – парировал он. – Значит, ищите что-то такое, что вас удовлетворит. Если удовольствуетесь меньшим, потом не сможете осилить большее.

Барнс сидел за огромным столом для рисования. Повсюду вокруг были разложены листы бумаги.

– В следующем году уеду в Америку, – бормотал он. – Дальше нужно делать Эдисона. – Он поднял взгляд на Сьюзан. – Сложность в том, чтобы понять, кто он такой, мой очередной «титан». Стоит его найти – и полдела сделано. Но где искать? Легко отобрать из тех, кто уже вписал свое имя в историю. Их рассортировала смерть. Но, пока человек жив, о нем ничего толком не скажешь. Как понять, кто из живых велик, а кто мал?

Сьюзан его не слышала. Уже несколько недель она работала руками, а не умом. Орудия и материалы, изготовление гипсовых слепков, подготовка мрамора, текстуры бронзы, методы отливки – вот что занимало ее целиком. Дэвид Барнс нанял экипаж и повез ее по мощеной дороге в старинную литейную мастерскую, чтобы она посмотрела, как седобородый француз-литейщик и двое его сыновей переносят в бронзу гипсового Наполеона. Она стояла у Барнса за плечом, когда он заканчивал свою гипсовую модель. Теперь, пока они ждали, она видела, что взгляд его мрачен как туча и дергается жилка под челюстью. Перехватив ее взгляд, он сказал:

– Так и не могу привыкнуть к тому, что для этого надо разбить модель. Она ведь дело рук моих. И, когда ее забирают чужие люди… знаю, что без этого не обойтись, но отдаю очень неохотно. Как будто в этой сделанной мною вещи – сама моя суть. Что, если они ошибутся при отливке? Я ведь не смогу заново сделать так же – во второй раз она непременно в чем-то станет хуже.

– Вам когда-нибудь приходилось делать модель заново? – спросила она.

– Нет, но от этого не легче, – отрезал он. – Зато когда из печи мне навстречу выходит бронза, это как новое рождение: мое творение возвращается ко мне, завершенное, готовое к вечности.

В отличие от других скульпторов, Дэвид Барнс не доверял ремесленникам окончательную обработку своей бронзы. Сам держал газовую горелку (или передавал ее Сьюзан), сам втирал кислоты в горячий металл. Даже поесть не мог, пока не убеждался, что и на этот раз добился успеха. Вместе они протирали гладкую поверхность дюйм за дюймом, пока она не начинала блистать и сиять, – и лишь тогда Барнс громогласно объявлял, что умирает с голоду. Нахлобучив шляпу набекрень, выбегал на улицу, возвращался с огромной порцией жаркого, приготовленного на углях, и заставлял Сьюзан разделить с ним ужин.

…В тот вечер она возвращалась домой поздно, как часто случалось. Шла по пустынным парижским улицам, глядя только вперед – не обращая внимания на одинокие фигуры, что выныривали из тьмы и проходили мимо. Она была слишком бедно одета, чтобы привлечь грабителя, а твердый взгляд, устремленный вперед, не представлял интереса для уличных любителей женских прелестей. Если дорогу перегораживал какой-нибудь пьяница, Сьюзан просто отодвигала его с дороги. Все мысли ее были о том, чему она училась.

День за днем в литейной Сьюзан смотрела, как кипит в тигле расплавленный металл, как раскаленным добела потоком переливается в форму. Забыв об искрах и о дыме, подавалась вперед и жадно следила за тем, как форма наполняется до краев. Вот металл начинал переливаться через край; кто-нибудь подскакивал к форме, снимал лишнее – на этом кульминация заканчивалась. Как в прошлом Сьюзан страстно хотела детей, так теперь страстно желала сотворить статую с начала до конца, от глиняной модели до финальной бронзы. Создание глиняных моделей схоже с зачатием. А ей хотелось пройти всю дорогу: от изначальной глины к гипсовой форме, а затем – к готовой бронзе, гладкой и отполированной. Однако так не работал никто, даже Дэвид Барнс. И другие скульпторы, с которыми она познакомилась через него, не шли дальше лепки из глины. Зачать идею и воплотить в глине – этого для них было достаточно. Они отсылали свои творения прочь, а потом получали назад, не интересуясь тем, как глина превращается в металл. Но Сьюзан чувствовала, что ее дело не завершено, пока каждый шаг на этом пути она не проходит своими ногами…

– Ремесленник я или художник? – спрашивала она себя вслух, идя по темной улице.

Мэтр повторял во всеуслышание, что женщины художниками не бывают. Женщины слишком пассивны, им недостает холодного стремления к совершенству; женщины ленивы, не отдают себя полностью; женщины – машины, а не творцы, им не хватает воображения. Сьюзан слушала и размышляла над его словами. Она ведь не такая, как другие женщины. Когда-то страстно уверяла Марка, что ничем не отличается от прочих, – но теперь знала: она другая, и ничего с этим не поделаешь. Другие женщины не носят в себе эту неутолимую жажду совершенства, будь то в лепке из глины или в ваянии из мрамора. Другие женщины не покидают дом, не переплывают море в поисках знаний. Теперь Сьюзан понимала: останься Марк жив, рано или поздно она все равно уехала бы в Париж. И если бы он не согласился плыть за океан с ней вместе, оставила бы его и уехала одна. Это разбило бы ему сердце. Нет, лучше было умереть!.. Тут Сьюзан в ужасе остановилась: неужели ее в самом деле радует, что Марк умер? Она устыдилась, однако упрямо повторила самой себе: «Я должна делать то, для чего создана».

Вот и площадь. Из темноты выросла фигура генерала; во мраке он казался еще массивнее. Сьюзан открыла дверь и поднялась по узкой крутой лестнице домой. Вопрос, который она задавала себе в ночи, остался без ответа. Наверху Джейн сидела у лампы и штопала носок Джона.

– Как вы тут? – спросила Сьюзан.

– Чудесно, мэм, просто чудесный денек! – ответила Джейн. – Мы сели на автобус и поехали в сады, о которых нам рассказал полицейский. Видите ли, мэм, тут в конце улицы есть полицейский, и он почти чисто говорит на нашем христианском языке!

– Только не заблудитесь! – предупредила Сьюзан. – Как я буду вас искать?

– Да уж не потеряемся, – заверила ее Джейн. – Я всегда смотрю, куда иду, и возвращаюсь тем же путем.

На цыпочках Сьюзан вошла в спаленку, где на двух кроватках спали ее сын и дочь. Пододвинула табурет и присела. Дети, сонные или бодрствующие, давали ей нечто такое, чего Сьюзан не понимала и не пыталась понять, но без чего не могла обойтись. Их тела, голоса, разговоры и смех, само их существование придавало ее жизни реальность. Весь день она их не видела, да почти о них и не вспоминала. Но вечером возвращалась домой, потому что где они, там и дом. В слабом свете ночника она видела голову сына: он спал, подложив ладонь под щеку, тихий, аккуратный – в этом весь Джон. А Марсия раскинулась во сне, разбросала руки, волосы были спутаны, словно сон застал ее врасплох. Если бы не эти двое малышей, к чему – к кому – она бы возвращалась на ночь? У Дэвида Барнса в мастерской стоит за ширмой кровать, и ему наплевать, ночь сейчас или день. Спать он ложится, когда не может больше работать. Но ей нужно открывать дверь – и видеть зажженную лампу и накрытый стол и знать, что дети ее целы, невредимы и сладко спят. Довольная, она на цыпочках вышла из спальни.

Джейн встала, чтобы принести ужин; Сьюзан села на ее место, подхватила носок Джона и продолжила штопку, проворно работая иголкой. Приятно было чувствовать в руках знакомую домашнюю работу.

– Как у него выросла нога! – заметила она Джейн.

– Уже носит вещи на восьмилеток! – ответила та, ставя на стол тарелку супа. – Этому супу меня научила мадам снизу… никак не выговорю, как ее зовут, – объяснила она. – Но суп отличный. Однажды забежала к ней и чувствую, чем-то так вкусно пахнет. «Что это у вас?» – говорю, и носом так, знаете, нюх-нюх, чтобы ей показать – по-нашему-то она ни бельмеса. А она меня провела на кухню и все показала. Морковка, лук, немного капусты, мясо, какое найдется под рукой…

– Очень вкусно, – сказала Сьюзан. За работой она вечно забывала поесть и возвращалась домой голодная как волк. – Не пора ли нам отдать Джона в школу? – обратилась она к Джейн, нарезавшей салат.

– Может, и стоило бы, – раздумчиво ответила Джейн, – вот только жаль, что учиться ему придется на этом ихнем языке: наших-то книжек здесь нет.

– Пожалуй, завтра разузнаю насчет здешних школ, – сказала Сьюзан. Очень давно ей не случалось проводить день вместе с детьми, и теперь она ощутила, что по ним соскучилась. Время от времени ей приходилось как бы заново с ними знакомиться. «Нельзя, чтобы они забывали, что я их мать!» – ревниво подумала она.

Так что на один день Сьюзан стала для них всем.

– Хочу, чтобы мама застегнула мне платье! – кричала Марсия. – Уходи, противная старая Джейн!

– Мама, я нарисовал птичек, – теребил ее с другой стороны Джон. – Вот какие, посмотри!

После завтрака Сьюзан вместе с детьми отправилась к мистеру Уизерсу, англиканскому пастору, который как-то их навещал.

– Джону пора в школу, – сказала она.

Они сидели в тесной английской гостиной с окном, выходящим на старинную парижскую улочку, и увядающая маленькая миссис Уизерс спросила:

– Хотите бисквитов, дорогие мои?

– Мам, это она про печенье, – шепотом пояснил Джон.

– Хм… дайте подумать… – сказал пастор.

– Я хотела бы французскую школу, – добавила Сьюзан.

– Хм, – повторил мистер Уизерс. – Не знаю, разумно ли учить детей читать на иностранном языке раньше, чем на своем.

– Ох, нет, – вполголоса воскликнула миссис Уизерс, – не превращайте их в иностранцев! Это такое искушение! Сам того не замечая, теряешь все. Я сама иной раз, когда мы возвращаемся в милую Англию, чувствую себя там чужой. Если бы не паства мистера Уизерса в Париже…

И все-таки в итоге сошлись на том, что Джона отдадут в обычную небольшую школу по соседству. Мистер Уизерс об этой школе никогда не слышал, а если бы услышал – не одобрил бы. Однако каждое утро туда заходили аккуратные французские мальчики и девочки в хлопчатобумажных фартучках – так что, возвращаясь в полдень от Уизерсов, Сьюзан заглянула туда.

– Почему бы и нет, мадам? – приветливо ответила моложавая директриса. – Мы не возражаем, чтобы маленькие английские мальчики учились говорить по-французски! Сколько тебе лет, малыш? Уже шесть? Какой большой мальчик! Англичане вообще такие крупные… ах, ты американец? Да-да, американцы еще крупнее англичан. Хорошо, хорошо, завтра – почему нет?

После обеда Сьюзан повела детей в Лувр. Там они остановились перед Венерой Милосской.

– А ты можешь делать таких же? – спросил Джон.

– Пока не знаю, – ответила она.

На целый день Сьюзан забыла о вопросе, не дававшем ей покоя вчера вечером. Но теперь снова вспомнила. Что за гладкая поверхность, какие плавные линии! Ни углов, ни резких переходов, нарушающих гармонию целого.

