Однажды, в середине утра, Сьюзан остановилась и окинула взглядом гостиную. Все в доме было закончено. Работы не осталось. Дом отвечал ей приветливым взором: окна блестят, пол сияет чистотой, все на своих местах. Не осталось ни единого свободного места, куда можно приложить руку. Вышиты все подушки, повешены все шторы – еще одна станет лишней. Небольшой стенной шкаф полон вышитого и простроченного белья. Под окнами купается в летнем солнце ухоженный садик. Предполагалось, что садом будет заниматься Марк; но и Сьюзан в солнечные дни выбегала на улицу, что-то сажала, что-то полола. Вчера даже подстригла лужайку, но Марк за это на нее рассердился.

– Я собирался этим заняться вечером, после ужина, – сказал он. – Вчера только смотрел на лужайку – не так уж она заросла.

– Да мне это было в удовольствие! – ответила она. – После обеда нечем было заняться, идти никуда не хотелось, вот я и…

– Больше так не делай, – предупредил он. – Это не женская работа.

Сьюзан не ответила. Выглянула в окно, вспомнила, как приятно было ровнять, ряд за рядом, сочную зеленую траву.

– Хорошо, не буду, – ответила она.

Но сегодня и в самом деле заняться было больше нечем. А бездельничать Сьюзан не умела. Она подошла к окну, выглянула наружу. Несколькими домами ниже Люсиль выставила на крыльцо детскую переноску и быстро скрылась в доме. Сьюзан услышала, как хлопнула сетчатая дверь.

Второй ребенок родился у Люсиль полтора месяца назад. «Просто зла нет! – твердила она. – Уже второй – а Томми как раз в том возрасте, когда за ним глаз да глаз нужен. И Хэл столько не зарабатывает, чтобы нанять мне прислугу. Мужчины такие эгоисты!»

Сью молчала, вспоминая Хэла, тихого, всегда усталого. Вряд ли он смог бы заставить Люсиль делать то, чего не хотелось ей самой.

За спиной у Сьюзан молчал дом, тихий и безупречный. Она обернулась – и дом ответил ей кротким ясным взглядом благовоспитанного ребенка. Чем же теперь заняться? Вчера Сьюзан отнесла Мэри сшитое для нее платье, завернув его в оберточную бумагу и перевязав желтой атласной лентой. Материю – светло-желтую, с металлическим золотистым блеском – она купила на деньги, полученные от миссис Фонтейн, и работала каждый день. Платье вышло строгим и стильным, и Мэри взглянула на сестру с необычной для нее теплотой.

– Какая прелесть, Сью! – сказала она. И, сама не понимая почему, Сьюзан ощутила, как защипало глаза от горячих слез.

– Тебе правда нравится? – Ей хотелось услышать это еще раз. Может быть, когда-нибудь они с Мэри все-таки станут близки?

– Правда, очень! – подтвердила Мэри.

– А как же иначе? – со вздохом заметила мать. – Платье и вправду чудесное. Не могу взять в толк, Сьюзан, как у тебя все так выходит!

Отец, проходивший мимо, просунул голову в дверь и воскликнул:

– Боже правый! Надеюсь, эта красота не на мое жалованье?

– Тебе должно быть стыдно, – сказала мать. – Это сшила Сьюзан.

– Серьезно, Сью? – переспросил отец. – Мэри в этом платье похожа на нарцисс. – Глаза у него лукаво блестели, словно в них отродясь не бывало слез.

– Всем понравилось, – рассказывала Сьюзан Марку в тот же вечер. – Мэри в нем такая хорошенькая!

– Что же тут могло не понравиться? – ответил Марк. – Платье очень красивое. Не понимаю, Сью, как тебе все удается!

Голос его звучал нежно, в устремленном на нее взгляде читалось смирение – и Сьюзан внутренне поежилась.

– Это совсем простая модель, – ответила она, не понимая, отчего чувствует потребность защищаться. Разве что от его самоуничижения. Нельзя, чтобы Марк считал ее лучше себя! Нет, ни за что – ведь это означает, что они разные…

С улицы доносился младенческий крик – плакала дочка Люсиль. Как часто она плачет! Когда у Сьюзан будет ребенок, ни за что на свете не станет она выставлять его на улицу и позволять срывать голос в крике… Вдруг Сьюзан развернулась, открыла дверь и быстро зашагала вверх по улице. Если что, скажет, что просто зашла повидаться с Люсиль. Молча взбежала на крыльцо, заглянула в коляску. Бедняжка – запуталась ручкой в москитной сетке! Сьюзан поправила сетку, достала малышку из коляски, одернула на ней платьице. Завязки чепчика из грубой кисеи, должно быть, резали под подбородком – Сьюзан их ослабила. Присела на ступеньки и стала укачивать малышку. От ощущения мягкого беспомощного тельца в руках ее затопила огромная слепая нежность. Почти до слез. Почему с такой беспомощности начинается жизнь? Она взглянула в личико младенца. Малышка перестала плакать и теперь смотрела ей в лицо, беззвучно двигая ротиком. Если лепить младенческое лицо, как передать это выражение? Предельная беспомощность, терпеливая покорность: словно крошечный человек, едва появившись на свет, уже знает, как бессилен он перед жизнью – не только сейчас, но и всегда…

– Сьюзан? – раздался резкий голос Люсиль. Она стояла в дверях. – Что ты здесь…

– Она очень плакала, – смиренно сказала Сьюзан.

– А ты… знаешь, вообще-то она сейчас должна спать!

– Я закончила работу и подумала, что можно зайти…

Но Люсиль уже забирала у нее малышку. Положила ребенка в коляску, задернула сетку.

– Давай же, входи, иначе она так и не уснет! А если не поспит днем, будет орать до вечера.

В ярком солнечном свете лицо Люсиль выглядело жестким и враждебным.

– Извини, – дрогнувшим голосом сказала Сьюзан. – Просто она так плакала…

– А тебе-то что за дело, Сью? Не пойму, как это тебя касается.

– Нет, – торопливо ответила Сьюзан, – нет, конечно, совершенно не касается… Пожалуй, я не буду заходить сегодня, – добавила она. – Ты еще не закончила.

– Закончишь тут, с двумя детьми! – откликнулась Люсиль. – Да заходи уж, чего там. К тому времени, как все приберу, как раз настанет пора ее кормить.

– Не надо, – ответила Сьюзан. – Может быть, зайду после обеда.

Она улыбнулась и, сойдя с крыльца, помахала рукой. Они с Люсиль дружили со школы. Не стоило ее обижать.

Подойдя к собственному дому, Сьюзан остановилась в нерешительности. Тот долгий глубокий взгляд, что подметила она у младенца, – это ведь взгляд всего человечества. Не уединенный взгляд одной-единственной души. Нет, в нем выражается нечто общее для всего нашего рода – то, чему душа младенца, еще не обретшая собственной индивидуальности, пока не может противостоять. Позже, когда эта девочка станет собой, воля ее укрепится и сможет скрыть эту неприкрашенную наготу. Но пока ее глаза – микроскопы, увеличивающие и открывающие нашему взору начало жизни.

Сьюзан присела на верхнюю ступеньку крыльца, обхватила руками колени и уставилась на сад, вовсе не видя сада. О Люсиль она уже забыла. Но помнила ребенка, ощущала, погружалась в его бездонную суть. И вновь в ней зашевелилось желание, глубинное, слепое, нестерпимое – сладкое, темное, одинокое желание, так хорошо ей знакомое, которое не с кем было разделить. Сьюзан поднялась на ноги и медленно пошла наверх. Мимо двери своей комнаты. На чердак. Здесь перемешала свежую глину и начала лепить новорожденного, чье крохотное, еще не до конца оформленное личико дышало терпеливой покорностью, глубокой и неизъяснимой.

Рухнул дом у нее под ногами, растворилась крыша над головой. Сьюзан уже никого и ничего не помнила. Исчезли все прошедшие месяцы. Растаяли без следа годы ее жизни. Осталась лишь глина, из которой Сьюзан создавала человека. Выгибала и растягивала свой материал, придавая ему форму новорожденного, еще стиснутого стенками чрева: согнутую спину, поджатые ножки, переплетенные ручки-веточки. Только голова у ребенка была велика и свободна; чуть приподняв голову, с пугающим терпением вглядывался он в еще незнакомую жизнь. Закончив работу, Сьюзан смотрела на нее почти с испугом. Она не понимала, что такое сделала. И это пугало. Младенец, повернувшись к ней, словно спрашивал: «Зачем я родился на свет?»

– Не знаю, – ответила она вслух.

Голос эхом отозвался в пустом помещении. Сьюзан вдруг почувствовала, что снаружи темнеет. Выглянула в окно – в самом деле, над лесом пламенел багровый закат…

«Я проработала весь день! – подумала она будто в тумане, снимая халат и приглаживая волосы. И потом: – Скоро вернется Марк!»

Марк! В эти несколько часов она совсем о нем не думала. Но теперь, вспомнив, снова ощутила и дом под ногами, и крышу над головой. Не оглядываясь на дело рук своих, она побежала вниз.

* * *

Торопливо готовя Марку ужин, Сьюзан ощущала, что долгое время провела не здесь. И там, где была, остался зримый след присутствия – скульптура, созданная ее руками. Часть ее самой, но отдельная часть. Она очень устала, чувствовала себя одинокой и все же была довольна. Вдруг ей страстно захотелось увидеть Марка: ощутить его руки, губы, знать, что он рядом – добрый, надежный Марк, которого она так надолго покидала. Вот почему она так спешила все приготовить. И когда Марк наконец пришел и из прихожей раздался его громкий энергичный голос: «Сью! Где ты?» – она выбежала навстречу, бросилась в объятия и крепко прижалась к нему.

– Марк! – шептала она. – О Марк! – Не вернись он сегодня, что бы ей оставалось?

– До чего же долгий день! – вздохнул он. – Терпеть не могу, когда не удается на обед вырваться домой.

А для нее этот день пролетел как порыв ветра. Уткнувшись ему в плечо, Сьюзан думала: «Сегодняшний день – пробел в нашей жизни». Сегодня она совсем не была с Марком. А ей не хотелось ни один день проживать без него. Они должны быть всегда вместе. Сьюзан порывисто вздернула голову.

– Марк! – воскликнула она. – Пожалуйста, прошу тебя… я хочу ребенка!

– Прямо сейчас? – изумленно проговорил Марк. Взглянул на нее и слегка улыбнулся – он был тронут. – Что ты у меня за чудо! – сказал он вполголоса. А затем рассмеялся: – Давай сперва хоть поужинаем!

* * *

– Ужин великолепный, – сказал он и, откинувшись на спинку стула, принялся набивать свою трубку. – Пойдем посидим на крыльце.