– Посмотри, Джон, – взволнованно сказала она, – пощупай! – И подняла его, чтобы он прикоснулся к гладкому мраморному телу. – Видишь, какие текучие линии, словно она из воды! Помнишь морские волны, убегающие от корабля?

Дети смотрели на нее большими непонимающими глазами.

– Ладно, а теперь пора домой, – сказала Сьюзан. И, вернувшись, накормила их, искупала и уложила спать.

– Я и сам могу помыться! – запротестовал Джон. – Джейн мне всегда разрешает!

– Тогда давай я хотя бы тебя вытру, – попросила Сьюзан, когда он вышел из жестяной ванны, которую Джейн вручную наполнила водой.

Сьюзан насухо вытерла сына, любуясь крепким, сильным мальчишеским телом. Детская округлость уходила на глазах. Джон становился и выше, и шире. На миг она увидела в нем статую: поворот плеча и бедра, наклон головы…

Сьюзан провела с детьми весь день. Они были счастливы, да и она вполне довольна. Снова и снова в течение дня прикасалась к ним, ласкала, гладила по голове; и теперь одна ее часть была удовлетворена, но в другой снова просыпался голод.

Уложив детей, Сьюзан сказала Джейн:

– Пойду пройдусь перед сном.

Открыла дверь – а снаружи ждал все тот же вопрос. Сьюзан перешла площадь и присела в тени старого генерала. Вдоль линии его плеч смутно виднелись маленькие безголовые тени воробьев, спрятавших головы под крыло и распушивших перья во сне. Сьюзан сидела здесь долго – пока мадам не закрыла свою пекарню и ее черноволосый сын, выбежав на улицу, не запер ставни на ночь. Вечером улица затихала, словно поле вокруг фермы; оставалось открытым только маленькое кафе на углу. Но и в нем столики постепенно пустели. Мимо прошла пара; мужчина увлек женщину в тень генерала и там долго, страстно целовал.

– Alors![5] – сказал он наконец со вздохом; еще секунду женщина прижималась к нему, а потом они вышли на улицу и пошли дальше.

Сьюзан не заметили: она съежилась меж колен старого генерала. Но она смотрела на них жадно, с любопытством, словно на старых знакомых. Вместе с женщиной ощущала объятия мужчины, чувствовала прикосновение губ к своим губам. И еще долго сидела, размышляя об этих людях, и о других, подобных им, и обо всех людях на свете – о неостановимом течении их жизни, которая требует продолжения. Хотелось поймать эту жизнь, удержать ее в руках и сохранить для вечности. Две фигуры, мужчина и женщина, стояли перед ней недвижно, словно мраморные статуи. В своих высочайших проявлениях жизнь замирает – остается чистый инстинкт, чистое чувство. Всякий конец неподвижен. И эту благородную неподвижность, к которой стремится любое движение, в силах передать лишь мрамор.

Сьюзан встала, ощутив прилив сил. Теперь она в совершенстве знала и свои инструменты, и материалы. Но одних инструментов недостаточно, да и материалы – всего лишь средство. Мрамор, гранит, бронза, как и плоть, кости и кровь – только сырье.

«Я хочу творить людей», – сказала она себе. С цифрами и металлами, с арматурой и отливкой покончено. Ремеслом она овладела. Теперь предстоит обрести искусство.

* * *

– Мне нужна собственная мастерская, – сказала Сьюзан Дэвиду Барнсу. – Спасибо, что позволяете бывать здесь, но теперь я хочу работать по-настоящему, а для этого нужно остаться одной.

– Не знаю, с чего вы взяли, что уже созрели для самостоятельной работы, – проворчал Барнс.

В последнее время он часто бывал не в духе, поскольку все яснее понимал, что для работы над следующим «титаном», нашим современником, необходимо вернуться домой. До сих пор все его «титаны» были гении ушедших времен, жители Европы или Англии. Но теперь он вплотную приблизился к нашему времени.

– Придется ехать в Америку, – недовольно сказал он. – Эдисон ведь сюда не приедет. А мою мастерскую можете взять себе.

– Нет, – ответила она, – ваш призрак останется здесь. Мне не удастся от вас избавиться.

– Это оттого, что вы баба! – отрезал он. – Сильный человек может работать где угодно. Вот посмотрите на меня! Работаю везде, где вздумается. Руки-то у меня всегда при себе, да и глину достать несложно. Одну из лучших своих вещей я сделал в английской пивнушке, пока местные завсегдатаи толпились вокруг и надо мной потешались.

– И я бы так смогла! – воскликнула Сьюзан. От его упрека гнев ее вспыхнул, как просмоленный факел от огня. – Но вы слишком давите. Я чувствую ваше присутствие, даже когда вас здесь нет.

– Я никогда не мешал вам работать! – рявкнул он.

– Мешали уже тем, что вы – это вы, – отрезала она.

Оба замерли друг против друга, словно изготовившись к битве.

– Я оставляю вам свою мастерскую. Делайте в ней что хотите!

– Я бы согласилась, если бы знала, чего хочу, – ответила Сьюзан. – Но это мне только предстоит выяснить. Даже если вы уйдете, ваши идеи, ваши слова останутся здесь, словно эхо. А мне они не нужны.

– Я уезжаю через неделю, – сказал он. – Подумайте об этом, женщина!

Быть женщиной оказалось такой тяжкой ношей, что теперь Сьюзан болезненно реагировала на само это слово. Она ответила немедленно:

– Хорошо, возьму. Но когда вы вернетесь, здесь все так переменится, что вы сами не захотите здесь оставаться!

Однако не успела закончиться неделя, как Джейн объявила:

– Денег у нас, мэм, осталось всего на месяц. Вы велели, чтобы я вас предупредила заранее.

А Сьюзан совсем забыла о деньгах!

– Что ж, Джейн, – сказала она с глубоким вздохом, – значит, придется мне где-то раздобыть еще.

Вдруг ее охватил ужас. Она ведь здесь совершенно одна. Через несколько дней уедет Дэвид – единственный, к кому она здесь может обратиться за помощью; и если не удастся раздобыть еды детям… Хорошо, что она не думала об этом, пока Джейн не сказала! И сейчас ничего не расскажет Дэвиду. С собственной жизнью она справится сама.

Сьюзан помогла Барнсу собрать вещи и вытерпела последний день его беснования. Все свои инструменты он тщательно упаковал в чехлы прекрасной работы, лезвие каждого резца обернул замшей и взял с собой несколько ящиков глины, замешенной собственными руками.

– Американская глина никуда не годится, – ворчал он. – Ты и полдела сделать не успел, а она уже сохнет. До самого конца работы глина должна оставаться мягкой, как человеческая плоть! Есть у меня один секрет, Сьюзан, и я вам как-нибудь его передам, но не сейчас. Может, когда соберусь помирать.

– А если вы упадете за борт или что-нибудь в этом роде? – спросила Сьюзан.

– На такой случай загляните вот в этого Адама. – Он кивнул на гипсовую фигурку первобытного человека. – Рецепт своей глины я записал на бумажке и спрятал внутри. Никто об этом не знает. А теперь мне пора.

– Где же ваша одежда? – спросила она.

Барнс непонимающе взглянул на нее.

– Вот черт! – воскликнул он и вытащил из-под кровати старую «гладстоновскую» сумку. Распахнув платяной шкаф, начал доставать оттуда одежду и белье.

– Однажды я так уехал безо всего, – сообщил он. – Обнаружил это уже в море.

– И что вы сделали? – спросила она.

– Ну а что тут оставалось? Носил то, что на мне. Ладно, Сьюзан, прощайте! – Он открыл дверь и выкатился в прихожую. Появился таксист, вскинул себе на плечо ящик с инструментами, а сам Барнс взвалил себе на плечи туго набитую сумку. На миг в щеку Сьюзан уперлась его колючая борода. – Прощайте! – повторил он, но остановился у дверей. – Там в стенном шкафу осталось немного замешенной глины. Пользуйтесь на здоровье.

– Хорошо, – ответила она.

И Барнс ушел. Сьюзан смотрела в окно, как он закидывает багаж в такси, а сам идет вразвалку по узкой улочке. Постояв еще секунду, быстро и твердо отвернулась, подошла к стенному шкафу и открыла дверцу. Глина действительно была здесь.

* * *

Каждый день, входя в мастерскую, она заново вспоминала, что стала здесь хозяйкой совсем недавно. Рабочий халат Дэвида Барнса еще висел на двери. У стен, под сенью стропил, стояли первые модели его «титанов». Сьюзан ничего здесь не меняла, просто расчистила уголок для себя. В сущности, ей было не до перестановок. День бежал за днем, приближая катастрофу – конец месяца, когда Джейн протянет руку за деньгами. Сьюзан здесь совершенно одна, и ей надо кормить детей. Она бы испугалась, если бы себе это позволила. Париж вдруг показался ей страшно чужим. Прежде она и не замечала, что это чужой город в чужой стране, – была слишком занята. Но теперь, стоя у окна, выходящего на север, все чаще вспоминала Бродяжий лес. Улицы, дома, люди – все здесь было непривычным и неприветливым. Сьюзан отвернулась, собираясь с духом. Нет, она не позволит себе испугаться. Должна справиться – значит, справится.

Именно этих людей она использует, чтобы заработать на хлеб своим детям… Сьюзан повернулась к столу и начала быстро лепить. Создавала миниатюрные фигурки людей, которых видела каждый день: старой мадам Жер из пекарни внизу, пузатого хозяина кафе, с утра до вечера потягивающего собственное вино, детей, играющих у ног старого генерала, водителя такси, что дремлет на рассвете, прикорнув за рулем. Все эти незнакомцы проходили перед ней пестрой чередой, а пальцы так и порхали. Сделав побольше фигурок, Сьюзан отольет их в гипсе и предложит на продажу в какую-нибудь из лавок, мимо которых ходит каждый день. Во многих лавках продавались разные мелкие сувениры, и она не раз видела, как женщины входят и выходят оттуда со свертками. Конечно, это просто игрушки; однако и сейчас, за этой ничтожной работой, в сердце потихоньку проникало теплое и сладкое удовлетворение. Она даже начала напевать себе под нос – и, вдруг заметив это, обратила внимание на то, что поет: «О, это будет славой моей, это станет сиянием славы моей…» Все та же старая песенка. В Париже Сьюзан о ней и не вспоминала; откуда же пришла она сейчас, если не из знакомого наслаждения трудом рук своих?

– Мэм, денег у нас осталось еще на неделю, – без особой тревоги сообщила Джейн.

С утра она сходила на рынок и теперь вернулась с покупками в круглой французской корзинке. Недостаток денег ее не беспокоил. Деньги обязательно откуда-нибудь появятся; ее единственная задача – распределять их бережливо и рачительно. Сьюзан собирала сына в школу – нашла его кепку, повязала шейный платок.

– Ну пока, сынок. И не забывай, что ты американец!

– Мама! Думаешь, я когда-нибудь об этом забываю?

– Нет, но помни: ты единственный американец, которого они знают. По тебе они будут судить обо всей Америке.

– Мам, а я и правда начал забывать Америку. У нас там были яблони и амбар, верно?

– Верно, милый, и сейчас есть. Ну беги!

Она смотрела, как Джон, такой непохожий на других детей, бежит вниз по улице. Но тут ее отвлекла Марсия, желавшая вырезать из бумаги кукол.

– Мама, мама! Ou est le[6] ножницы, мама? – спрашивала она, мешая английские слова с французскими.

Сьюзан нашла ножницы и усадила Марсию у открытого солнечного окна.

– А теперь, милая, маме пора на работу.

Марсия не возражала. Она уже напевала тоненьким голоском французскую песенку, которой научила ее мадам Жер; порой, ускользнув от Джейн, Марсия спускалась вниз и угощалась у хозяйки пекарни горячими бубликами.

– Джейн, я не знаю, когда вернусь, – предупредила Сьюзан, уже стоя в дверях.

– Хорошо, мэм, – ответила Джейн, выглянув из кухни и вытирая руки о передник.

– Постараюсь сегодня принести немного денег, – добавила Сьюзан.

– Да, мэм, – откликнулась Джейн.

Сьюзан вышла под холодное и яркое осеннее солнце. Вокруг толпились угловатые дома, переполненные жильцами, и каждый угол выделялся как-то особенно четко. Блестели под солнцем влажные камни мостовой. Сьюзан свернула направо, где каждое утро и каждый вечер проходила мимо маленькой сувенирной лавки, – но на этот раз остановилась. Две ее фигурки, мадам Жер и школьник, исчезли с витрины. Сьюзан поспешила к старику-продавцу.

– Месье, – воскликнула она, – месье, est-ce-que[7]…

– А-а! – весело ответил он из-за прилавка. Седые усы подрагивали от удовольствия. Запустив руку в денежный ящик, он вытащил целую пригоршню франков.

– Mes Americains![8] – с плутоватым видом пояснил он. – Обожают куколок!

– Merci, merci![9] – с улыбкой ответила Сьюзан.

На улице она пересчитала франки. Очень неплохо – а ведь он, конечно, взял себе комиссионные! Сьюзан убрала деньги в сумочку. Приятно было знать, что они здесь, хоть, в сущности, заработала она не так уж много. Одними «куколками» не оплатить аренду, и еду, и школу с улыбчивой директрисой, и жалованье Джейн. Становится холодно; скоро придется подумать об угле. Сьюзан твердым шагом направилась в студию, где по-прежнему проводила каждое утро, неустанно изучая все, чего еще не знала о своем ремесле. Впрочем, неведомого оставалось не так уж много. Во многих вопросах она стала настоящим экспертом. Не знала лишь главного – что будет делать дальше.

В приемной перед студией она сняла шляпу и пальто, надела коричневый рабочий халат. Затем вошла внутрь.

Иногда здесь работали и другие молодые скульпторы, хотя настоящих занятий с учениками мэтр не вел. «Если, – говорил он, пожимая пухлыми плечами, – какие-то одаренные молодые люди хотят прийти посмотреть, как я работаю, и чему-то научиться – на здоровье! Я готов задавать вопросы и показывать, чего им недостает, но и только». Однако никто не приходил, как она, каждый день и очень рано, даже до того, как мэтр окончит свой petit dejeuner[10]. Она входила в студию и молча принималась за работу – будь то изготовление арматуры, отливка гипса или обработка бронзы – с того же места, на котором вчера остановилась.

Вошел мэтр, слизывая с усов капли кофе и меда.

– А, Сюзанна, вы уже здесь!

– Да, мэтр. Что мне делать, когда закончу с этим?

– Дайте-ка взглянуть на вас. Что-то вы бледны!

– Со мной все в порядке.

– Вы мало едите. И совсем не развлекаетесь. По вечерам вам обязательно надо ходить куда-нибудь развлекаться с остальными! А вы идете домой – но чем можно заняться дома? – спросил он.

Сьюзан улыбнулась и промолчала.

– Вы не влюблены? – спросил он.

Сьюзан решительно замотала головой. Влюблена – вот еще! Эти французы ни о чем другом не думают.

– Вам и нельзя влюбляться, Сюзанна. Для работы это настоящее проклятие. Один раз – да. Один раз влюбиться стоит каждому, чтобы узнать, что это не такое уж большое дело. Вы ведь уже были влюблены?

Сьюзан поколебалась, но затем быстро ответила:

– Да, была. – Разве не была она влюблена в Марка?

Мэтр убрал руки с ее плеч.

– Тогда за работу, – сказал он совсем другим тоном. А сам повернулся к огромной мраморной глыбе, которую осматривал и измерял. Он начинал новую работу, на заказ, – памятник Клемансо. Уже несколько дней Сьюзан наблюдала за тем, как он делает наброски.

– Как сделать, чтобы тело почти исчезло в сравнении с головой? – бормотал он. – Тело этого человека – ничто, просто придаток к пылкому разуму!

Уже неделю он ни на чем не мог остановиться и бродил вокруг мраморной глыбы, кипя от раздражения. Теперь же вдруг закричал ей:

– Эй, Сюзанна! Я кое о чем забыл!

– О чем? – спросила она.

– Сколько сейчас времени?

Она взглянула на часы.

– Почти десять.

– Значит, вот-вот явится этот парень! – пожаловался он. – Мало мне этого древнего чудища, сегодня еще должен появиться новый ученик от Барнса – гений, по его словам! Да, он прислал мне телеграмму, и в ней так и пишет: гений модерна! А Робера сегодня не будет. Именно сегодня, когда я наконец понял, как воплотить это чудище в камне, именно сегодня, когда Робер должен был начать подготовку, он умудрился порезать руку, занимаясь какой-то своей ерундой! Не мог потерпеть немного, пока я обдумаю свое чудище, – нет, ему приспичило над чем-то там поработать, рана воспалилась, теперь он с рукой на перевязи, а я… я совершенно один! Можно было бы, конечно, приставить этого нового ученика… но нет, он погубит мое чудище. Настоящее чудище, древнее, первобытное! А Роберу я много раз говорил: «Оставь инструменты в покое! Ты мраморщик, и отличный, но какой из тебя скульптор?»

Мраморщика Робера Сьюзан часто здесь встречала. Этот крупный, смуглый, дружелюбный человек снимал первые слои мрамора: громко сопел, склонясь над эскизами, или, шевеля губами, замерял толщину, глубину и углы стоящей перед ним глиняной или гипсовой модели.

– Я смогу его заменить, – сказала она вслух.

Мэтр уставился на нее в упор, пригладил усы над пухлыми губами.

– Ха! – сказал он. – Конечно, нет ничего невозможного…

– Проверьте – и увидите, – ответила она. И, вспомнив о детях, добавила быстро, пока не успела застыдиться: – Вы заплатите мне так же, как Роберу?

Едва произнесла эти слова, ее охватил стыд; но все же она это сказала. Обработкой мрамора Робер зарабатывал себе на жизнь.

– Деньги, деньги! – проворчал мэтр. – Ох уж эти американцы! И что, если вы испортите мне мрамор?

– Заплачу за него, – ответила Сьюзан. Она уже взялась за молоток и резец.

– Нет-нет! – воскликнул он в испуге. – Хотя ладно… нет, подождите… только при мне, слышите? Я хочу видеть каждый ваш удар!

Двое или трое учеников-французов уже пришли и начали работу, с любопытством поглядывая на них. Сьюзан их не знала. Время от времени кто-нибудь из них приглашал ее куда-то сходить или вместе поужинать, но она качала головой. «У меня нет времени на развлечения, – говорила она и, вспомнив о вежливости, добавляла: – Благодарю вас».

Теперь Сьюзан начала скалывать мрамор с угла.

– О боже мой, – простонал старый скульптор, – так быстро?!

– Я вижу, как надо, – спокойно ответила Сьюзан.

Но на душе у нее было совсем не спокойно. В ней росло лихорадочное нетерпение. Она уже видела, как вырастает из камня тщедушное сгорбленное тело, увенчанное огромной, прекрасной, пылкой головой. Нужно лишь стесать эти два больших выступа, слева и справа, но основание оставить квадратным, чтобы фигура не потеряла равновесие…

Отворилась дверь; вошел кто-то еще. Но Сьюзан не обернулась. Она никогда не оборачивалась посмотреть, кто пришел.

– А, вот и вы, месье! – послышался сзади голос мэтра.

Теперь приходилось резать очень осторожно; в этом месте под камнем скрывалось покатое старческое плечо. Не забывать смотреть на модель… Ох, но ведь в модели ошибка! У нее слишком длинная шея. И плечи должны быть сгорблены. Забыв обо всем остальном, Сьюзан обернулась и крикнула:

– Мэтр, у вас в модели ошибка! Смотрите, вот здесь! Плечи должны идти вот так… – И снова начала с силой стесывать мрамор.

Мэтр подскочил к ней.

– Стойте! Хватит! Дайте мне взглянуть! Прекратите, вы все испортите!

Он схватил ее за руку. Обернувшись, Сьюзан скользнула глазами по незнакомцу, на миг встретилась взглядом с чужими глазами – насмешливыми серыми глазами под ровными черными дугами бровей, очень спокойными и очень красивыми. Однако едва ли их заметила. Она вцепилась в молоток и резец, которые мэтр пытался отнять.

– Не трогайте! – кричала она. – Я вижу, что делаю! Я его вижу – Клемансо, у него не было такой шеи! Вот, смотрите! – Переложив молоток и резец в левую руку, правой схватила карандаш и начала рисовать. – Он вот такой, мэтр, видите?

– Да это мой Клемансо или ваш? – взревел мэтр.

Сьюзан посмотрела на него… и вдруг рассмеялась. Отложила молоток и резец.

– Я ошиблась, – сказала она гордо. – Мраморщицы из меня не выйдет. Лучше вам подождать Робера.

– Нет, погодите, погодите, – пробормотал мэтр. – Уж больно вы скорая! Не спешите так! А вдруг вы правы?

Сьюзан замерла в ожидании. Она знала, что права. Но права или нет – это было не главное. Твердость мрамора под резцом и инстинкт, направляющий руку, разбудили в ней прежнее, темное, неукротимое желание. Она хочет творить – и должна творить, – сделать что-то свое, что-то великое…

– Да, вы правы, – сказал вдруг мэтр. – Я вижу то же, что и вы. Продолжайте.

– Я просила денег за работу, – сказала она. – Mon maitre[11], эту просьбу беру назад. Деньги мне не нужны. Если я подменю Робера, сможете ли вы заплатить мне глыбой мрамора для собственной работы?

Ей нужен мрамор! Из глины можно лепить безделушки на продажу, но что-то серьезное…

Старый скульптор смерил ее долгим, каким-то вдруг очень усталым взглядом.

– Почему вы родились женщиной? – горестно поинтересовался он. – Подумать только, меня учит женщина! Верно говорит Барнс: «В наши дни Бог раздает свои дары кому попало!» – Он вздохнул, пожал плечами, подергал себя за усы. – И чего же вы хотите? Кусок моего мрамора? Хорошо, получите, но на одном условии: никаких больше собственных идей! Начиная с этой секунды точно следуйте модели. И больше дюйма не снимайте, слышите? Еще не хватало, чтобы вы кроили мою работу, как вам в голову взбредет! Избавь нас Господь от женщин с мозгами! Ненавижу эту породу! И с какой стати Бог послал такой дар женщине?

На всю эту воркотню Сьюзан не обратила внимания.

– Можно мне выбрать мрамор сегодня же? – спросила она, глядя на него сияющими глазами. – Я имею в виду, когда закончу сегодняшнюю работу?

Мэтр что-то проворчал в бороду и отошел. Сьюзан взялась за молоток и резец; успех и обрадовал ее, и заставил посерьезнеть. Теперь у нее будет мрамор. И она наконец-то примется за собственную работу.

– Кажется, вы изрядно напугали старика, – послышался рядом красивый мужской голос, полный сдержанного смеха.