Они вышли и сели при свете молодого месяца, висящего над лесом. Марк вынес на крыльцо одно из пары новых плетеных кресел; Сьюзан устроилась на верхней ступеньке и прижалась щекой к его колену. Месяц сиял так ярко, что в сравнении с ним меркли окна домов. Вдруг Марк наклонился и повернул голову Сьюзан так, чтобы лунный свет падал ей на лицо.

– Почему ты так вдруг решила, что хочешь ребенка? – спросил он.

Она покачала головой.

– Не знаю. Может быть, из-за малышки Люсиль. Я сегодня немного подержала ее на руках. Она так свернулась клубочком…

Марк погладил ее по голове.

– Глядя на Люсиль, я побаиваюсь заводить детей, – признался он. – Она недовольна жизнью, и Хэла это очень расстраивает. Он говорит, оба малыша у них получились случайно. Томми родился, когда Люсиль была к этому не готова. Они не хотели ребенка, пока не смогут нанять помощницу. А я не… ну, Сьюзан, сама все понимаешь. Ты должна быть уверена…

– Я не позволю, чтобы мои цели в жизни определялись тем, сможем ли мы нанять прислугу, – тихо ответила Сьюзан.

Марк молчал, только попыхивал своей трубкой. Крупной сильной рукой погладил Сьюзан по волосам, коснулся щеки. Сейчас они были близки – так близки, что она едва не сказала: «Знаешь, Марк, сегодня я вылепила из глины младенца и, может быть, поэтому…» Но не успела – Марк заговорил.

– Иногда не могу понять, почему ты за меня вышла, – сказал он. И снова в голосе звучало все то же ненавистное смирение.

– Марк! – Сьюзан быстро повернулась к нему. – Я же люблю тебя!

– Вот и не понимаю почему, – грустно ответил он. – Я ведь самый обычный человек.

– Неправда! – воскликнула она.

– Правда, – откликнулся он. – На этой улице полно таких, как я. Хэл, Том Пейдж, Боб Шеплин – все мы из одного теста.

– Не говори так! – взмолилась она. – Ты совсем на них не похож!

– Славные честные малые, трудяги – такими и останемся до конца дней. Отец мой всю жизнь бился за кусок хлеба в деревенском домишке, на ферме, где начинали они с мамой, все мечтал разбогатеть, да так и не разбогател. И со мной то же будет. Все мы одинаковы. Хэл сегодня говорил: мол, как только получит повышение…

– Но я люблю тебя! Тебя – а не Хэла, не Тома, не Боба…

– Вот и не могу понять почему. Ты-то совсем другая. Не похожа ни на Люсиль, ни…

– Вовсе я не другая. Я точно такая же. И не хочу быть другой!

– А что тут поделаешь?

– Не хочу… не надо… я не хочу быть одна…

Обеими руками она обхватила его колени, прижалась к нему. Нет, теперь ни за что не станет рассказывать, как прошел ее день! Никогда об этом не расскажет.

– Давай заведем маленького! – прошептала она. – И никакой помощницы не нужно. Все равно мне сейчас совсем нечего делать. Я не хочу бездельничать!

– Хочешь сказать… прямо сейчас? – спросил Марк. Сьюзан почувствовала, как задрожала его ладонь, лежащая у нее на затылке.

– Да! – прошептала она. Взяла его руку обеими руками, положила себе на горло. Пусть почувствует, как бьется пульс под его ладонью. – Сейчас… сейчас…

Несколько минут он не двигался. Потом наклонился, не сводя с нее глаз. Сьюзан смотрела в его угловатое молодое лицо, озаренное сияющей луной. Марк долго молчал – и она ждала, отведя глаза, устремив взгляд в темный лес. Потом встал, поднял ее на ноги, и, обнявшись, они вошли в дом. В дальнем конце улицы у кого-то мурлыкало радио: «Твой путь на вершине, а мой средь долин…»[4] Марк закрыл дверь – песня смолкла; наверх они поднялись в тишине.

* * *

Порой Сьюзан задумывалась о свернувшейся клубочком фигурке на чердаке, о приподнятой голове, словно выглядывающей из материнского чрева, и немом вопросе в глазах. Но поскорее отбрасывала эту мысль. Однажды, припомнив самоуничижение Марка, даже поднялась на чердак с твердой решимостью уничтожить фигуру, разбить на куски и вновь обратить в первозданную глину. Но, стоя перед ней, поняла, что не сможет. Ее скульптура ожила. В ней теплится жизнь, которую нельзя уничтожать. Странно, не правда ли, – идея в мозгу стала созданием, которое уже не уничтожишь, потому что оно живое! Долго в глубокой задумчивости Сьюзан всматривалась в младенческое лицо. В глубине ее тела тоже росла новая жизнь: в этом Сьюзан была так же уверена, как в движениях собственных рук, мнущих глину. Нельзя сказать, что одно созидание было ей понятнее другого. Здесь, посреди пустого чердака, она не знала даже, какое из них величественнее. Будет ли дитя ее тела разумнее творения ее мысли?.. Она быстро вышла, желая поскорее выкинуть эти мысли из головы.

Теперь Сьюзан хотела быть лишь телом. И радовалась тому, с какой быстротой ее тело совершило скачок к творению. Стоило Марку заронить в нее семя жизни – тело обхватило его и не пожелало отпускать. Она забеременела с первого раза, гордилась этим и однажды утром похвасталась:

– Марк, я беременна!

– Что? – воскликнул он. – Уже?! Но как же… я думал… так, ладно, посчитаем мои накопления.

В тот же вечер они тщательно подсчитали свои доходы. Марк недавно получил прибавку на пять долларов в неделю: это пойдет на доктора, сказал он. Сьюзан сидела рядом, подперев рукой подбородок, и следила за тем, как он считает гроши.

– Хватит на все! – объявил он наконец, подняв голову от бумажных листков, испещренных столбиками цифр. – Вот и отлично. А то я бы беспокоился: вдруг малыш родится, а денег у нас на него и не будет? Но ты уверена, что на одежду и все прочее хватит пятидесяти долларов?

Сьюзан кивнула.

– Совершенно уверена. – Для нее и вправду было достаточно. Все, что можно сделать своими руками, она сделает – и больше полусотни долларов не потратит.

– Да мне несложно и самой чуть-чуть подзаработать, – добавила она.

– Ну нет, – ответил Марк. – Ни за что! Своего ребенка я обеспечу сам!

– Он ведь и мой тоже, – пробормотала Сьюзан.

– Ты понимаешь, о чем я, – сурово ответил Марк и протянул ей исписанную бумажку. – Это твой лимит, – сказал он. – За верхнюю границу не выходи, в остальном ты совершенно свободна.

На следующее утро, прибрав и отдраив дом до привычной кристальной чистоты, Сьюзан села у окна и принялась изучать цифры. Пятьдесят долларов – и в этих пределах полная свобода. Интересно будет составлять план покупок, прикидывать, какая материя лучше подойдет младенческому тельцу, искать отделку… да, интересно. Но Сьюзан уже заглядывала в детские отделы магазинов и знала, что пятьдесят долларов… хм…

«Придется нашим детям принять то, что мы в силах им предложить», – сказал вчера вечером Марк и плотно сжал губы.

Теперь было утро; Сьюзан сидела одна, глядя в окно, на темную зелень листвы. А что такого она не может предложить? Нет причин отказывать детям в том, на что она способна. Не одному же Марку рвать жилы! Женщина и так вкладывает в рождение ребенка больше времени, больше своего тела, чем мужчина. Почему ей нельзя вложить что-то еще? Небольшую спальню в задней части дома, светлую и солнечную, можно превратить в детскую: обставить миниатюрной мебелью и всем необходимым для ребенка. Переделывать ничего не придется. Но все же несправедливо, что она может заработать, а Марк не хочет… Сьюзан порывисто поднялась с места. Марк ограничивает в деньгах ее, а значит, и ребенка. Но чем больше денег, тем ребенку лучше, – не может же он этого не понимать! Если не понимает, она ему объяснит… Еще долго она смотрела на лес, а потом поднялась наверх, переоделась в зеленый твидовый костюм, надела коричневую шляпку, быстрым и твердым шагом подошла к дому миссис Фонтейн и позвонила в дверь.

– Я хотела бы увидеть миссис Фонтейн, – решительно объявила она горничной в белом переднике.

– Миссис Фонтейн в саду, с гостями… – Горничная заколебалась – но в открытые французские двери уже вбегала сама миссис Фонтейн с букетом роз.

– Ну надо же, легка на помине! – вскричала она. – А мы как раз о вас говорили! Дорогая моя, по моему Купидончику все просто с ума сходят! Как только приедет Дэвид Барнс, непременно ему покажу. Идемте же в сад. Дора, поставь розы в воду!

Подхватив Сьюзан под локоть, миссис Фонтейн увлекла ее за собой. Сьюзан не сопротивлялась, покоренная ее теплым голосом, в котором звучала абсолютная уверенность и в достоинствах Купидона, и в том, что все сходят по нему с ума.

– Дорогая моя, теперь они все тоже хотят себе Купидонов!

Другой рукой миссис Фонтейн энергично помахала женщинам, непринужденно рассевшимся на берегу пруда; цветные всплески их платьев – голубой, желтый, красный – выделялись на фоне темной вечнозеленой хвои.

– Вот и она, та девушка – автор моего Купидона! – громко объявила издалека миссис Фонтейн.

Сьюзан приблизилась – и к ней разом обернулся десяток доброжелательных породистых лиц. Она пожимала нежные тонкие руки в кольцах, слышала приветливые голоса:

– Как мне нравится этот малыш, который любуется на свое отражение!

– А что-то еще у вас есть?

– Может быть, сделаете что-нибудь для меня?

– А чего вы хотите? – спросила Сьюзан, быть может, не вполне любезно. Она не говорила Марку, что пойдет сюда.

– Представляется «миссис Марк Киннинг», – перекрыл все прочие голоса мощный голос миссис Фонтейн, – но на самом деле, конечно, она Сьюзан!

Ее приняли здесь сразу, весело и беззаботно.

– Сьюзан, хочу, чтобы вы взглянули на мой сад и что-нибудь для него сделали… может, фонтан?

– Сьюзан, вы лепите головы? У моего сына голова просто чудесная – как у юного Христа!

Завороженная этим дружеским теплом, Сьюзан без смущения раздавала обещания.

– Да, конечно, приду и посмотрю на ваш сад. Разумеется, буду рада взглянуть на вашего сына.

Словно страница из книги: этот сад, сентябрьская прохлада, красивые богатые женщины. Почему богачи всегда так теплы, так милы? Ей вспомнилась бедная маленькая миссис Сэнфорд со своими вечными тревогами. Но тут миссис Фонтейн объявила:

– У нее необыкновенный дар! Вот увидите, рано или поздно она сделает нечто такое, что всех нас удивит!

Сьюзан почти в испуге подняла глаза, и миссис Фонтейн одобряюще улыбнулась в ответ.