Сьюзан обернулась, вздрогнув от неожиданности. Перед ней стоял высокий, довольно молодой человек в сером костюме. Тот самый, сероглазый. Она о нем и забыла.

– Он просто расстроился, потому что я захотела изменить его модель, – коротко ответила она и, отвернувшись, принялась скалывать мрамор, высвобождая плечи Клемансо, которые ясно видела сквозь толщу камня.

– Я Блейк Киннерд, – снова раздался рядом приятный чистый голос. – Дэвид Барнс просил меня найти Сьюзан Гейлорд.

– Это я, – ответила она.

Но стук молотка и осторожное скольжение резца не прекратились ни на секунду. Сьюзан думала о том, что, когда найдет нужный мрамор, сама поймет, что из него сделать. Мрамор ей подскажет. Она осмотрит все глыбы в мастерской, пока не найдет подходящую и по форме, и по размеру. Ей нужно что-то большое. Она не лепщик – она скульптор. С глиной прощается – оставит ее лишь для безделушек, чтобы заработать на кусок хлеба, – а большие, серьезные вещи будет делать сразу в камне. Ни рисунков, ни моделей – ничего, кроме ощущения скрытой в камне фигуры… Приятного мужского голоса она больше не слышала, но не оборачивалась, чтобы узнать, куда ушел его обладатель.

* * *

Так много времени Сьюзан провела в одиночестве, что теперь вздрагивала всякий раз, когда он с ней заговаривал. Он врывался в ее молчание, и каждый раз ее поражал сам звук его голоса. Она поднимала глаза, отвечала – и снова уходила в молчание, ставшее ее второй природой. И работала изо дня в день, вытесывая Клемансо в точном согласии с моделью. Как ни стремилась она поскорее закончить эту работу, но запретила себе спешить.

«Я могла бы сделать эту статую не хуже мэтра, а может быть, и лучше», – думала она – и не стыдилась этого, ибо ощущала в себе еще нераскрытую силу. Так же нерушимо, как в том, что жива, она была уверена, что рано или поздно создаст нечто великое, – пусть и не ведала пока, что именно. Знала лишь, что в ней кроется огромная мощь, ни на что еще не растраченная, никем не обнаруженная. Сил у нее гораздо больше, чем требовалось на всю предыдущую жизнь. И Марк, и дети почти ничего ей не стоили.

Порой в воскресенье или в праздник, тоскуя по работе, она обрушивала свою жажду деятельности на детей.

– Джон, Марсия, давайте поиграем все вместе! И я тоже с вами. Будем играть, что мы путешествуем вокруг света на ветре и облаках. Нас никто не видит, а мы сверху видим все!

Но общество Сьюзан детям быстро надоедало. Они уставали от ее энергии и неистощимой фантазии, от слишком быстрого, порой непонятного им полета мысли, и отстранялись.

– Мама, я не хочу больше в это играть! – говорил Джон.

– Мам, мне эта игра не нравится! – вторила Марсия.

– Лучше пойду повырезаю, – говорил Джон.

– Давай тогда вырезать вместе! – отвечала Сьюзан, не желая, чтобы дети от нее отгораживались, в жажде излить на них всю мощь своей неутоленной любви.

Но и из этого ничего не выходило. Дети не могли соревноваться с нею ни в быстроте, ни в ловкости пальцев. Когда она вырезала десяток птичек на ветке, Джон сказал недовольно:

– У меня так красиво никогда не выйдет! Зря ты, мама, их сделала.

И дети тоже не удовлетворяли ее жажду любви. Порой, когда они проходили мимо, Сьюзан не могла удержаться, чтобы не протянуть руки и не сжать их в объятиях.

– Ах, как же мамочка вас любит! – восклицала она.

Но для детей такая любовь была чрезмерной.

– Мама, не жми так, мне больно! – восклицала Марсия, а Джон просто вырывался. И Сьюзан научилась быстро целовать их и отпускать…

Лишь мрамор готов был выдержать всю ее силу. Она часами выбирала подходящую глыбу. Когда кусок мрамора у тебя один-единственный и второго в ближайшем будущем не предвидится, приходится быть разборчивой. Мэтр был с ней щедр. Довольный ее работой, он говорил, раскрыв широкие ладони:

– Берите что хотите. Вы не Робер, так что платить вам стоит дороже. Что он стал бы делать с мрамором?

Она бродила меж грубых, неотшлифованных мраморных плит, прикасалась к ним, проводила по камню ладонью, раздумывала. В каждой глыбе скрывался какой-то образ. Ее переполняло знакомое счастье, молчаливое и странное, подступавшее всегда, когда Сьюзан была готова творить.

– Разрешите вам помочь? – прервал тишину знакомый голос. Сьюзан взглянула сердито, готовая отказаться. – Я неплохо разбираюсь в мраморе, – продолжал Киннерд. – Мой отец поставляет его из-за границы. В этой глыбе, например, имеется черная гниль – в самой середине, вы уже наполовину закончите работу, прежде чем на нее наткнетесь.

– Откуда вы знаете? – спросила она, совсем забыв, что собиралась его отшить.

– Видите эту кремовую прожилку? – Он коснулся мрамора тонкой нервной рукой. Сьюзан наклонилась, приглядываясь. В самом деле, в толще необработанного камня виднелась прожилка.

– Этот и этот тоже брать не стоит, – молниеносно отверг он еще два, – эти два хороши, а вот этот, пожалуй, лучший из всех.

Он выбрал закругленный блок. Сьюзан он тоже понравился, но теперь хотелось, чтобы Блейк ушел и дал ей выбрать самой.

– Вы работаете с мрамором? – спросила она, не желая принимать материал из его рук. Пусть уйдет, и тогда она сама решит.

– Боже, конечно нет! – рассмеялся он. – Он для меня слишком неподатлив. Я леплю, а все прочее оставляю другим.

Сьюзан уже не слушала. Она размышляла о мраморе и страстно желала, чтобы Блейк оставил ее в покое.

– Дэвид Барнс много мне о вас рассказывал, – снова раздался над ухом его приятный голос.

– Вот как? – Она быстро взглянула на него и снова отвела взгляд. Глаза у него были серые, как небо в пасмурную погоду.

– Он считает вас гением, будущим титаном.

– Я и сама пока не знаю, кто я, – ответила Сьюзан. – Как это может понять кто-то другой?

Блейк Киннерд рассмеялся.

– С этим, пожалуй, соглашусь. И все же – позволите мне попробовать вас разгадать?

Сьюзан серьезно покачала головой.

– Вы не сможете, – ответила она. – Кто я такая – я должна понять сама.

Он стоял слишком близко к ней – нестерпимо близко, и Сьюзан вдруг охватила странная тревога сродни предчувствию.

– Мне пора, – сказала она вдруг, повернулась и пошла прочь, спиной чувствуя, что Блейк не сводит с нее глаз. Вышла на улицу, купила в лавке рогалик и стакан горячего молока на перекус. Ей очень, очень понравился тот мрамор – но то, что его посоветовал Блейк…

«Надо просто о нем забыть», – быстро и твердо сказала она себе.

И так и сделала.

* * *

Но Блейк не давал о себе забыть. Приходил в студию каждый день, спорил о своей работе, смеялся, когда старый скульптор критиковал его фигуры, которые Блейк лепил очень легко и быстро.

– Сэр, я же модернист! – повторял он снова и снова. – У меня, если хотите, собственная техника! Я работаю с плоскостями – и a bas[12] реализм! Вы просто реалист, а я нет.

– Это что, человеческое лицо? – кричал, сжимая кулаки, старый скульптор. – Кто видел такие лица? Это клякса, блюдо, чайный поднос – но не человек, non[13]!

Блейк Киннерд, добродушно улыбаясь, приобнимал старика за толстые покатые плечи.

– Любое человеческое лицо, если встать от него в двух дюймах, будет похоже на чайник или на поднос. Но встаньте здесь, сэр, когда свет падает вот так… Видите ли, сэр, в моих работах свет становится еще одним материалом.

– Сюзанна! – ревел старик, сжатый парой сильных молодых рук. – Идите сюда! У вас славный честный глаз. Взгляните: это, по-вашему, лицо человека?

Выйдя из угла, где теперь стоял ее мрамор, Сьюзан подошла к ним и всмотрелась в глиняную фигуру, которую Блейк лепил последние несколько дней, быстро и с виду очень небрежно. Половину времени он проводил футах в двадцати от своей скульптуры, так и этак ее разглядывая. Время от времени подходил к ней, чуть поворачивал, передвигал на дюйм – и возвращался к созерцанию.

– Девушка осенью, – объяснил Блейк. – Волосы развевает ветер.

И вдруг она увидела девушку: тоненькое дрожащее создание, прикрывающее лицо руками. В самом деле, ветер почти сшибал ее с ног.

– Вы ее видите? – требовательно спросил старик.

– Да, вижу, – медленно ответила Сьюзан, – но как во сне. Невозможно сказать уверенно, что именно видишь. Вот она здесь, и тут же ускользает…

– Посмотрите сейчас! – Блейк отпустил старика и, подойдя к скульптуре, повернул пьедестал. Миг – и девушка исчезла, сменившись нагромождением плоскостей и углов.

– Теперь ее нет! – сказала Сьюзан.

– Потому что никогда и не было, – цинично заметил старик.

Блейк Киннерд медленно повернул скульптуру в прежнее положение.

– А теперь снова есть! – воскликнула Сьюзан.

– Ну, может быть… что-то такое… – неохотно согласился старик. – Если быстро на нее взглянуть и отвести глаза…

– Смотрите снова и снова, – предложил Блейк Киннерд, – и с каждым разом будете видеть ее все яснее.

– Это настоящее чудо! – в восторге воскликнула Сьюзан. – Не понимаю, как такое возможно, но я это вижу!

– Пока видите, нет нужды понимать, – ответил Блейк Киннерд.

– Да оба вы просто… – пробормотал старик, не договорил и, протирая глаза, отошел в угол. Со всех сторон окружали его честные классические статуи, среди которых он провел всю жизнь: тела с крепкими, округлыми руками и ногами, массивными торсами и благородными головами.

– Спасибо вам, Сьюзан Гейлорд, – сказал Блейк Киннерд.

Она снова подошла к глиняной девушке и принялась ее разглядывать, в равной мере очарованная и озадаченная.

– Так использовать свет! – воскликнула она. – Я никогда об этом не думала… Но, конечно, вы правы. Свет – тоже материал, его просто нельзя рассматривать как константу. Разные плоскости отражают свет по-разному.

– Вы тоже это видите! – с энтузиазмом воскликнул он.

Они стояли очень близко друг к другу. Но Сьюзан уже забыла, что не любит, когда Блейк так к ней наклоняется. Ей хотелось с ним поговорить. Уже давно – с самого отъезда Дэвида Барнса – она ни с кем по-настоящему не разговаривала.

– Может, пообедаем вместе? – спросил Блейк Киннерд.

– Да, с удовольствием! – живо ответила она. – Очень хочу поговорить с вами о реализме в нашей работе. Хочу узнать, что вы об этом думаете. У меня реалистическая школа, но иногда реализм ощущается как тюрьма и хочется из него выбраться.

Они вместе вышли из студии, он нашел столик на тротуаре и пододвинул ей стул.

– Реализм себя исчерпал, – говорил он. – Нет, Сьюзан, питаться хлебом с молоком вы больше не будете, я закажу вам настоящий обед. Эй, гарсон! – Он быстро сделал заказ и снова повернулся к ней. – Задача в том, чтобы оставить реалистичными только средства. Когда реалистичны и средства, и метод, выходит не реализм, а плоский буквализм – а это всегда фальшь. Буквальная верность натуре – в лучшем случае полуправда, а часто и того меньше. Все тона и полутона остаются невыраженными. Но, когда мы говорим, важны не сами звуки голоса, а смысл – так же и здесь…

Сьюзан ела что-то горячее и очень аппетитное, хоть так и не поняла, что это. Слушала, отвечала, говорила сама, между репликами украдкой на него поглядывала. Высокий и угловатый, Блейк был красив строгой, суховатой красотой. Черные волосы, длинные руки с тонкими гибкими пальцами, куда более тонкими и гибкими, чем у нее самой… Наконец она резко встала.

– Пора возвращаться к работе, – сказала она.

– Где вы работаете после обеда? – спросил он.

– В собственной мастерской, – ответила она. – Точнее, в мастерской Дэвида Барнса: уезжая, он оставил ее мне.

– Можно как-нибудь к вам зайти? – с улыбкой спросил Блейк. Сьюзан медлила с ответом, и он быстро добавил: – Хотелось бы взглянуть на его работы. Он мне разрешил.

– Наверное, я не вправе вам отказывать… – медленно ответила она. И тут же воскликнула: – Нет, пожалуйста, лучше не приходите!

* * *

Рядом с ним Сьюзан совершенно не могла работать. Стоило ему подойти – и отступало ощущение того, что она делает.

– Уходите, Блейк, уходите! – кричала она с мукой в голосе, едва он пытался к ней приблизиться.

Для работы требовалось одиночество. Мягкие шаги мэтра за спиной она еще как-то терпела – он, по крайней мере, молчал. Но Блейк постоянно с ней заговаривал, и от одного звука его голоса образ уходил, скрывался в толще мрамора. Еще хуже голоса действовали прикосновения. Если он клал ей руку на плечо (а он постоянно ее трогал), Сьюзан просто стонала:

– Блейк, оставьте меня в покое!

Однажды, когда он небрежно провел ладонью по ее мрамору, Сьюзан поморщилась и отбросила его руку.

– Не трогайте меня так! – воскликнула она.

– Вас я и не трогал! – ответил он.

– Трогали, еще как! – кричала она. – Терпеть не могу, когда меня лапают!

– Сьюзан, да вы с ума сошли! – изумленно воскликнул он. – Клянусь, я дотронулся только до мрамора!

Она вытерла лицо полой халата.

– Блейк, пожалуйста, не приходите сюда, когда я работаю.

– Если сейчас я уйду, вы позволите после обеда зайти к вам в мастерскую?

И он улыбнулся лукавой, плутовской улыбкой. Но Сьюзан смотрела только на мрамор.

– Да, да, все что угодно, только сейчас не мешайте!

Блейк исчез, и наступило острое благословенное одиночество.

Впрочем, сейчас Сьюзан была не одна: из камня смотрел на нее новый человек. Женщина, коленопреклоненная молодая девушка – невинная, робкая, ждущая чуда. При появлении Блейка она спряталась. Но теперь, когда он ушел, снова показалась из своего укрытия – и Сьюзан, ясно ее увидев, начала стесывать мрамор быстрыми уверенными движениями.

* * *

В мастерской, где Сьюзан лепила безделушки на продажу, Блейк ей совсем не мешал. Ее фигурки совершенно его очаровали.

– Сьюзан, – сказал он, – эти ваши хлебы и рыбы очаровательны. Я сам их куплю.

Но этого она не могла позволить.

– Нет, вам придется пойти в магазин, как и всем остальным.

– Но вы сэкономите на комиссии, – возразил он.

Сьюзан покачала головой.

– Я не смогу быть уверена, что это с вашей стороны не милостыня, – твердо ответила она. – Мне нужно знать, что я зарабатываю своим трудом. А запретить вам что-то покупать в магазине не могу.

– Ненавижу независимых женщин, – сообщил он.

Сьюзан остановилась, подняв взгляд от крохотной фигурки у себя в руках. До сих пор рядом с Блейком она не думала о своем поле. Но то, что он сказал, заставило ее увидеть в себе женщину. Вдруг Сьюзан заметила, что на ней старый, заляпанный рабочий халат, что волосы спрятаны от мраморной пыли под берет, руки грязные и мозолистые, ногти обломаны о камень. А он ненавидит независимых женщин – таких, как она.

– Знаю, – смиренно ответила она. – Таковы все мужчины, верно? Но ничего не могу поделать: такой уж я создана.

– Сьюзан! – воскликнул он. – Вы же не серьезно? Вы что, решили, что я в самом деле так думаю?!

И в своей драматической манере, к которой она никак не могла привыкнуть, упал на колени и сжал ее запястья.

– Думаю, да, – кивнула она. – Понимаю, что вы чувствуете. Кажется, все ко мне относятся одинаково. – Высвободив руки, она стянула берет и пригладила волосы.

– Я всем сердцем восхищаюсь вами, – негромко, со значением сказал он.

– Мне кажется, – ответила Сьюзан, и голос у нее дрогнул, – люди не слишком-то любят тех, кем восхищаются. Даже в школе, когда я получала награды и все такое, меня за это не то чтобы любили.

– Сьюзан, Сьюзан! – Что это? Он смеется – над ней? – Какой вы еще ребенок! Где же вы прятались всю жизнь? – И он снова сжал ее запястья.

Сьюзан смотрела на него, и в ее темных глазах читалось смущение. О чем он спрашивает? Где она была? Замужем, родила двоих детей, которым теперь зарабатывает на хлеб.

– Послушайте!

Ну почему он не хочет ее отпустить? Пальцы у него как наручники. Сьюзан попыталась освободиться.

– Нет, я вас никуда не отпущу! Вечно вы уходите одна – даже от разговора со мной всегда незаметно ускользаете. Но я верну вас к жизни.

Она изумленно всматривалась в его тонкое напряженное лицо. Вернет к жизни?.. «Я жива, – сказала ей как-то Мэри, – а ты мертва». В то время ее дом был полон странной страсти, торопливой и жаркой – любви между Мэри и Майклом. Это непонятное чувство неслось мимо бурлящим горным потоком; она ненавидела его, но не могла не ощущать. Что это за любовь, если Мэри не хочет выходить за Майкла замуж?.. Блейк что-то говорил, прижимаясь грудью к ее коленям. По-прежнему держал ее за руки и ладони поднес к своим щекам.

– Сьюзан, неужели вам никто никогда не говорил, что вы прекрасны, прекрасны? Неужели никто не говорил, что на свете не найдется ничего милее ваших волос? Даже не могу понять, какого они цвета: сразу и темные, и золотистые. Неужели вы ни от кого не слышали, что темные глаза вместе с такими волосами и взгляд, такой робкий для женщины и такой смелый для ребенка, – настоящее волшебство? Сьюзан, неужели совсем никто, никогда, ничего вам о вас не рассказывал?

Ей казалось, Блейк вытягивает ее из чего-то холодного и жесткого и она встает перед ним – робкая, дрожащая… живая.

Сьюзан медленно покачала головой, не сводя с него глаз. Приоткрыла губы, но не издала ни звука. Его лицо близко… так близко…

– Нет, – прошептала она. Слова застревали в пересохшем горле. – Не надо… не хочу…

И склонила голову.

– Чего не хочешь? – прошептал он.

Зачем они шепчутся? Ведь здесь никого нет.

– Не хочу выходить из камня! – выкрикнула она вслух и, вырвав у него руки, вскочила и бросилась вон из мастерской.

На улице было холодно. И время явно более позднее, чем она думала. На что ушли несколько послеобеденных часов? Сьюзан выбежала без пальто и без шляпы, но возвращаться не собиралась. Гордо подняв голову под пронизывающим ветром, зашагала прямиком домой. Люди глазели на нее, но она их не замечала… Что все это значит? Он признался ей в любви? Но ей ничего такого не нужно! Никогда бы больше не видать этого Блейка! Все, чего она хочет, – вернуться домой, к Джону, Марсии и Джейн. Да, у нее есть дом, куда можно вернуться. Как хорошо, что, вовремя распознав свою потребность в доме, она привезла его с собой! А больше ничего не нужно. У нее было все – и сейчас есть все, кроме Марка; но Марка не вернуть.

Бегом она взбежала по лестнице наверх. Джейн накрывала стол к ужину, а дети ей помогали.

– Что случилось, мама? – воскликнул Джон. – Ты вся такая растрепанная!

– Мэм, а где ваши пальто и шляпа? – спросила Джейн.

– Пришлось уйти без них, – ответила Сьюзан.

Она стояла спиной к двери, глядя на них всех. И дети, и Джейн были те же самые, но в то же время словно незнакомые. Смотрели на нее как-то странно. Нет, не изменились – изменилась она сама.

– Да вы же так простудитесь насмерть! – упрекнула ее Джейн.

– Мне пришлось уйти, – повторила она. – Не думала, что уже так поздно. Просто выбежала в чем была…

Марсия издала звонкий серебристый смешок и со стуком поставила тарелку.

– Мама, ты такая смешная! – В ее голоске звучала снисходительная жалость.

– Знаю, – смиренно ответила Сьюзан.

Она ушла к себе, умылась и причесалась. Потом села со всеми, поела суп, приготовленный Джейн, овощи и хлебный пудинг. Здесь, дома, она в безопасности. Блейк ее не найдет. Он не знает, где она живет. Но все время, пока ела и слушала их голоса – здесь, в теплом круге света, в тепле и безопасности, – сердце ее мчалось по холодным улицам, все дальше и дальше. Прочь от него.

На следующее утро Сьюзан поднялась очень рано, отправилась в мастерскую и несколько часов работала над коленопреклоненной женщиной, пока не явился Блейк. Спал он допоздна, так что обычное ворчание мэтра раздалось уже ближе к двенадцати.

– Eh bien[14], опять конструкция из треугольников! И что же это на сей раз, дорогой мой гений? Дайте угадаю: юная купальщица, так? Или прачка, стирающая белье? Тоже нет? Тогда признаюсь откровенно: ничегошеньки здесь не вижу!

– Это тигр, – с ангельским спокойствием ответил Блейк.

– Тигр?!

– Я еще не закончил, – объяснил Блейк, – скоро увидите.

– Хм… ну спасибо за разъяснения, месье! Без них нипочем бы не догадался!

А мгновение спустя за плечом у нее послышался голос Блейка, спрашивающий с беспокойством:

– Вам не кажется, что у нашего бедного старичка страшно поредели усы? Он так на меня злится, что, того гляди, выщиплет их себе напрочь!

Сьюзан чувствовала, что он стоит прямо за спиной. Но не оборачивалась.

– Блейк, вы обещали…

Обещал, что не будет мешать ей работать утром, если за это она позволит досаждать ей по вечерам.

– Все-все, я хороший мальчик, уже ухожу! Но, дорогая моя Сьюзан, ваша работа прекрасна! Я уже ее вижу: стоит на коленях, такая хорошенькая! Не могу дождаться ее лица…

Что-то в ней дрогнуло от его голоса. Хотелось закричать: «Убирайтесь, Блейк! Я хочу работать, но когда вы рядом, это невозможно! Я не хочу вас слушать, но не слушать не могу. Убирайтесь, я хочу остаться свободной!» Но она молчала. Не оборачивалась. Не смотрела на него. Ждала, пока не услышала за спиной вздох.

– Ах, Сьюзан, Сьюзан – холодное сердце!