– Вовсе нет… – начала Сьюзан.

– Не спорь, не спорь! – жизнерадостно откликнулась миссис Фонтейн, обмахиваясь шляпой. – Пройдет время, и я буду всем показывать этого Купидона и говорить: «Да, ранняя Сьюзан Гейлорд, оригинал. Знаете, она ведь жила здесь. Дом, где прошло ее детство…» Ох, я занозила палец розовым шипом! – Она поморщилась и сунула палец в рот.

– Позвольте мне, – сказала Сьюзан. Взяв миссис Фонтейн за руку, сложила вместе большой и указательный пальцы, аккуратно подцепила и извлекла шип.

– Ты только взгляни на свои руки! – воскликнула вдруг миссис Фонтейн, схватив ее за руки и поворачивая их так и эдак. – Смотрите все: вы когда-нибудь такое видели?

Все затаили дыхание и вытянули шеи. Даже Марк никогда не смотрел на ее руки с таким интересом.

– Заметили кончики пальцев? – поинтересовалась миссис Фонтейн. – Пальцы широкие, сильные и в то же время нежные, словно усики у насекомого. Их можно гнуть в любую сторону. – И она отогнула назад, как пружину, указательный палец Сьюзан.

Та сидела и смотрела на свои руки так, будто они ей не принадлежали. Неужто у нее в самом деле есть что-то особенное в руках?

Наконец, вдоволь навосхищавшись, миссис Фонтейн аккуратно сложила руки Сьюзан у нее на коленях и похлопала по ним ладонью.

– Когда ты принесла того Купидона, – объявила она, – я сразу поняла, чего ты стоишь! Скажу откровенно, поначалу боялась, что сотворишь что-нибудь никуда не годное. Талантливая дочь местного жителя… ну, сама понимаешь. Но когда я увидела этого Купидона, стало ясно: неважно, где ты родилась, неважно, кто твои родители, за кем ты замужем и так далее. В один прекрасный день…

– Я не собираюсь никуда уезжать, – быстро сказала Сьюзан. – Здесь мой дом, друзья, семья… подумать не могу о том, чтобы жить где-то еще!

Миссис Фонтейн улыбнулась и зевнула.

– Ты, Сьюзан Гейлорд, еще дитя! – объявила она. – Ох, что-то спать хочется… Ладно, дорогие мои, пора вам по домам! Сьюзан, уведи их всех отсюда, а заодно послушай, чего они от тебя хотят.

Все покатились со смеху. Две женщины тут же добродушно заспорили из-за Сьюзан.

– Сьюзан, идемте сначала ко мне в сад!

– Нет, Диана, сначала ко мне! Ты же знаешь, Майклу через две недели возвращаться в школу!

– Уверена, я смогу сделать и то и другое, – сказала Сьюзан. – Главное – понять, что от меня требуется, а работаю я очень быстро.

– Что ж, тогда сначала Майкл, потом мой сад.

Ее посадили в машину и увезли прочь. Миссис Фонтейн пробормотала на прощание:

– Это начало твоего пути, Сьюзан, – и одному Богу ведомо, каким будет конец!

Выехав из города, через несколько миль машина остановилась у огромного белого дома, фундамент которого принадлежал когда-то фермеру, все потерявшему из-за неуплаты по кредиту. Сьюзан оказалась в просторном холле, обшитом панелями цвета слоновой кости, оттуда прошла в длинную комнату с ситцевыми занавесками на окнах, где, развалившись в кресле, читал книгу крупный мальчик лет четырнадцати-пятнадцати, белокурый и кудрявый.

– Майкл! – позвала мать, и мальчик вздернул голову.

– Что еще? – спросил он. Голос звучал кисло, но голова была просто ангельская.

– Вы только на него посмотрите! – сказала мать. – Стоит ли удивляться, что я хочу его увековечить – в камне, в бронзе или как-нибудь еще?

– Не стоит, – ответила Сьюзан. Прежнее желание, прекрасное и пугающее, вздымалось в ней и рвалось наружу, словно поток из запечатанного источника. – Он очень красив.

– Да замолчите вы обе! – проворчал мальчик, снова уткнувшись в книгу.

– Сам замолчи, – отрезала Сьюзан. – И дай мне взглянуть на твою голову. Твоя мать хочет, чтобы я тебя вылепила.

– Очень надо! – ответил мальчик. – Тошнит уже от этого! Она везде об этом болтает, даже перед ребятами в школе. Не надо меня лепить!

– Ничего тут не попишешь, – со смехом ответила Сьюзан. – Я обещала – значит, сделаю. И тебе покажу, как это делается. Это интересно. Если захочешь, сможешь и сам поработать с глиной. Сперва я вылеплю тебя в глине, затем отолью в бронзе. Да, лучше в бронзе, – добавила она, обращаясь к матери.

Мать и вторая женщина слушали. Сьюзан ощутила их восхищение, и оно придало ей сил.

– Приходи ко мне сегодня после обеда, – сказала она Майклу. – В два часа. Поработаем у меня на чердаке, только вдвоем.

Майкл посмотрел на нее с сомнением.

– Я верхом приеду, – сказал он.

– Договорились, – ответила она и повернулась к дверям. – А теперь в сад!

– Вы сразу поняли, как с ним сладить! – прошептала ей мать. – Вы не представляете, как с Майклом сложно. Всегда радуюсь, когда он возвращается в школу. Всего доброго, Сьюзан. Когда можно будет посмотреть на голову?

– Через неделю, – ответила Сьюзан. – Да, за неделю сделаю ее в глине.

– И, дорогая, совсем забыла: сколько это будет стоить?

Сьюзан сделала глубокий вдох и прыгнула в пропасть.

– Двести долларов, – твердо объявила она.

Мать Майкла секунду молча смотрела на нее, а потом сказала быстро:

– Двести – очень хорошо, мисс Гейлорд.

Непонятно было, слишком много это для нее или слишком мало. Впрочем, уже в саду Сьюзан сказала себе, что это неважно.

– Как видите, – щебетала у нее над ухом миссис Вандервельт, – кусты в этом месте образуют естественную арку, так что фонтан здесь будет смотреться очень мило.

– Вижу, – ответила Сьюзан, глядя на арку. Фонтан… она часто задумывалась о том, как совместить воду с камнем. То, что люди ставят у себя в садах и называют фонтанами, чаще всего так уродливо! Вода не должна оставаться сама по себе – ее нужно сделать частью целого. – Позвольте мне об этом подумать, – попросила она. – Я хочу сделать композицию из воды и камня – не просто фонтан.

– Правда? – переспросила миссис Вандервельт. – Звучит обворожительно! А как вы думаете, сколько…

– Пока не знаю – у меня еще нет представления, что делать, – ответила Сьюзан. – Если вы хотите установить верхний предел…

– Ну, может быть… пятьсот долларов?

– Хорошо, – ответила Сьюзан. – Я запомню.

Обратно ее довезли одну. Чернокожий шофер остановил машину у крыльца, Сьюзан вышла и поднялась по собственным ступеням в собственный дом.

В гостиной, где сидела всего несколько часов назад, она снова присела, не снимая шляпки. На столе лежал листок бумаги с цифрами, написанными рукою Марка. «Пятьдесят долларов», – написал он и в скобках добавил: «Лимит Сьюзан». А за одно сегодняшнее утро она получила семьсот. Точнее, скоро заработает семьсот. Но не это пугало ее сейчас. Было что-то иное, серьезнее, необратимее денег. Хрупкие стены этого дома – дома Марка, которые он так старательно возводил вокруг нее, сегодня утром раздвинулись. Сьюзан вышла наружу. После просторной комнаты, в которой сидел Майкл, собственная гостиная казалась ей тесной, как шкаф. Но она же любит свою гостиную! Любит свой дом, который они с Марком обустроили, чтобы жить здесь вместе. Сьюзан решительно встала. Нет никаких причин не сказать Марку напрямик: «Милый, раз я могу что-то сделать, почему бы и нет?» А потом рассказать о деньгах.

На кухне, перекусив яблоком и хлебом с молоком, она снова задумалась. Почему так сложно заговорить об этом с Марком? Дело не в деньгах… хотя, пожалуй, именно в них и дело. Нет, будь все из-за денег, об этом и говорить бы не стоило. Тут нечто больше, намного больше… А потом, в уединении и тиши пустого дома, все растаяло – осталась лишь мальчишеская голова и проем в темной зелени кустов. Сьюзан забыла даже о том, что хочет побольше заработать для будущего ребенка. Вода и камень – что сделать из них вместе, на фоне суровой зелени старых тисов, что даже в саду богатой дамы смотрятся словно в древнем языческом лесу?.. Схватив кухонный блокнот и карандаш, Сьюзан начала делать набросок. Громкий звонок прервал работу, и она поспешила к дверям. На пороге стоял Майкл, высокий и стройный, а за спиной у него – гнедой жеребец, которого придерживал грум.

– Я пришел только посмотреть на глину и прочее, – воинственно заявил он. – А где ваш чердак?

– Наверху, разумеется, – ответила она и повела его вверх по лестнице.

Будет ли сложно с этим ершистым мальчишкой? С некоторым сомнением Сьюзан открыла дверь на чердак. Майкл вошел и огляделся.

– Тут же ничего нет! – сказал он.

– Есть ты, и я, и глина, – ответила она. – Что еще нужно?

Закатала рукава, надела рабочий халат и, повернувшись к нему спиной, принялась смешивать глину.

– Какой жуткий младенец! – послышался за спиной голос Майкла.

– Он только что родился, – ответила Сьюзан.

Майкл не ответил. Обернувшись, она увидела, что он снимает покрывало с неоконченной головы Марка.

– А зачем вы вылепили мертвеца? – с ужасом в голосе спросил он.

– Он не мертвый, – быстро ответила Сьюзан, – просто не закончен.

– Вы вообще что-нибудь доделываете до конца? – спросил он, не сводя глаз с головы.

– Конечно, – ответила она. – Вот твою голову доделаю. Смотри, это глина.

Майкл накрыл голову Марка, подошел к Сьюзан и взглянул на массу, которую она месила на столе.

– Мне не нравится копаться руками в грязи, – сказал он.

– Значит, тебе лучше заниматься чем-то другим, – ответила она. – Это грязная работа.

– Могу что-нибудь нарисовать, – предложил он. – Я много рисую.

– А что рисуешь?

– Ну в основном лошадей.

Сьюзан сполоснула руки и, порывшись в своих запасах, нашла бумагу для рисования, кнопки и пастельные карандаши. Лист бумаги прикрепила к стене у окна, карандаши протянула Майклу.

– Можешь встать здесь и нарисовать свою лошадь, – предложила она.

Майкл взял карандаши и без единого слова принялся за дело. А Сьюзан, глядя, как падает свет на его мальчишескую голову, начала придавать мертвой глине сходство с ним.