Сьюзан подождала, пока он уйдет. А затем молотком и тонким, как карандаш, резцом из холодной стали принялась нащупывать в мраморе лицо коленопреклоненной женщины.

* * *

Во всем этом чужом городе некуда было от него сбежать. После обеда приходилось работать – ради детей – там, где Блейку легко было ее найти. Когда он приходил, Сьюзан не прекращала работу. Нет, начинала лепить даже энергичнее прежнего. И порой спрашивала себя: с чего она вообще решила, что от него надо бежать? Блейк приятный, с ним весело. Он больше не хватает ее за руки, ни разу не назвал «милой», ничего больше не говорил о ее «чудных алых губах, как можжевеловые ягоды под Рождество». Просто непринужденно растягивался на диване и болтал о разных разностях.

Однажды он сказал:

– Сьюзан, этот старик ничему больше меня не научит. Я еду домой. Он не понимает современную Америку. Я для него слишком новатор.

И тогда, увидев, что Блейк вовсе о ней не думает, по какому-то странному капризу сознания, изумившему и напугавшему ее саму, Сьюзан вдруг захотела, чтобы он думал о ней. И, ненавидя себя за это, сказала:

– Блейк, я не хочу, чтобы вы уезжали.

Как же так? Ведь еще утром желала, чтобы он куда-нибудь исчез!

– Будете скучать по мне, милая?

– Немного, Блейк.

Впрочем, одиночество пойдет ей на пользу. В одиночестве лучше работается.

– Вовсе не немного, – самоуверенно заявил он. – Вы, дорогая моя, будете чертовски скучать, потому что уже начали в меня влюбляться.

– Неправда! – яростно вскричала она. – Это у меня уже позади!

Он никогда не давал ей заговорить о Марке. И когда слышал, что она была замужем, только смеялся. Вот и теперь рассмеялся и ответил:

– Да ладно! Вы никогда в жизни не были влюблены.

– Была, была! – вскричала она, изо всех сил стараясь вызвать перед собой образ Марка.

Но Марк умер. Сьюзан больше его не видела. Вспоминалась только его гипсовая голова, сделанная ею когда-то, сейчас завернутая в тряпицу и оставленная дома, в амбаре. Марк мертв – а Блейк стоит перед ней в теплой мастерской, озаренный неярким зимним солнцем.

– Вы никогда не любили вот так. – С этими словами он привлек ее к себе и приподнял ее лицо за подбородок. – Вы даже не знаете, что значит быть женщиной, – продолжал он, прищурившись. – Но вы женщина! – Голос вдруг стал сдавленным, словно Блейк говорил сквозь стиснутые зубы.

Он прильнул к ее губам; она не пошевелилась. Как жарко, как неправдоподобно тихо стало вдруг в мастерской! Но эта тишина не была молчанием. Блейк прервал ее молчание; оно ушло. Текли мгновения, и Сьюзан понемногу поддавалась его напору. Сперва он коснулся губами ее сжатых губ. Затем усилил напор. Вошел в великое молчание ее бытия, туда, куда не входил никто прежде. Всю жизнь, до этой секунды, она была одна.

Наконец он оторвался от нее.

– Не могу поверить, что до меня ты хоть с кем-то целовалась! – сказал он, изумленно и с легкой усмешкой в голосе.

Сьюзан не отвечала – только, дрожа, смотрела на него огромными, полными слез глазами.

– Не плачь, – сказал он и обнял ее за плечи. – Я ни за что тебя не обижу. Сьюзан, Сюзанна, как ты сейчас похожа на маленькую девочку! О чем ты плачешь, милая?

– Мне страшно, – ответила она.

Верно, ей было страшно; впервые в жизни она чувствовала себя беспомощной. Но он только рассмеялся.

– Ты выйдешь за меня замуж, – сказал он.

Подхватил на руки и принялся целовать – и целовал до тех пор, пока она не начала смеяться вместе с ним так, как не смеялась уже много лет, беспомощно восклицая сквозь смех:

– Блейк!.. Ох, Блейк!..

– Вот так-то! – заключил он и поставил ее на пол. – А теперь надевай шляпу. Пойдем праздновать!

* * *

Словно порыв западного ветра, Блейк ворвался в ее жизнь и все перевернул вверх дном.

– Поженимся как можно скорее! – объявил он прямо посреди празднования.

Он показывал ей Париж, которого Сьюзан никогда прежде не видела. Ее Париж был городом тихих извилистых улочек, старого каменного генерала, съемной квартирки над пекарней, старой мадам Жер с круглым морщинистым лицом, улыбавшейся из-за прилавка по утрам. Городом Лувра, и Сены, и книжных магазинов, и огромного молчаливого Нотр-Дама. Городом незнакомцев, которых она видела так зорко и ясно.

Но теперь, вечер за вечером, Блейк открывал ей совсем иной город.

– Сюзанна, неужели ты ничего этого еще не видела? Но ведь это и есть Париж!

Она только качала головой, изумленно глядя на веселую пеструю толпу разряженных танцоров. Или слушая со смехом и легким смущением фривольный диалог на сцене.

– Если бы мне кто-нибудь когда-нибудь сказал, что я женюсь на ребенке! – восклицал Блейк. – Сьюзан, ты ведь сущее дитя. Знаешь, дорогая моя, ты ведь и вправду совсем не интеллектуалка. Ты большой ребенок, милый и умненький, но совершенно не искушенный. Что же мне с тобой делать? Это все равно что завести щенка сенбернара! – Он смеялся и смотрел на нее сияющими глазами, а она смиренно слушала, в самом деле ощущая себя маленькой глупышкой.

Верно, она никогда не понимала, что ответить Блейку. Ей вообще прежде не приходилось много говорить. Она вечно была чем-то занята. А когда говорили другие, внимательно слушала, впитывая не только их слова, но и жесты, и выражения лица, и звуки голоса. Прислушавшись как следует, позволив себе почувствовать человека, начинала понимать, как он думает. Говорить самой при этом было совсем не обязательно.

– Наверное, ты прав, – покорно отвечала она Блейку.

Но это вечерами; а в ясные холодные дни, когда они шли в Буа и Блейк, скинув пальто, катал Сьюзан на лодочке по озеру, она не так его боялась и после нескольких таких прогулок спросила робко:

– Ты не возражаешь, если в следующий раз мы возьмем с собой детей?

– Да нет. Конечно нет, если ты так хочешь.

Ему она об этом не говорила, но развлекаться без детей ей было как-то неловко. Хотелось, чтобы Блейк на них посмотрел, заметил, какие они красивые. Она уже рассказывала, как хотела их – как хотела иметь много детей, – и сейчас, краснея, с каким-то трепетным изумлением подумала, что ведь теперь у них могут появиться братья и сестры. До сих пор ей не приходило в голову, что и с Блейком у нее могут быть дети. Да и сейчас это казалось не реальностью, а какой-то робкой мечтой.

Но Блейк заметил легкомысленно:

– Знаешь, милая Сьюзан, тебе ведь вовсе не стоило рожать. – Он помешивал ложечкой напиток в высоком бокале зеленого стекла. Они обедали вместе; теперь это бывало каждый день. – Просто преступление – так использовать твое тело. Я такого не допущу.

– О, Блейк, ты не понимаешь! – с жаром воскликнула она. – Все совсем не так. Не могу тебе описать, что я чувствую, когда ношу ребенка: как будто не только голова и руки у меня работают, но все тело, дыхание, кровь…

– Сьюзан, ты ведь меня любишь, – неожиданно сказал Блейк. Взгляд его поверх зеленого бокала стал суров, даже немного холоден. Сьюзан смотрела на него, не понимая.

– Конечно, Блейк, но когда люди любят друг друга, они же хотят детей!

– Я не хочу, – ответил он. – Хотя люблю тебя безумно, моя старомодная прелесть!

Протянув длинную изящную руку, погладил под столом ее ладонь, и у нее перехватило дыхание. Его прикосновение, такое сильное и сладкое, пугало. Но теперь-то чего бояться? Она станет его женой: почему же ей не по себе? Когда они поженятся, он непременно захочет детей. Все дело в том, что до сих пор он оставался холостяком, что у него никогда не было настоящего дома. Мать умерла, когда он был еще маленьким, отец больше не женился. Богатая семья, постоянные путешествия… а домашнего уюта нет.

– Я так хочу, чтобы ты полюбил Джона и Марсию! – с беспокойством сказала она. – Джон просто очаровательный, а у Марсии такие длинные ресницы!

– Не могу их себе представить, – признался он. – Ты – и вдруг с детьми! Признайся, ты их выдумала, чтобы меня напугать!

Но Сьюзан не хотелось об этом шутить.

– Нет, Блейк, серьезно! Я не смогу быть счастлива, если ты их не полюбишь.

– Раз так, обещаю полюбить и их! – весело откликнулся он.

* * *

И правда, с детьми Блейк был очень мил. Хоть Сьюзан и не была уверена, что полюбил их.

Он обходился с ними весело и беззаботно. «Ну-ка ловите! – и бросал им несколько франков. – Бегите купите себе шарики. Люблю смотреть на детей с воздушными шариками!»

– Мама, нам можно только шарики купить? – уточнил Джон, явно расстроенный.

Блейк расхохотался своим громким звучным смехом.

– Конечно нет, мой маленький буквалист! Просто я люблю шарики. А для тебя «шарики» – это значит «все, что хочешь»!

– Я и для вас один куплю, – сказал Джон. Он хотел угодить Блейку и не очень понимал, как себя вести в этой новой ситуации.

Определенно, Джон Блейка побаивался. Сьюзан чувствовала его смущение и боязнь. Держался очень вежливо, не забывал при встрече сказать «доброе утро», а в ответ на очередной маленький подарок – «спасибо». Но подарки от Блейка чаще всего ставили его в тупик.

– Мама, что мне с этим делать? – спросил он однажды после ухода Блейка, недоуменно глядя на гротескного керамического тигра, который, вывернув голову за спину, скорбно созерцал собственный хвост.

– Если честно, я тоже не знаю, – ответила Сьюзан.

– А по-моему, он jolie[15]! – бойко вставила Марсия.

Вот кто совсем не боялся Блейка! Впрочем, Марсия вообще ничего не боялась и ни перед кем не робела.

– Ты мне нравишься! – сразу сообщила она ему при встрече. – Очень-очень!

– Вот и отлично, – с улыбкой ответил он. И добавил лукаво: – Вообще-то я всем нравлюсь… ну, почти всем. Кроме Сьюзан иногда.

– А мне ты всегда будешь нравиться! – серьезно ответила Марсия.

И, вложив ручку в его руку, гордо взглянула на Сьюзан. Такое восхищение мужчиной и соперничество с матерью со стороны маленькой девочки выглядели нелепо – и все же Сьюзан пришлось протянуть руку и тоже коснуться Блейка…

– Джон, если тигр тебе не нравится, я его возьму, – объявила Марсия. – Отдай мне!

– Ладно, – согласился Джон. – Бери. Мне он не нужен.

Марсия схватила тигра.

– Назову его Блейком! – проворковала она, гладя зверушку. – Милый Блейк, красивый Блейк!

– Красавцем этого зверя не назовешь, – заметила Сьюзан, – хотя ты молодец, Джон, что при Блейке этого не сказал.

– Ну что ты, я ни за что не стал бы… – воскликнул Джон, расширив глаза от ужаса.

– А по-моему, он очень милый! – стояла на своем Марсия.