Уловить подобие было нелегко: Майкл весь состоял из легких переходов и неожиданных поворотов. Щеки у него были еще по-детски округлы, но рот – твердый, волевой, рот молодого мужчины, хоть и с мягкими пухлыми губами. Он ни разу не взглянул на нее, и почти час оба работали в молчании. Затем Майкл отложил карандаши.

– На сегодня хватит, – сказал он. – Завтра закончу.

Сьюзан остановилась и подошла к нему.

– Но ты нарисовал только лес! – заметила она. – Я думала, здесь будет лошадь.

– Здесь я верхом на лошади скачу в лес, – объяснил он. – И лес нарисовал первым, потому что сегодня классные облака, а завтра их уже не будет. К тому же я на первом плане выйду совсем маленьким.

На бумаге под ярким солнцем и плывущими по небу облаками раскинулась темная громада леса.

– Хорошо вышло, – сказала Сьюзан. – В самом деле, очень хорошо!

На похвалу он не ответил и молча подошел к голове.

– Это что, я? – спросил он.

– Будешь ты, – ответила Сьюзан. – Нравится?

Он помотал головой.

– Грязная какая-то. Хотя не знаю, может, я такой и есть. Ладно, пойду. Завтра вернусь и закончу лошадь.

– Буду тебя ждать, – ответила Сьюзан.

Майкл ушел. Прощаясь, Сьюзан поймала еще один абрис его профиля и быстро запечатлела его в глине. Потом сполоснула руки и подошла к окну. Майкл уже прыгнул в седло и скакал прочь. Сьюзан снова взглянула на рисунок. Удивительно, как хорошо он уловил тени леса на фоне вечереющего неба.

* * *

Однако сказать Марку радостно: «Знаешь, Марк, я тут придумала, как подзаработать!» – как собиралась Сьюзан, оказалось нелегко. Любая другая известная ей женщина тут же вывалила бы мужу эту новость. Та же Люсиль – как она хвасталась, стоило выиграть пару долларов в бридж: «Хэл позеленеет от зависти! За месяц я выиграла почти двенадцать долларов – еще чуть-чуть, и смогу оплатить помощницу, чтобы сидела с моими спиногрызами, пока я куда-нибудь хожу!» Но Сьюзан заработала слишком много и слишком легко. «Сколько тебе заплатят?» – спросит Марк. И, когда она ответит, во взгляде у него появится то, что так ее пугает, – что-то темное, мертвое. Он скажет: «Я столько не заработаю и за три-четыре месяца». Стыдно быть способной на большее, чем он. Невыносимо его унижать. И деньги – это ведь еще не все: есть здесь и что-то иное, то, о чем невозможно рассказать Марку, ибо она сама себе этого объяснить не может: эта страсть, превосходящая все иные, эта неутолимая потребность, одинокое наслаждение, отделяющее ее от Марка, от всех на свете, – Бог знает почему, ясно лишь, что в этом наслаждении Сьюзан всегда одна, и хочет быть одна, и никто, даже Марк, ей не нужен. Но об этом ему не расскажешь. О деньгах – еще ладно, но об этом… нет, нельзя.

На кухне, стремительно передвигаясь между плитой, столом и шкафом, Сьюзан приготовила ужин, который, как знала, Марка порадует. Однако готовка не занимала ее мысли; Сьюзан делала все необходимое почти машинально. Даже руки ее трудились сейчас не так, как во время лепки. Руки начиняли пирог мелко нарубленной вчерашней курятиной, резали салат, готовили десерт, а ум был занят своими размышлениями. Нет смысла отрицать правду: та, кто она есть, и та, кем хочет быть ради Марка, – разные. Счастье Марка для нее на первом месте; но как сделать его счастливым, когда она – такая, как есть? А он – тот, кто пишет в скобочках: «Лимит для Сьюзан».

Подойдя к окну, она взглянула на высокое небо над лесом. Солнце уже зашло, и в темнеющем небе висела первая звезда, удивительно яркая и близкая. Огромная, одинокая, полная какого-то скрытого значения. Глядя на нее, Сьюзан вдруг ощутила, что и она совсем одна, – но не почувствовала тоски одиночества. А когда отвернулась от окна, собственная кухня показалась ей чужим, случайным местом: сегодня она здесь, а завтра – где-нибудь еще… Но Сьюзан поспешно стряхнула это наваждение.

«Расскажу Марку все, – торопливо сказала она себе. – У меня не должно быть от него секретов. Так безопаснее». И тут же спросила себя: «Безопаснее? Выходит, я чувствую опасность? Но какую?» И резким движением опустила жалюзи, отгородившись от неба с одинокой звездой. Заперлась на кухне.

А потом с порога послышался голос Марка:

– Чем это пахнет? У нас ничего не горит?

Сьюзан подбежала к плите и достала пирог. Одна сторона у него сильно подрумянилась.

– Ты как раз вовремя! – воскликнула она. – О, Марк! – И, поставив пирог, бросилась к нему в объятия.

* * *

Какой же он славный, какой добрый! И почему она так боялась с ним заговорить?

– Пожалуйста, пообещай, что не обидишься, если я кое-что тебе расскажу, – начала она после ужина.

По вечерам на крыльце было уже прохладно, но Марк накинул на Сьюзан свой старый твидовый пиджак, а сам натянул свитер.

– Смотри, сколько звезд высыпало! – сказал он. – Когда я шел домой, была только одна большая там, над лесом. Жаль терять такой вечер. Ведь уже скоро зима.

А потом спросил:

– Думаешь, ты можешь сказать что-то такое, что меня обидит?

Она присела перед ним, вгляделась в лицо, освещенное тусклым звездным светом, и ответила:

– Я могу обидеть тебя сильнее, чем любой другой, и ты можешь меня обидеть сильнее любого другого, потому что мы любим друг друга.

Он смотрел на нее в ответ, но она не видела его глаз – только плоскости щек, лба и подбородка, и темные брови, и линии носа и рта.

– Так что же? – спросил он.

– Обещаешь?

– Ты ничем не можешь меня обидеть. Я же тебя знаю.

– Пообещай!

– Хорошо, хотя не понимаю зачем… Иди сюда, садись мне на колени.

Она села к нему на колени, и он крепко ее обнял.

– Марк, вчера вечером я много об этом думала… мне все-таки кажется, я должна внести свою долю… сделать то, что могу… и вот я вспомнила, что умею лепить, пошла к миссис Фонтейн, а у нее, по счастью, как раз были гости, я поговорила с ними и получила два заказа.

– Привстань-ка на секунду, – сказал он. – Хочу зажечь трубку.

– Знаешь, Марк, – приподнявшись, продолжала Сьюзан, – Купидон у меня и вправду отлично получился!

Вспыхнула спичка, Марк сильно затянулся пару раз и усадил Сьюзан обратно.

– Ну и?.. – спросил он.

– Для одной дамы я вылеплю голову, для другой сделаю фонтан.

– Для тех, что приезжают сюда на лето? – спросил он.

– Да, – ответила она.

– И сколько заплатят?

– Марк… только, пожалуйста, не спорь… семьсот.

– Семьсот?! – воскликнул он. – Но, Сью…

Она прикрыла ему рот ладонью.

– Не надо, не говори ничего! Неважно. Марк, пожалуйста, давай я отделаю ту маленькую комнату с окнами во двор, обставлю детской мебелью, куплю хорошую переноску и колыбельку. Почему бы нет, если есть возможность?

Он прижал ее ладонь к губам, поцеловал, потом отодвинул ее руку и взял в рот трубку. Сьюзан ждала, откинувшись назад; ей стало намного легче. Похоже, Марк не сердится! И почему она решила, что будет тяжело?

– Знаешь, Сью, – сказал он, – это заставляет задуматься о том, что уже давно не дает мне покоя. – С этими словами он выбил пепел из трубки и аккуратно положил ее на порог.

– Ты обещал, что не будешь спорить! – быстро сказала она.

– Не о спорах речь, – ответил он. – Милая моя, я хочу отдавать тебе должное. И не знаю как.

– Марк, просто оставь все как есть! – взмолилась она. – Меня все устраивает!

Он крепко обнимал ее, но словно не слышал.

– Я хочу, чтобы ты делала все, что пожелаешь, – прошептал он. – А чего ты желаешь – было ясно с самого начала. Приведи в порядок чердак и делай там то, что хочешь на самом деле.

Сьюзан приподнялась, попыталась высвободиться из его рук.

– Да зачем мне чердак? – с недоумением воскликнула она. – Не понимаю, о чем ты? Я же не для себя работаю, а для ребенка!

– Ну вот, теперь ты обиделась! – вздохнул Марк. – А я только об одном: не надо думать, что, раз ты замужем, тебе нельзя делать то, что хочешь. Все можно. Даже то, чего я не умею, не понимаю – не страшно, берись и делай!

– Но, Марк… – начала она – и остановилась.

– Мне кажется, просто жить со мной тебе мало, – грустно добавил он.

– Ох, милый, милый, милый! – воскликнула она и потянулась к нему во тьме.

– Знаю, ты другая, – прошептал он, почти касаясь губами ее губ. – Всегда знал. И какое право я имею…

– Тш-ш-ш! – прошептала она. – Не надо! Не говори так – у меня от этого чувство, словно ты меня прогоняешь! Никогда больше не прикоснусь ни к глине, ни к кисти!

Он вздернул голову.

– Ну что за ерунда? Послушай, Сью, это просто нечестно. Я только хочу сказать…

– Ты говоришь одно, а чувствуешь другое. Тебя что-то сильно задевает, а я не понимаю что. Значит, надо разобраться и прекратить тебя мучить. Это из-за денег?

– Нет! – горячо ответил он. Теперь Сьюзан стояла рядом, положив ему руку на плечо. – По крайней мере, не только из-за денег…

– Ты предпочел бы, чтобы я не тратила деньги на ребенка? – настаивала Сьюзан. – Марк, скажи мне правду!

– Ну, знаешь, – угрюмо сказал он из темноты, – вообще-то принято, что мужчина сам обеспечивает свою семью. Тот уж совсем неудачник, кто даже колыбельку своему ребенку купить не может! Но…

– Значит, я останусь в рамках твоего лимита, – решительно ответила она.

– Но при чем тут мои чувства? – прервал он ее. – Да я и не уверен, что… не знаю… не могу объяснить, что я чувствую.

– Если не объяснишь, как же я узнаю? – спросила она.

Он не отвечал. Страшное молчание на миг повисло между ними. Затем Марк заговорил снова – негромко, словно обращаясь к самому себе:

– Сью, сердце мое, я сам толком не понимаю, что чувствую. И у меня нет никакого права запрещать тебе что-то покупать для ребенка только потому, что сам купить не могу. Давай вложимся пополам! Я половину, и ты… – И он нащупал в темноте ее руку.