* * *

Признаться Джейн, что Сьюзан собралась замуж за Блейка, оказалось не так-то легко. Однажды вечером, уложив детей, она вышла на кухню и сказала напрямую, потому что не знала, как еще к этому подступиться:

– Джейн, я выхожу замуж.

Джейн подняла взгляд от мойки.

– Ох, мэм! – воскликнула она. – Неужто за француза?

– Нет, – ответила Сьюзан, – за американца из Нью-Йорка.

Джейн недоуменно воззрилась на нее. С Блейком она еще не встречалась.

– Мэм, да неужто в этом городе американцы есть? Я тут ни одной христианской души не встречала!

Сьюзан рассмеялась.

– Он тоже скульптор.

– Это не тот ли, мэм, о котором ребятишки рассказывали? – с сомнением спросила Джейн. – Только не говорили, что он американец. Что ж, надеюсь, это к лучшему. Хотя уж не знаю. Про себя-то я знаете, как думаю, мэм? По поговорке: нечего будить спящую собаку. Был у вас уже хороший муж, и слава богу. Мужчин-то хороших нынче немного. Все либо уже заняты, либо на кладбище.

– Сами увидите, – ответила Сьюзан. – Он придет к нам завтра. Приоденьте детей.

И повернулась, чтобы уйти, недовольная мрачной реакцией Джейн. Ну почему вечно надо каркать? Джейн хотела бы, чтобы в жизни никогда ничего не менялось; но не может же Сьюзан строить жизнь по ее указке!

– Джейн, ну что у вас такой унылый вид? – нетерпеливо спросила она. – Радоваться надо, что я снова буду счастлива!

Но Джейн упорно не желала радоваться.

– И что же, в Нью-Йорке поселимся? – спросила она.

– Видимо, да, – ответила Сьюзан.

– А дома-то малина будет пропадать! – простонала Джейн.

На это Сьюзан уже не обратила внимания. Джейн знает; осталось сказать детям. Она вошла в спальню с двумя кроватками рядом.

– Еще не спите, мои милые? – спросила она, присев на кровать Джона и протянув руку к Марсии.

– Нет, – ответил Джон.

– А я сплю! – отозвалась Марсия.

Джон приподнялся на локте.

– Марсия, – сказал он с упреком, – ты же не спишь! Если бы спала, не отвечала бы. Правда, мама?

– У меня глаза закрыты, – упрямилась Марсия.

– Неважно, – сказала Сьюзан. – Можешь и проснуться: у меня для вас важная новость. Милые мои, я выхожу замуж за Блейка, и все мы будем жить с ним у него дома.

Джон, похоже, плохо представлял, что значит «выйти замуж»; а вот Марсия широко раскрыла глаза и уставилась на мать сияющим взглядом.

– А где у него дом? – осторожно спросил Джон.

– В Нью-Йорке, – ответила Сьюзан.

– А дальше что? – живо поинтересовалась Марсия.

– Ну… наверное, пока все, – ответила Сьюзан, вдруг с удивлением осознав, что, в самом деле, больше-то сообщать не о чем. – Только еще одно: завтра Блейк придет к нам, и я хочу, чтобы вы выглядели и вели себя как нельзя лучше! Он ведь теперь ваш новый папа.

– Я не знал, – сказал Джон.

– Я старого папу даже не помню, – добавила Марсия.

– А я немножко помню, – ответил Джон. – Он был такой высокий, правда, мам? И когда приходил домой, всегда со мной играл.

– Да, – спокойно ответила Сьюзан.

Из сумрака воспоминаний, вызванный голосом ее сына, явился Марк; впервые за много месяцев она увидела его ясно – и поскорее прогнала этот образ, чувствуя, что сейчас его не вынесет.

Марсия не сводила с нее блестящих вопрошающих глаз.

– О чем думаешь, Марсия? – спросила Сьюзан, вглядываясь в ее большие глаза и маленький алый рот.

– Теперь Блейк будет любить тебя больше всех? Больше, чем меня?

– Меня он любит по-одному, а тебя по-другому, – ответила Сьюзан.

И отвернулась: холодность безупречного личика дочери больно резанула ее по сердцу.

– А теперь спать! – быстро сказала она. – Спокойной ночи.

* * *

Она очень гордилась своими детьми, когда они, умытые и принаряженные, выстроились пред Блейком. Джон отвесил короткий и резкий французский поклон, Марсия сделала книксен. В любой другой день она бы бросилась Блейку на шею, обхватив ногами за пояс, – но сейчас приветствовала как незнакомца, молчаливым реверансом. Затем оба протянули Блейку чисто вымытые ладошки для рукопожатия.

– Здравствуйте, как поживаете? – сказали хором.

– Благодарю, у меня все хорошо, – самым серьезным тоном ответил Блейк. – Вам, мадемуазель, я принес шоколадных конфет, а вам, месье, цветные карандаши. – И он вручил им две коробочки.

– Спасибо! – поблагодарили оба вместе и покосились на Сьюзан.

– Да, мои дорогие, можете открывать. Спасибо тебе, Блейк, это очень мило!

Тут Джон прошипел:

– Мам, а ты спросила… ну, ты знаешь?

Сьюзан посмотрела на него с недоумением. Она совсем не помнила, о чем должна была спросить.

– Про «папу»! – прошептала Марсия.

– Ах да! – воскликнула Сьюзан. – Как же я забыла? Блейк, как им теперь тебя называть?

И улыбнулась ему. Как славно, что он принес подарки; как хорошо, что теперь все, кого она любит, вместе – и Блейк, и дети, и даже Джейн, что входит в комнату с чайным подносом в руках. Совсем как дома!

– А вот и наша дорогая Джейн! – объявила она, так что та даже присела от смущения.

– Здравствуйте, Джейн, – небрежно поздоровался Блейк. Та кивнула и вышла без единого слова. – Что ж, – заговорил он, обращаясь к детям, – меня определенно не прельщает мысль, что двое таких больших ребят вдруг ни с того ни с сего начнут называть меня папой. По-моему, у меня от этого сразу волосы вылезут, зубы выпадут и ходить придется с палочкой. Так что говорите просто «Блейк»… Сьюзан, может быть, нальешь чаю?

– Я бы никогда и не стала называть тебя папой! – неожиданно сказала Марсия.

– Почему? – спросил Блейк. – Что это с вами сегодня, мамзель? Вы холодная, как снежинка!

– Потому что ты не мой отец, – ответила Марсия.

– Вот именно! – согласился Блейк.

Джон повернулся к Сьюзан.

– Мама, можно я попью чай с Джейн? – спросил он. – Ей, наверное, скучно на кухне одной.

Дети вышли, бережно неся свои чашки, а Сьюзан, смеющаяся и гордая, повернулась к Блейку.

– Они очаровательные, правда? – воскликнула она.

– Очень приличные ребята, – ответил Блейк. – Знаешь что, Сьюзан? Давай-ка сходим глянем на выставку французских модернистов. – Он посмотрел на часы. – Как раз успеем до закрытия.

Сьюзан встала и вышла на кухню. Там за столом вместе с Джейн сидели Джон и Марсия. Все молчали.

– Джейн, я уйду ненадолго, – предупредила Сьюзан.

– Хорошо, мэм, – ответила Джейн и подняла на нее скорбный взгляд из-за чашки чая.

Секунду помявшись, Сьюзан сказала:

– Что ж, пока, мои дорогие! Вернусь не поздно.

– До свиданья, мама, – ответил Джон.

Марсия промолчала. Она жевала печенье и, крепко сжав алые губки, задумчиво разглядывала мать.

– С Марсией что-то не так, – сказала Сьюзан Блейку, когда они вышли вместе в вечернюю прохладу.

– Интересная девчушка, – ответил Блейк. – Пожалуй, она в чем-то старше тебя. Знаешь, некоторые женщины уже рождаются взрослыми. С самых ранних лет понимают, что они женщины.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Может быть, забудем о детях? – сказал он нетерпеливо. – Ведь сейчас, Сюзанна, ты со мной.

Сьюзан любила своих детей, очень любила. Но сейчас, идя с Блейком по сумеречной улице, согласилась о них не вспоминать.

* * *

Однако с детьми Блейк был очень ласков – в своей манере, веселой и небрежной. Хоть вечерами в будни они со Сьюзан где-нибудь развлекались вдвоем или она работала одна у себя в мастерской, по воскресеньям у них скоро вошло в обыкновение, взяв с собой детей и Джейн, отправляться в Буа, или в театр, или даже в Фонтенбло.

Впрочем, Блейк никогда не делал вид, что с детьми ему веселее, чем без них.

– Ну вот, – говорил он с чувством, едва за ними закрывалась дверь. – Твой долг выполнен. Теперь, Сюзанна, пожалуйста, думай только обо мне!

– Но я и так думаю только о тебе, – с ноткой грусти отвечала она. – Когда я с детьми, мне не терпится тебя увидеть. Когда работаю, постоянно смотрю на часы – это я-то, привыкшая работать дотемна, не обращая внимания на время!

Блейк сжимал ее в объятиях и смеялся с торжеством победителя.

– Ты меня любишь! – восклицал он; и от уверенности в его голосе Сьюзан охватывала дрожь.

– Что с вами такое, мадемуазель? – спрашивал мэтр наутро. – Вы так горели своей работой – а теперь то и дело замираете и подолгу смотрите в стену. Как же вы сумеете вовремя ее закончить, чтобы отправить в Салон? Она ведь уже почти готова, но вы все никак не можете довести дело до конца!

Блейк услышал этот разговор и, едва мэтр куда-то вышел, почти подлетел к Сьюзан. Другие ученики косились на них с любопытством, хоть и старались виду не показывать.

– Заканчивай! – приказал он вполголоса. – А потом поженимся и поедем домой.

– Когда? – изумленно спросила Сьюзан. Каждый вечер Блейк твердил: «Скорее, скорее выходи за меня замуж!» – но более конкретные планы тонули в поцелуях.

– Куда ты так спешишь? – спросила она теперь.

– Надоело ждать, – нетерпеливо ответил он. – Хочу отвезти тебя домой.

Не отвечая, Сьюзан принялась за работу над статуей. Наконец ей удалось уловить отзвук того, прежнего одиночества.

За несколько часов она закончила глаза, руки, линию волос – и, пока работала, ни разу не вспомнила о Блейке. Затем вырезала на пьедестале мелкими угловатыми буквами название «Коленопреклоненная» и ниже, совсем мелкими буковками, свое имя.

* * *

На следующей неделе, накануне отплытия, они с Блейком тихо расписались в мэрии. Потом Сьюзан, как в любой другой день, вернулась домой и объявила своим:

– Сегодня мы с Блейком поженились.

Джейн ахнула, прикрыв рот рукой.

– Ох, мэм! Да как же так… вот так вот… с бухты-барахты?

– Мы оба хотели поскорее с этим покончить, – объяснила Сьюзан.

– Мама! – воскликнул Джон. А Марсия молча посмотрела на нее и продолжила есть суп.

– Во мне ничего не изменилось, – мягко сказала Сьюзан. Присев, она поцеловала обоих. Затем ушла к себе, там сняла шляпу и пригладила волосы.

Всего одну ночь осталось провести в этой комнатке. «Терпеть не могу свадьбы, – сказал Блейк. – Давай поскорее с этим покончим». В сущности, и свадьбы никакой не было – просто договор, под которым они поставили свои подписи. После этого Блейк сказал как-то напряженно: «Сюзанна, переночуй сегодня у меня – почему бы и нет?» Но она покачала головой. «Нет, Блейк, не могу бросить детей – они никогда не оставались без меня на ночь».