– Но если поймешь, что тебя это не устраивает, ты мне скажешь?

– Обещаю, – ответил он и прижал ее голову к своему плечу.

– Если почувствуешь, что что-то не так, пожалуйста, не тяни, говори сразу! – попросила она. – Ты мне дороже всего на свете.

Он вновь нащупал свою трубку.

– Я вовсе не уверен, что дело в деньгах, – сказал он. – Привстань-ка, я зажгу спичку.

– А в чем тогда? – спросила она, приподнимаясь.

– Черт, сам хотел бы знать! – ответил он. – Садись обратно, вот так – хочу, чтобы ты была поближе.

Но и на коленях у Марка Сьюзан не могла расслабиться и отдаться ему полностью.

«Нужно понять, что его мучает», – думала она. Но молчала, молчал и Марк, и в его объятиях она оставалась одинокой. Луна уже зашла. Один за другим гасли огни в домах, и улица погружалась во тьму. А темный лес под звездами был еще темнее ночи.

– Пойдем наверх, – сказала она наконец, чувствуя, что не может больше сидеть и терзаться сомнениями. – Я что-то устала.

– Тебе нельзя уставать, – заботливо ответил он. – И обычно ты не жалуешься на усталость.

Сьюзан промолчала. Позволила отвести, почти отнести себя в постель. Сейчас ей хотелось быть как можно ближе к Марку, как можно сильнее полагаться на него. Он помог ей раздеться, приготовил ванну, а когда она надела ночную рубашку, расчесал ее длинные волосы. Не так уж часто Сьюзан позволяла ему себя причесывать, хоть и знала, что он это любит, – ведь сама справлялась с этим куда легче и аккуратнее. Ее раздражали его большие неуклюжие руки и то, что, сам того не понимая, он дергал ее за волосы и причинял боль. Но сегодня она не противилась. А Марк трепетал от страсти.

– Какая же ты красавица! – прошептал он. – Волосы у тебя просто чудо! – И порывисто спрятал в них лицо. А несколько секунд спустя добавил: – До сих пор не могу понять, какого они цвета. Каштановые, ореховые, русые – все вместе!

Он привлек ее к себе; но и сейчас, хоть была не одна, Сьюзан чувствовала себя одинокой. Быть может, еще более одинокой и отчужденной оттого, что Марк всегда рядом, – но в ее жизни есть то, что не получается с ним разделить.

Верно, они с Марком никогда больше не бывают одни; но именно в те минуты, когда глубже всего соединены, они и бесконечно одиноки. Может быть, думала Сьюзан во тьме, это оттого, что ребенок в ней час от часу растет, формируется, обретает свое отдельное бытие. Ребенок участвует даже в их страсти… подумав об этом, она устыдилась своего влечения и почти что застеснялась Марка.

– Это из-за ребенка, – сказала она, отстраняясь.

– Ты никогда не должна делать того, чего не хочешь, – ответил он и отпустил ее.

Выходит, нет способа узнать, что изменилось между ними. Ничего другого не остается, как продолжать жить изо дня в день и выполнять то, что обещала.

Сьюзан закончила голову Майкла: над ней она работала медленно, с таким тщанием, как никогда раньше. Он приходил каждый день, уже привычно, и взбегал по лестнице на чердак, даже не окликая ее. Когда Сьюзан поднималась, закреплял на стене очередной лист бумаги и, бросив только «привет», брался за пастель. К глине он не прикасался, а рисовал каждый раз что-то новое. Первый его рисунок так и висел на стене у окна. Майкл работал над ним три дня, в напряженном молчании: лес на рисунке вышел темным, угрожающим – а на переднем плане мчалась к нему лошадь и всадник, он сам, с запрокинутой головой, развевающимися волосами, весь устремленный к лесу. Лошадь и всадник вышли совсем маленькими, но стремительное движение передано очень живо. Прочие рисунки он так не шлифовал. Набрасывал что-то неопределенное, явно не зная, чего именно хочет. И Сьюзан ни разу не спросила: «Что ты рисуешь?» Не приставала к нему – работала в молчании, не думая ни о чем, кроме его лица.

Потом Майкл уехал в школу, а Сьюзан еще несколько дней оканчивала голову по памяти. Раз или два его лицо ускользало; она вдруг понимала, что совсем его не помнит. Тогда подходила к окну, рассматривала его рисунки, размышляла над ними; не понимала, да и не пыталась понять, но лицо Майкла к ней возвращалось.

Когда голова была закончена, мать Майкла приехала на нее взглянуть, прежде чем отправлять на отливку. Долго смотрела из-под широкополой шляпы.

– Выглядит совсем как Майкл, – сказала она наконец, – вот только не могу понять, что он делает. Взгляд у него здесь какой-то непонятный. Что он делает, Сьюзан?

– Скачет верхом к темному лесу, – ответила Сьюзан.

– Как странно! – пробормотала мать Майкла.

Сьюзан не ответила и накрыла голову тканью.

Но, оставшись одна, снова убрала ткань. Долго стояла и смотрела, не столько раздумывая, сколько позволяя чувствам клубиться в себе, словно облака тумана, вздыматься, рассеиваться и вздыматься вновь. Наконец в тишине она ясно услышала голос Майкла, донесшийся из глиняных губ, – один лишь звук голоса, без слов, но этого было достаточно. Теперь она знала: работа окончена, вышло хорошо. И тут же вдруг испугалась: ведь способность слышать этот беззвучный голос отделяла ее от всего мира – от Марка. Она развернулась, сбежала вниз, села за стол и написала миссис Вандервельт, что не сможет сделать для нее фонтан. Так лучше – не покупать для ребенка ничего такого, чего не мог бы себе позволить Марк.

Написав и запечатав письмо, она задумалась. Да, от многих детских вещей теперь придется отказаться. Но куда важнее вещей для ребенка крепкая, ничем не омраченная любовь между родителями. Любовь – странная вещь, такая хрупкая и капризная. Когда-то Сьюзан мечтала о любви, могучей, как сама жизнь, неразрушимой, как время. Но теперь понимала: любовь нужно питать, укреплять, оберегать. Двое любящих никогда не смогут вести себя друг с другом вполне свободно и естественно. Им всегда приходится помнить о любви, стараться не задеть ее, не ранить, не подорвать. Слишком легко нанести ей вред, слишком много непостижимых путей ее разрушить… Теперь, когда Майкл уехал, на чердаке ей больше делать нечего.

Она и так слишком много времени потратила, доводя до совершенства его голову. Теперь, раз Сьюзан решила больше не зарабатывать, ей придется не покупать детские вещи, а самой заняться рукоделием. Осень уже перетекала в зиму, когда Сьюзан, накупив отрезов разной материи и мотков ярко-голубой шерсти, принялась шить и вязать. Мать принесла ей целый чемодан старых детских вещичек, пожелтевших, но чистых; а однажды молчаливая мать Марка привела ее в маленькую пустую комнатку на ферме, где родился ее сын, открыла ящик и сказала:

– Если тебе что-то из этого нужно…

Но Марк был единственным ребенком; Сьюзан заметила, с какой тоской смотрит его мать на эти скудные реликвии его младенчества, и ответила:

– Нет-нет, моя дорогая, не нужно! Пусть хранятся у вас.

– Я хочу тебе помочь, – сказала мать Марка.

– Если мне понадобится помощь, обязательно о вас вспомню, – мягко ответила Сьюзан.

Мать Марка, рослая и очень неразговорчивая, сама никуда не выезжала, так что Сьюзан не раз говорила Марку: «А нам не пора съездить к твоей маме?» Но Марк вырос вдали от своих стариков, и его раздражало их упрямое сопротивление переменам. «Они так тобой гордятся! Давай их навестим», – настаивала Сьюзан, и Марк отвечал нетерпеливо: «А что туда ездить? Всегда одно и то же. Ни я не знаю, что им сказать, ни они мне».

Сейчас, глядя на непокрытую голову матери Марка, Сьюзан вдруг подумала: «Какой чудесный вышел бы портрет в камне: крупный массивный череп, глубоко посаженные глаза, большой рот…» Но тут же отбросила эту мысль. Больше она не пойдет на чердак. В обозримом будущем. Возможно, и никогда.

– Может быть, тебе стоит почаще ездить к родителям? – как-то вечером спросила она у Марка.

– А что они вообще для меня сделали? – ответил он. – Я всего добился сам.

– Дали жизнь, – ответила она.

– Одна лишь жизнь – чего она стоит? – возразил он.

Одна лишь жизнь, думала Сьюзан, вспоминая мать Марка. Единственное, что она смогла дать сыну, – и сын считает, что этого недостаточно. И все же это самое драгоценное, что может дать женщина… Да, если женщина способна дать только это – ничего дороже нет.

* * *

Джон появился на свет в тесной больничной палате.

– Вы такой знаток в этом деле, как будто родили уже десятерых! – с добродушным смехом сказал врач.

Сьюзан знала, что это не так. Но, беспокойно бродя по палате в ожидании начала родов, она обещала себе не кричать и не плакать. В соседней палате роженица вопила: «Умираю! Ох, мамочки, сейчас умру!» Но Сьюзан хотела ребенка, зачала его, вырастила во чреве – а теперь он появится на свет. Дурацкие крики из соседней палаты она слушала, плотно сжав губы, и сама до последней секунды ни разу не вскрикнула.

– Как ты, сердце мое? – В дверях показалось бледное лицо Марка.

– Замечательно, – коротко ответила она. Руки у нее вспотели, на глазах от боли выступили слезы. Весь следующий час она не произнесла ни слова.

– Подумать только, миссис Киннинг, у вас совсем не было болей! – заметила медсестра.

«Вот дура!» – подумала Сьюзан.

Теперь она лежала на спине. Джон уже появился на свет, а Сьюзан все еще утопала в боли. Медсестра поднесла к ней и снова унесла сверток, из которого виднелась темноволосая головка. Никто не понял, как было больно. Боль пропитала ее целиком. И все же она радовалась, что ни разу не вскрикнула.

Марк, подойдя на цыпочках, чтобы ее поцеловать, прошептал:

– Доктор сказал, что никогда не видел таких легких родов.

Сьюзан улыбнулась; говорить не было сил. Боль постепенно стихала, откатывалась волнами, словно отлив, оставляя на берегу ее бессильное, выдубленное морем тело.

Две недели она отсыпалась – днем и ночью, просыпаясь лишь ненадолго; и наконец, истощенная болью и сном, проснулась по-настоящему, чтобы ехать домой. Уезжая в больницу, она заперла дверь на чердак, – и теперь, вернувшись, ее не открыла.

* * *

Комната Джона стала сердцем этого дома, пусть пока в ней и не было ничего, кроме стола, стула и колыбели.

Но прошло время, и Сьюзан привыкла к этой пустой комнате; а потом и забыла о ней, открывая для себя Джона, свое дитя. Никогда прежде она не жила с таким крохой – и теперь узнала, что с самого начала он отдельная личность. Непостижимо, как вместе с новым телом рождается и новое существо?! Сьюзан не замечала в нем ни малейшего сходства ни с собой, ни с Марком, да и вообще ни с кем. Как будто он вышел из какого-то незапамятного прошлого, произошел прямиком от далеких предков – маленький, плотный, с короткопалыми ручонками, с круглой головой и яркими карими глазами, с ротиком, который всегда как будто сдержанно улыбался, так что Сьюзан смеялась над мудрым выражением этого младенческого лица. Однажды, сидя с Джоном на коленях, она припомнила глиняного младенца на чердаке и ощутила потребность на него взглянуть. Ничего больше делать не станет, только посмотрит и тут же уйдет. Вошла и долго смотрела на скульптуру: высохшая глина уже потрескалась, и крошечные трещинки на лице младенца придали ему странный, преждевременно старческий вид. Но в приподнятой голове читался все тот же вопрос: «Зачем я родился?» Сьюзан быстро накрыла скульптуру и сошла вниз.

А Джон тем временем рос – и становился похож скорее на Марка, чем на нее. Весь день она с ним нянчилась, за ним ухаживала, но никогда он не рвался к ней на руки так, как скоро начал рваться к Марку. А тот обожал сына. Теперь, придя домой, он не отправлялся первым делом, как раньше, на поиски Сьюзан. Он шел прямиком в детскую, и скоро по взрывам смеха оттуда Сьюзан узнавала, что Марк дома. Между отцом и сыном сложилась особая близость, особое тепло; часто, слыша их смех, Сьюзан не заходила в детскую, а продолжала работать на кухне. Порой в такие минуты она останавливалась, выглядывала в окно – и стены кухни таяли и казалось, она идет одна все глубже и глубже в чащу. После рождения Джона одиночество не уменьшилось, даже усилилось. Как будто она закончила какое-то дело и не понимала, что теперь начать. Дни проходили в рутинной работе: руки бездумно трудились, сознание застыло в ожидании.

– Я совсем забросила подруг, – сказала она Марку как-то за ужином. – И вообще как-то выпала из жизни. Марк, я хочу устроить вечеринку.

– Отличная мысль, – ответил он. – Мы уже сто лет ни с кем не встречались. Но ты точно справишься?

– Я себя чувствую сильной как никогда, – ответила Сьюзан.

Так и было: ее распирала беспокойная энергия, которую не могла поглотить даже забота о Джоне. Мать не раз говорила ей, скорбно качая головой:

– Сьюзан, только не перетрудись! Может, тебе помочь?

– Что ты, Джон такой славный, с ним почти никаких хлопот! – нетерпеливо отвечала Сьюзан.

Как-то раз к ней заглянул отец. Сьюзан услышала в прихожей стук его трости, выбежала навстречу и увидела отца в съехавшем набок кепи.

– Продал стихотворение, – сказал он. – Выручил двадцать долларов. Твоя мать говорит, ты слишком много работаешь. – И начал рыться в кармане.

– О Господи! – воскликнула Сьюзан. – Я похожа на человека, измученного тяжким трудом? Да мне почти нечего делать! Посмотри на меня!

Взглянув на нее, отец заулыбался.

– На вид ты измучена не больше статуи Свободы, – ответил он. – И все же, может, зайдешь как-нибудь к нам, поиграешь для меня?

– Но у меня же Джон, – ответила она.

– А ты и его с собой захвати, – предложил отец. – Почему нет? Пусть послушает музыку, это ему будет только на пользу.

– Хорошо, – секунду помедлив, ответила она. – В самом деле, почему бы и нет?

Так что Джона она принесла с собой. Отец отнес его наверх и устроил в гнездышке из подушек.

– Все, можешь о нем не думать, – сказал он. – А теперь за фортепиано!

Она играла – и действительно не думала о Джоне, всецело отдавшись музыке.

Но чем дольше играла, тем более росло в ней одиночество и беспокойство. «Может быть, мне в самом деле не хватает общения, – подумала она. – Обязательно устрою вечеринку!»

– У тебя все хорошо? – спросил вдруг отец, когда она закрыла фортепиано. – Счастлива и все такое?

– Да, конечно, – с улыбкой ответила она. – С чего быть несчастной? У меня есть все. Марк в последнее время так успешно работает. Вчера продал дом Грейнджеров какому-то скульптору. Интересно, правда?

– Иногда «все» – это слишком мало, – заметил отец.

– Сьюзан, Сьюзан! – позвала снизу мать. – Спустишься ко мне?

– Уже иду! – ответила она и подхватила спящего Джона.

Внизу, у себя в комнате, мать взяла внука на колени и стала качать. Джон не просыпался: он всегда засыпал легко и спал крепко.

– Повезло тебе, что он такой здоровенький! – вполголоса сказала мать. И добавила таким же таинственным полушепотом: – Рада, что у тебя появился ребенок. Через год-другой после свадьбы мужу и жене уже нужно в жизни что-то другое – особенно жене. Поначалу оба ничего, кроме друг друга, не замечают, к тому же у них свой дом, хозяйство, все в новинку… но проходит время, и вдруг видишь, что в доме уже все устроено, муж ходит на работу и с работы – а тебе нужно что-то большее. – Она неловко помолчала. – То есть я хочу сказать, ведь и вы с Марком такие же, как все прочие…

– Не знаю, – ответила Сьюзан. И добавила: – Мы очень счастливы.

– Иначе и быть не могло, – сказала мать. – Родители у него, конечно, простые люди, но надежные. Пожалуй, из таких мужчин выходят самые лучшие мужья. Мне всегда казалось, твой отец был бы счастливее, не будь его отец профессиональным музыкантом. Из-за этого он всю жизнь куда-то рвется, ничем не доволен, да и мне с ним нелегко.

– А что за человек был дедушка? – спросила Сьюзан. Она мало его помнила: в детской памяти сохранился лишь громкий сердитый голос, грива спутанных седых волос и стремительные руки в беспрестанном движении.

– Я уже толком и не помню, – ответила мать. – Он умер много лет назад. Меня не любил, да я и сама старалась держаться от него подальше. Никогда не понимала, что он говорил. Вечно как-то так выражался, что не возьмешь в толк, о чем речь. А я люблю, когда все просто и ясно.

Джон у нее на коленях открыл глаза и дружелюбно заулыбался женщинам. Обе рассмеялись, забыв о своем разговоре, на миг объединившись над этим малышом. Потом мать вздохнула.

– Не успеешь оглянуться, как он вырастет… Сьюзан, Мэри настаивает, чтобы мы отправили ее в какой-нибудь другой колледж, – хоть и знает, что здесь, где преподает ее отец, сможет учиться бесплатно. С ней куда труднее сладить, чем с тобой.

– Она не знает, чего хочет, – заметила Сьюзан, – а это всегда тяжело. Отпусти ее, мама.

– Ну не знаю, – с сомнением заметила мать, – сможем ли мы это потянуть. Еще и такие глупости говорит, когда я спрашиваю, зачем ей уезжать.

– А что она говорит?

– Что не хочет учиться там же, где и ты. Чтобы ее все время с тобой сравнивали. Что здесь ей придется и стать старостой, и произносить речь на выпускном, и так далее – лишь бы не отстать от тебя.

– Вовсе не нужно…

– Разумеется, я ей так и сказала. Но она говорит, что хочет уехать туда, где ее никто не знает.

– Пусть делает, как ей лучше. – Сьюзан взяла малыша. – Мне пора. Марк, наверное, уже ждет.

– Значит, ты считаешь, лучше нам ее отпустить? – спросила мать, провожая ее до двери.

– Безусловно, – твердо ответила Сьюзан.

Глубоко в сердце кольнула глупая беспричинная боль. Разумеется, глупо сердиться на Мэри за то, что она хочет освободиться от старшей сестры.

* * *

На следующий день Сьюзан обзвонила по очереди всех старых подруг и каждую пригласила к себе.

– Мы с тобой не виделись уже целую вечность! – кричала она в трубку. – Я страшно по тебе скучаю! И потом, Джон уже совсем большой!

На целый день дом наполнился беготней и суетой. Поскорее разделавшись с обычными делами в детской, Сьюзан стремглав бросилась на кухню.

– Как же здорово быть занятой! – в восторге говорила она Марку за обедом. – Теперь я понимаю, что все это время просто бездельничала! – Однако нашла время, чтобы приготовить на обед его любимое блюдо, которое он с удовольствием съел.

– Честно говоря, я сегодня ждал только объедков, – заметил он.

– Да это и получаса не заняло, – ответила она, – и мне было в радость.

Удовольствие расставить по дому цветы в вазах она отложила на потом – и занималась этим с величайшим тщанием, каждый букет превращая в совершенное маленькое произведение искусства. Затем оделась сама и натянула парадный голубой комбинезончик на Джона. В три часа дня, с Джоном на руках, открыла дверь гостям – и дом наполнился разговорами, и смехом, и восторженным аханьем и оханьем. Пустота заполнилась… на несколько часов.

* * *

– Ну как, повеселилась? – спросил Марк, взяв бутерброд с тарелки и отправив в рот. Все уже разошлись, и в доме снова стало тихо.

– Джон вел себя просто замечательно, – откликнулась Сьюзан, не отрываясь от мытья посуды. Еще недавно дом гудел голосами и смехом, и наступившая тишина казалась ей оглушительной.

Марк взял полотенце и начал вытирать тарелки, которые Сьюзан быстро и ловко перемывала.

Она остановилась, повернулась к нему, не вынимая рук из мыльной воды.

– Знаешь, у меня такое странное чувство… – сказала она вполголоса. – Как будто на самом деле я им не нравлюсь.

– С чего это вдруг? – удивился он и, подойдя, обнял ее сзади. Но Сьюзан помотала головой.

– Нет, Марк, не надо, у меня руки в мыле. Сама не понимаю, с чего.

Он снова взялся за полотенце.

– Они тебе говорили что-то такое?

– Нет, нет. Наоборот, всем восхищались. Им понравились и бутерброды, и пирог… мы чудесно поиграли в бридж… – Она умолкла, задумавшись. – Но все это время я чувствовала: им не нравится, что я так со всем управляюсь – ну, с Джоном… и вообще.

– Плюнь ты на них, – резковато сказал Марк. – Они себя чувствуют виноватыми. Большинство женщин просто лентяйки: жалуются на домашний труд и требуют, чтобы им помогали, хотя и делать-то почти ничего не приходится.

– Люсиль сказала странную вещь: «Девочки, мы должны объявить бойкот Сьюзан: она штрейкбрехер, из-за нее у нас у всех ухудшаются условия труда!» И засмеялась, разумеется. Все засмеялись.