Она готовилась к спору, но Блейк не стал настаивать – напротив, напряжение ушло с его лица. Он достал сигареты и закурил.

– Хорошо, Сюзанна, – сказал он. – Сегодня или завтра, не все ли равно? – И вдруг улыбнулся: – Кстати, на пароходе я взял для нас самую роскошную каюту.

Теперь Сьюзан села и задумалась. Она любит Блейка – любит безоглядно, всем сердцем. Теперь понимает: Блейк разбудил в ней женщину, которая до того спала. С ним она была женщиной до мозга костей: робкой, трепещущей, страстной – и живой. Он снимал с нее слой за слоем, словно стесывал мрамор, пока не добрался до сути ее женственности. Ее силы, ее способности Блейка не волновали. Великий она скульптор или бездарность – что ему за дело? Он только смеялся, когда она, посерьезнев, напоминала ему, что должна работать.

– К чему работать, если теперь у тебя есть я? – говорил он. И прежде, чем она успевала возразить, страстно восклицал: – Сюзанна, а ты знаешь, что в левом углу рта у тебя ямочка? Погоди, не шевелись, сейчас я ее поцелую…

И она забывала обо всем.

Сьюзан хотела заниматься тем же, чем и раньше. Но почему-то снова и снова вспоминала о «Коленопреклоненной», оставленной в Париже, в руках у престарелых академиков, – вспоминала с беспокойством и смутной тоской, как будто, уезжая, покидала ее навсегда.

* * *

– Сюзанна! Сюзанна!

День начался с его голоса. Сьюзан спала так крепко и сладко, как бывало лишь в детстве, и голос Блейка пробудил ее от сна.

– Ты так прекрасна, когда спишь! Но я должен тебе кое-что показать.

Сьюзан открыла глаза. Просторная каюта была полна света, свежего морского воздуха и голоса Блейка. Сейчас, едва проснувшись и нежась в постели под его восхищенным взглядом, она сама казалась себе прекрасной. Она красивая женщина – ничего больше, и этого достаточно.

– Сюзанна, помнишь вчерашний вечер? Каждый раз, когда просыпаешься, ты смотришь на мир таким ясным взглядом, словно начинаешь жить заново.

Сюзанна торопливо, робко кивнула. Она помнила все. Блейк любил ее медленно и нежно, а она ощущала себя мраморной глыбой, из которой он высвобождает статую, или глиной, которой придает форму. Его руки, прикасаясь к ней, определяли, какой она станет. До сих пор она не видела и не сознавала себя.

– Сюзанна, дай мне ощутить линию твоего плеча… вот так – здесь она переходит в спину, и дальше в прелестное бедро, колено, лодыжку, и в чудную изящную ступню. У тебя такое сильное тело! Терпеть не могу хрупких женщин.

– В моей работе приходится быть сильной, – как-то раз ответила она. Но он быстро возразил:

– Неправда, ты сильная, потому что это красиво!

Своим преклонением он создавал из нее то, чем она никогда не была, – женщину, которая сознает свою женственность и любуется ею. Все это совсем не напоминало брак и не будило в Сьюзан воспоминаний о Марке. Скорее она чувствовала себя любовницей, страстно обожаемой и обожающей в ответ. Любовь их не выходила за собственные пределы. В ней не было желания обустроить дом, перейти к обычной жизни. Была только близость, пряная и сладкая, которая никогда не надоедала.

Блейк поднял ее с постели и завернул в кружевное покрывало. В стенных шкафах у них в каюте было множество таких вещичек, купленных им для нее.

– Иди умойся и причешись, – распорядился он.

Когда Сьюзан вернулась, в маленькой гостиной был уже накрыт завтрак. Они ели вместе, болтая, смеясь и ласкаясь друг к другу. С Блейком Сьюзан ни о чем не помнила.

Однажды она сказала:

– Мне нужно пойти проведать детей.

– Вовсе незачем, – ответил он. – Нужно тебе только одно – меня любить. Никаких других обязанностей, никаких других удовольствий.

С этими словами он подхватил ее на руки, и она снова забыла обо всем. Каждый миг этой новой жизни сиял и манил, все тонуло в каком-то невероятном счастье. Сьюзан рассмеялась – теперь она все время смеялась. За иллюминаторами искрились и танцевали в солнечных лучах океанские волны, а по ночам из океана выплывала огромная луна. Дети были довольны и счастливы. Сьюзан редко их видела и почти о них не думала.

Все в этом путешествии было идеально, словно в какой-то безупречно поставленной пьесе. Блейку нравилось продумывать все до мельчайших деталей. Но еще была луна, и штиль, и череда фантастических закатов – это-то он никак не мог спланировать!

– Хотя, – заметила Сьюзан, положив ему голову на плечо как-то вечером, когда они вдвоем стояли на корме, – я бы не удивилась, узнав, что это ты организовал и солнце, и луну, и пурпурное закатное море.

– Так и было, – серьезно ответил Блейк. – Я сказал Богу: «Ну-ка за работу! По твоему океану плывет сама Сьюзан Гейлорд!» И он тут же взялся за дело.

Оба рассмеялись, и он сжал ее в объятиях и поцеловал.

– Блейк, – задыхаясь от восторга, прошептала Сьюзан, – ах, Блейк… насчет Бога я почти готова тебе поверить!

В этот миг – вместе с Блейком, в объятиях друг друга, при свете луны, над безмятежным темным морем – она как никогда чувствовала, что живет.

* * *

«Вряд ли на суше возможно такое же всепоглощающее счастье, как в океане», – подумала Сьюзан, когда впереди выросли многоэтажные портовые строения. Сердце ее замедлило танец, по нему пробежал какой-то холодок. Сказка сменялась реальностью. До сих пор они жили словно в раю, отгородившись от всего мира. Теперь же предстояло трезво задуматься о доме, слугах, о жизни в большом городе, для нее совершенно незнакомой. Жизнь Блейка ей пока непонятна. Его самого она знает очень близко, но почти ничего не знает о нем. Того Блейка, каким он бывал с ней наедине, она изучила так, как никогда и не мечтала, – но, выходя за дверь каюты, он превращался в другого человека: светского, язвительного, готового все критиковать, даже ее.

– Сюзанна, – сказал он ей у дверей каюты, когда они готовились выйти, – твоя шляпа совершенно не идет к этому коричневому костюму.

– Правда, Блейк? – Сьюзан презирала себя за то, что со всем соглашается. Почему бы не ответить тихо, но твердо: «Блейк, я с тобой не согласна»? Но сейчас она такого сказать не могла. Быть может, какое-то время спустя…

– Когда приедем домой, купи себе другую шляпу, – приказал он, – побольше. Маленькие шляпки тебе вообще носить не стоит. – И добавил тихо, с той теплотой в голосе, от которой Сьюзан мгновенно забыла, что ему что-то не понравилось: – Ты прекрасна, и все на тебе должно подчеркивать твою красоту.

Никогда Сьюзан не думала о своем лице, теле, глазах, руках, никогда не подбирала одежду так, чтобы выглядеть красивее. Блейк создал ее и помог ощутить себя драгоценностью. Вот почему, быть может, она так смирялась перед ним и во всем его слушалась. «Уж не становлюсь ли я тщеславной?» – с изумлением спрашивала она себя. Блейк сделал из нее какого-то совсем нового человека. Как это странно – быть тщеславной!

Корабль уже причалил в порту. Блейк снова что-то говорил.

– Папа, это моя прекрасная Сюзанна, – объявил он. – Сюзанна, папа никогда не покидает пределы страны, но ради тебя сейчас поднялся на борт!

Высокий худой старик в светло-сером костюме, очень сухопарый, с изящным лицом, сжал обе ее руки в своих. Сьюзан чувствовала сухость его ладоней, сухость губ, прикоснувшихся к щеке, сухой и легкий взгляд старых серых глаз.

– Дорогая моя, – заговорил он неожиданно высоким голосом, – я долго ждал и надеялся, что мой сын женится. Сам я был очень счастлив в браке. Но теперь вижу, что он выжидал не зря!

Сьюзан улыбнулась; этот высокий старик с чуть дрожащими руками ей понравился.

– А это мои дети, – сказала она, положив руки им на плечи.

– Да-да, – пробормотал он, уже глядя в сторону. – Обязательно приезжайте все на денек ко мне в Фейн-Хилл. – Но рук, робко протянутых ему Джоном и Марсией, не пожал.

Позади стояла Джейн в своем парадном черном платье. Она была очень бледна, и Сьюзан подумала: «Мне должно быть стыдно: совсем забыла, что у нее морская болезнь!» Но прежде, чем она успела что-то сказать, Блейк усадил всех в огромный автомобиль, и они помчались по ярко освещенным улицам ночного города, пока наконец не добрались до тихого квартала на берегу реки. Здесь автомобиль остановился, в доме открылась дверь, и показался человек в ливрее.

– Папа, ты зайдешь? – спросил Блейк.

– Нет, – ответил старый мистер Киннерд, – нет, поеду назад в Фейн-Хилл. Вы, должно быть, устали с дороги. К тому же город всегда меня утомляет. И персики сейчас очень хороши. Линли утром непременно привезет вам персиков. И один терьер заболел. Словом, мне надо быть дома.

Все вышли, и автомобиль бесшумно укатил прочь. Дети стояли, изумленно оглядываясь кругом. Да и сама Сьюзан на мгновение растерялась здесь, на незнакомой улице почти незнакомого города. Несколько секунд тянулись как-то очень долго; словно в тумане, она не понимала, где оказалась и что делать дальше. Но в следующий миг ее быстро подняли в воздух и перенесли через порог.

– Вот ты и у меня дома, Сюзанна, – сказал Блейк.

Она стояла, оглядываясь кругом, посреди большого, почти пустого, очень красивого холла. На дальней стене виднелась картина Блейка: одинокая индианка посреди пустыни, под безжалостно палящим солнцем. Казалось, солнечный свет струится с холста. Снаружи раздался голосок Марсии:

– И меня, Блейк! И меня перенеси!

Но Блейк со смехом покачал головой. Обняв Сьюзан за плечи, он повел ее в комнаты. Обернувшись, она увидела, что дети нерешительно топчутся в холле.

– Идите сюда, милые! – позвала она.

Но Блейк тут же переключил ее внимание на себя.

– Сюзанна! Вот твои комнаты.

Они поднялись наверх. Следом робко, едва ли не на цыпочках взобрались по беломраморным ступеням дети.

– Вы с Марсией и Джейн будете жить на следующем этаже, – объявил Блейк, обернувшись к Джону.

– Идемте, идемте со мной, – позвала Джейн и, толкая их перед собой, скрылась.

Блейк отворил массивную дверь – и Сьюзан остановилась на пороге покоев, приготовленных для нее. Несколько огромных комнат, восхитительно просторных, полных воздуха и света; окна во всю стену, легкая изящная мебель светлых тонов.

– Я все здесь продумал, – пояснил Блейк. – Ничего мелкого, ничего скучного для моей прекрасной Сюзанны.

– Когда же ты успел? – воскликнула она, вертя головой.

– О, почти сразу – начал, кажется, на следующий день после нашего знакомства, – ответил он с улыбкой, не сводя с нее глаз.

Сьюзан не знала, что сказать. Только стояла и любовалась.

– Нравится? – спросил Блейк.

– Да, – прошептала она. – Непривычно, но… очень красиво. – И, немного помолчав, добавила просто: – Спасибо тебе, Блейк, за то, что любишь меня.