– Говорю тебе, плюнь на них, – повторил Марк. – Знаешь, Сьюзан, нам ведь не обязательно всю жизнь здесь оставаться. Иногда я думаю: может, лучше жить не в родном городе, где все всех знают?

Но она продолжала:

– Я ей сказала: «Люсиль, у тебя уже двое. Когда у меня будет двое детей, и мне наверняка понадобится помощь». Но на самом деле, Марк, вряд ли. Я хочу быть занятой, хочу работать, а сейчас почти ничего не делаю!

– Не думай об этом, – сказал Марк. – Меня все устраивает.

Он подошел к ней, сжал в объятиях. Она ощутила его сильное надежное тело – и была за это благодарна.

В конце концов, у нее есть Марк и Джон. А от людей вроде Люсиль не стоит ждать слишком многого. Нужно быть довольной тем, что имеешь, – Марком и Джоном. Вот сейчас, кажется, ей уже не так одиноко. Все это от пустых фантазий. Может быть, если возвести вокруг себя крепкие стены и не позволять им рушиться, одиночества больше не будет.

* * *

Однажды раздался звонок, и, открыв дверь, Сьюзан обнаружила на пороге Майкла – заметно выросшего, раздавшегося в плечах, в голубой рубашке и бриджах для верховой езды.

– Привет! – сказал он дружелюбно и улыбнулся.

– Ой, Майкл! – воскликнула она.

– Посмотрел на свою голову, которую вы сделали, и решил к вам заглянуть, – объяснил он. – Голова классная! Вы с тех пор делали что-нибудь еще?

– Ничего, – ответила Сьюзан, – если не считать ребенка.

Но он уже протиснулся мимо нее и направился прямиком на чердак.

– Вы про того неоконченного младенца, которого мне показывали? Я его часто вспоминаю.

– Нет, я про настоящего ребенка! – ответила она.

– Ах, это… – отмахнулся он. Остановился у двери на чердак, подергал. Нетерпеливо спросил: – А почему заперто?

– Я держу чердак запертым, – ответила она.

– Так откройте! – потребовал он.

Она открыла, и они вошли туда вместе. Майкл окинул взглядом свои рисунки, висящие на стене – на тех же местах, где он их оставил.

– А, это старье! – сказал он. – Для мальчишки не так уж плохо, как вам кажется? Знаете, по-моему, именно здесь, работая с вами, я понял, что хочу рисовать по-настоящему.

– Ты и сейчас рисуешь? – с жадным любопытством спросила она.

Он кивнул.

– С тех пор брал уроки. В колледж поступать не буду – для меня это потеря времени. Я хочу стать художником. Поеду в Париж. Но во французском духе писать не стану – мне надо только научиться у французов работе с красками. А писать буду то, что вижу каждый день вокруг себя. Вы понимаете, что почти никто до сих пор не писал Америку? А этот лес неплохо вышел, верно? Могу и вас написать. – Майкл был так уверен в себе, полон энергии, держался так непринужденно, что Сьюзан рядом с ним ощутила себя маленькой и словно брошенной. – Серьезно, чем вы тут занимались без меня? – настаивал он.

– Говорю же тебе, ничем, – сверкнув улыбкой, твердо ответила Сьюзан.

– Вообще ничего нового не сделали?

– Вообще ничего, – подтвердила она. О Джоне на этот раз не упомянула, потому что сама о нем не думала. Ей казалось, что все это время она провела в безделье.

Майкл устремил на нее обвиняющий взор голубых глаз.

– Вам должно быть стыдно, – сказал он наконец.

Подошел к столу, взглянул на новорожденного, потом на голову Марка.

– Какие были, такие и остались, – пробормотал он. – Неоконченные.

– Неоконченные, – повторила она.

– И вы, – продолжал он, повернувшись к ней, – вы счастливы? Довольны тем, что совсем ничего не делаете?

Под его пронзительным взглядом и указующим юным перстом Сьюзан не могла лгать.

– Не совсем, – неуверенно ответила она. А затем начала оправдываться, словно перед взрослым: – Видишь ли, жизненные обстоятельства…

Но Майкл уже не слушал. Ее жизненные обстоятельства его не интересовали. Он заговорил так, словно не слышал ни слова.

– Есть один человек, Дэвид Барнс, скульптор. Купил дом неподалеку отсюда, старый дом Грейнджеров. Вчера был у нас на ужине. Увидел голову вашей работы – и прямо подскочил и заорал: «Кто это сделал?!» Мама ему рассказала, а он тогда говорит: «Скажите ей, чтобы зашла ко мне».

– О, Майкл… серьезно?

– Ну да. Я еще и поэтому заехал. Вы пойдете?

– Не знаю.

Она перевела взгляд на его рисунок. Синее небо, темный лес, маленькая фигурка на лошади скачет навстречу опасности.

– Значит, пойдете!

– Погоди. Я ничего не обещаю.

– Завтра пойдете к Барнсу.

– Не знаю.

– А если не пойдете, до конца жизни будете жалеть!

Она повернулась к нему, чтобы возразить, но возражать было нечего. Глаза наполнились слезами, сердце болезненно ныло от какого-то непонятного чувства.

– До свиданья, – сказал Майкл. – Вечером загляну к Барнсу и скажу, что вы придете завтра к трем. Вы же знаете Дэвида Барнса. Тот самый, что в прошлом году получил в Чикаго премию за ту огромную статую, «Древний титан».

Майкл ушел – а Сьюзан еще долго стояла на чердаке, объятая желанием таким огромным, таким глубоким, что не могла подобрать для него ни слов, ни сравнений.

«Я не могу оставить Джона, а идти с ним тоже нельзя, – думала она, но вместе с тем уже искала решение. – Можно попросить маму немного посидеть с ним. А дальше, если понадобится, договорюсь с кем-нибудь на постоянной основе…»

Она спустилась вниз, накормила и искупала Джона, старательно приготовила ужин. А когда вернулся Марк, ничего ему не рассказала – хотя уже точно знала, что пойдет к Дэвиду Барнсу.

* * *

На пороге гостиной Сьюзан надела перчатки, быстро огляделась вокруг. Все в порядке. Джон спит наверху. Мать сидит в кресле, скинув туфли и поставив ноги на скамеечку, с развернутым журналом в руках.

– Если проснется, пока меня не будет, – сказала Сьюзан, – можно дать ему апельсиновый сок и кусочек поджаренного хлеба. Но я быстро вернусь.

– Может, мне ужин приготовить? – предложила мать, глядя на журнальную картинку с пугающим на вид салатом.

– Все уже готово, надо только разогреть. Да я и вернусь задолго до ужина.

– Хорошо, – сказала мать. Перелистнула несколько страниц, нашла рассказ, и лицо ее утратило всякое выражение – она погрузилась в чужую жизнь.

Сьюзан закрыла за собой дверь, вышла в сияющий весенний день и прошла по улице до автобусной остановки. Попросит водителя высадить ее как можно ближе к дому Грейнджеров. Войдет в ворота, поднимется на холм по извилистой дорожке среди зарослей болиголова, а потом… но что будет потом, она себе не представляла. Просто войдет в дом, где работает великий скульптор, послушает, что он говорит о своей работе, задаст все вопросы, на которые не находит ответа в одиночку, да и никто из людей, встреченных ею до сих пор, ответов не знает. Как будто всю жизнь блуждала в одиночестве в темном лесу, а теперь выходит на свет. Наконец она сможет чему-то научиться!

Однако когда Сьюзан вышла из автобуса перед воротами Грейнджеров, ей стало страшно. Что сейчас начнется – и чем закончится? Пожалуй, она вернулась бы обратно, но автобус уже умчался в клубах пыли. Можно было бы повернуться и уйти – если бы сегодня ночью она не пролежала много часов без сна, воображая себе этот миг, мечтая о нем, запрещая себе об этом думать, но уже зная, что непременно придет к Барнсу. Не сможет не прийти. Слишком хочет, чтобы себе в этом отказать.

– Что такое? – сонно спросил Марк, когда Сьюзан зажгла свет, не в силах больше мечтать в темноте. Ей нужно было убедиться, что комната, кровать и комод по-прежнему реальны.

– Ничего, – ответила она и потушила лампу.

И теперь, совсем как в своих мечтах, она вошла в ворота меж двух крошащихся столбов из красного кирпича и пошла по широкой извилистой песчаной тропе вверх, к старому колониальному особняку с колоннами. Поднялась на крыльцо, позвонила в звонок. Как видно, новый хозяин не пытался привести дом в порядок. Ступени расшатались, доски у нее под ногами ходили ходуном.

У дверей мечта Сьюзан останавливалась. Что ждет за дверью – она не знала. Каким окажется Барнс? Наверное, высоким, плечистым, массивным, как его статуи, – титаном, создающим титанов?..

Дверь отворилась, и на пороге появился маленький человечек с густой черной бородой. На несколько дюймов ее ниже, плечистый и пузатый. Сразу бросались в глаза его руки: огромные, сильные, словно у шахтера, с квадратными ладонями и с грязью под ногтями.

– Что вам нужно? – спросил он.

– Я Сьюзан Гейлорд, – ответила она. – Меня прислал Майкл.

Барнс смотрел на нее из-под кустистых бровей под шапкой черных волос. Волосат он был как горилла.

– А, это вы, – сказал он. – Заходите. Голова у вас вышла неплохо, только отлита отвратительно. Лучше бы сами отлили.

– Я пока не так уж много знаю, – пристыженно объяснила Сьюзан. – Адрес этой мастерской нашла в одном справочнике для скульпторов, ее там рекламировали…

На это Барнс ничего не ответил. Следом за ним Сьюзан вошла в просторную комнату, когда-то служившую Грейнджерам залом. Теперь вся она была загромождена коробками, ящиками и наполовину распакованными фигурами.

– Садитесь, – сказал он, и она села на ящик. Перед глазами все плыло.

– Ну и чего вы от меня хотите? – отрывисто спросил он.

– Не знаю, – ответила Сьюзан. – Не уверена, что вообще чего-то хочу.

Барнс потер толстым пальцем широкую переносицу.

– Раз так, побудьте здесь, оглядитесь вокруг и подумайте, – раздраженно сказал он. – Я скоро вернусь. Если вас уже не будет – так и пойму, что ничего вам от меня не нужно.

Отодвинул ящик, на котором сидел, моряцкой походкой вразвалочку вышел из комнаты – и Сьюзан осталась одна.

Впрочем, скоро она поняла, что совсем не одна. Мраморные и бронзовые статуи, которые она поначалу и не заметила, теперь начали оживать, и у каждой было свое значение. Сьюзан переходила от одной к другой – и статуи говорили с ней, каждая своим голосом. Были здесь танцоры, мужчина и женщина, вздымающиеся из стенок деревянного ящика и вороха упаковочной бумаги. Были какие-то дикари-островитяне с длинными узкими телами, плоскими лицами, загадочными раскосыми глазами. Женщина присела, запрокинув голову, а мужчина склонился над ней. Разговаривали они друг с другом – не с ней, но Сьюзан слышала их бормотание на неведомом языке. Некоторое время она стояла перед ними, следя за тем, как движутся – или вот-вот начнут двигаться – под гладкой темной кожей литые мускулы. Должно быть, Барнс видел их где-то в жарких краях, в храме или на берегу теплого моря. Сьюзан перешла к следующей фигуре – молчаливо ждущей женщине: руки сцеплены, голова склонена в ожидании. В глазах под тонкими бровями – ожидание и тревога, и теплый мрамор тела словно спрашивает: «Вы его не видели? Неужели никто его не видел? Когда же он придет?»

А за ней – еще одна фигура в человеческий рост; взглянув на нее, Сьюзан узнала Майкла, обнаженного, со сжатыми кулаками. И со всех сторон запакованные ящики, а в них кто-то еще. Сьюзан едва удерживалась от того, чтобы сорвать обертку, взломать крышки и выпустить всех наружу.

На стол был небрежно брошен ком глины. Не в силах стоять спокойно, Сьюзан подошла к столу, отделила кусок и начала жадно, нетерпеливо катать его в ладонях. Скатала в шар, смяла, а потом раскрыла руки. Глина, хранящая отпечатки ее пальцев, смирно лежала в руках; и Сьюзан начала придавать ей форму.

– Чем это вы заняты?

Голос Барнса застал ее врасплох; она вздрогнула от неожиданности. Из-за плеча высунулась его бородатая физиономия.

– Не знаю, – ответила Сьюзан и отложила глину.

Он взял у нее ком глины, долго его рассматривал. Это была голова с грубо намеченными чертами лица – его лица.

– Что я могу для вас сделать? – спросил он.

– Научите меня всему, что надо знать, – попросила Сьюзан.

Барнс отбросил комок глины и принялся расхаживать между своих статуй, рядом с которыми казался карликом.

– Женщина! – яростно бормотал он себе под нос. – Черт, черт, черт, ну почему такое дается бабе?!

Остановился и, развернувшись, смерил ее свирепым взглядом.

– И все-таки вы крепкая, – сказал он. – На вид сильны, как мужчина.

– Так и есть, – ответила она.

– И отлично. Придется стать еще сильнее. – С этими словами извлек из кармана засаленную кепку из коричневого твида и приказал: – Ладно, пошли!

– Куда?

– Туда, где храните свои работы, – объяснил он. – Мне нужно увидеть что-то кроме этой отвратительно отлитой головы. Учить вас придется с самых азов. Видите ли, вам нужно научиться все делать самой – и отливать, и прочее. В наше время все считают, что они для этого слишком важные птицы. Лепят свои глиняные модельки, а потом отсылают неизвестно кому, чтобы там закончили! Это не для меня. Я свои работы делаю сам, от начала и до конца. Вот почему они выходят такими.

– Мне нечего вам показать, – сказала Сьюзан.

– Ну что-то же еще вы делали! – взревел он и, сорвав с головы кепку, сунул в карман.

– Ничего, – с несчастным видом ответила Сьюзан. Сейчас она забыла о выметенных комнатах, приготовленных ужинах, застеленных постелях. Забыла о Марке и Джоне. Наконец сказала: – Есть еще две небольшие вещи, мужская голова и ребенок… обе незаконченные.

Барнс снова вытащил кепку из кармана и водрузил на голову.

– Ну и чего тянули? – проворчал он и быстрыми шагами вышел из комнаты, а она за ним.

У крыльца стоял маленький и очень грязный автомобиль. Барнс взгромоздился туда, подождал секунду, пока Сьюзан займет место сзади, – и, страшно скрежеща коробкой передач, помчался вниз по холму, а затем вверх по дороге к ее дому.

Сьюзан не знала, сколько прошло времени, да об этом и не думала. Отворив входную дверь, она увидела, что мать спит в кресле, а журнал валяется на полу. Сьюзан прошла мимо нее и стала подниматься наверх. Из детской раздавался лепет Джона: сын проснулся и хотел, чтобы его взяли на руки. Но Сьюзан поднималась прямо на чердак. Позади грохотали тяжелые шаги. Отдуваясь, Барнс поднялся по ступенькам; Сьюзан открыла дверь в пустую комнату и взмахом руки обвела ее пустоту.

– Видите, ничего нет, – повторила она.

Но он не ответил. Подошел прямо к младенцу, свернувшемуся в клубок и уже покрытому пылью, долго молча его рассматривал. Потом перешел к голове Марка, снял с нее покрывало.

– Хм! – сказал он, вглядевшись. – Вот это у вас не вышло.

– Не вышло, – согласилась она.

– С натуры лепили?

– Да.

– Может, натурщик неподходящий, – заметил он. – Есть в нашем ремесле такой странный закон: из того, что само по себе не ценно, ничего хорошего не сделаешь.

Сьюзан не знала, что на это сказать. Не отвечать же: «Это мой муж!» Впрочем, сейчас было неважно, кто это.

Секунду спустя Барнс резко обернулся к ней и заговорил:

– Теперь слушайте. В конце лета я еду в Париж. Вам хорошо бы поехать со мной. А пока приходите ко мне дважды в неделю. Начнем завтра.

Сьюзан все не могла ответить. Он приказывал невозможное – но она знала, что должна это выполнить.

– Не провожайте, – добавил он и потопал к двери. На пороге обернулся, снова оглядел пустой чердак. – Вам должно быть стыдно! – отчеканил он. Темно-карие глаза горели гневом.

Затем Барнс ушел.

До Сьюзан снова донесся голос Джона, теперь перешедший в плач. Она вбежала в детскую, достала его из колыбельки и взяла на руки. Но Джон не собирался так легко прощать пренебрежение. Он завопил еще громче; скоро на лестнице послышались торопливые шаги матери, а затем отворилась дверь.

– Ой, ты уже дома! А я и не слышала, как ты вошла! – удивленно воскликнула мать.

– Только что вернулась, – ответила Сьюзан, укачивая ребенка.

– Что это с ним? – с беспокойством спросила мать. И добавила немного виноватым тоном: – Я, должно быть, задремала: услышала его только сейчас.

– Просто есть хочет, – ответила Сьюзан. – Сейчас я его умою и отнесу вниз.

Мать зевнула.

– Ладно, пойду-ка лучше домой, готовить ужин твоему отцу.

– Хорошо. И спасибо, мама!

– Да я ничего не сделала. Знаешь, приятно время от времени посидеть в чужом доме. И Джон такой милый мальчик! – Она подняла на него ласковый тусклый взгляд. – Что ж, пока, дорогая моя!

– Пока, мама! – ответила Сьюзан с полным ртом булавок и, крепко держа сына одной рукой, другой принялась натягивать на него чистый подгузник.

Затем спустилась вниз с Джоном на руках, дала ему крекер с апельсиновым соком, посадила в манеж с игрушками и стала готовить Марку ужин. Время от времени малыш с сомнением косился на нее, но возвращался к своим игрушкам. В обычное время пришел Марк, поцеловал Сьюзан, подхватил Джона на руки и шутливо подбросил вверх, покормил его хлебом, который Сьюзан размочила в миске с молоком. Вместе они поднялись наверх, здесь вдвоем искупали Джона, Сьюзан расчесала ему волосики. Чистого розового малыша уложили в колыбельку и выключили свет.

Потом сошли вниз, и Сьюзан подала приготовленный ужин, а Марк с нескрываемым удовольствием его съел. За едой рассказывал о том, как у него прошел день: о клиентах, которые сами не знают, чего хотят, и только тратят попусту его время, об ошибке в счетах, которую искал час или два; о том, как шеф сказал, что за последние два года оборот вырос втрое, и «если и дальше так пойдет…».

Словом, все было так же, как и в любой другой вечер. Марк говорил, Сьюзан слушала, в то же время быстро и ловко подавая все, что ему требовалось. Но вдруг он умолк и поднял глаза.

– Погоди-ка, – сказал он, – ты ведь совсем меня не слушаешь. Да и не ешь! Ты вообще как будто не здесь!

– Нет-нет, – быстро ответила она, – я здесь, Марк… Марк, ты не станешь возражать, если я начну брать уроки лепки? У Дэвида Барнса – помнишь, я тебе о нем рассказывала?

– А с чего бы мне возражать? – весело ответил Марк. – Конечно, валяй! Это тебя развлечет, верно?

– Верно, – ответила она.

– Ты совсем никуда не ходишь, – ласково добавил он. – Даже к подружкам в гости. Вот когда последний раз виделась с Люсиль?

– Не хожу. Как-то не хочется, – согласилась она.

– Так что на здоровье! – великодушно заключил он.

– Платить я буду сама, – уточнила Сьюзан.

– Там разберемся, – беззаботно ответил Марк.

С самого рождения Джона они не говорили о деньгах. Марк ни о чем не спрашивал, просто отдавал ей каждую неделю всю свою зарплату, оставляя себе только пять долларов. Он не хотел знать, на что Сьюзан тратит деньги, так что и не было нужды сообщать, хватает ли ей и сколько она добавляет от себя. И говорил он теперь намного больше прежнего, а она все слушала и слушала.

– Так вот, Сьюзан, как я тебе рассказывал, мой шеф…

Марк говорил и говорил, а Сьюзан не сводила глаз с его лица. Кажется, он похудел немного. И еще, пожалуй, скоро начнет лысеть…

Завтра она постарается найти кого-нибудь, кто сможет сидеть с Джоном дважды в неделю. Только не из числа соседок. Какую-нибудь незнакомку, которая ни о чем не станет спрашивать, потому что ей все равно. Точно, сходит в агентство по найму.

Закончив ужин, Марк помог ей убрать посуду, а потом вдруг сказал:

– Ты меня сегодня еще и не поцеловала толком. У нас обоих столько дел с малышом…

Он сжал ее в объятиях и привлек к себе. Сьюзан молчала. На миг захотелось отстраниться и сказать со вздохом: «Марк, я устала». Но он уткнулся лицом ей в плечо; линия головы и шеи, так беспомощно поникшей, напомнила ей детскую головку – и Сьюзан крепко обняла его в ответ. Она же любит его! В самом деле, очень любит.

– Ах, Сью! – выдохнул он. – Только ради тебя и стоит возвращаться домой!

Стоя вот так и прижимая его к себе, Сьюзан понимала, что он говорит правду. И об этом нельзя забывать. О том, что значит она для Марка, как он ее любит – и как она любит его.

* * *

Приходить два раза в неделю и сидеть с Джоном Сьюзан наняла немолодую застенчивую англичанку. Войдя в агентство, обнаружила там целую толпу женщин и девушек, торопливо прошла мимо тех, что жевали резинку или были слишком уж разодеты, – и встретилась взглядом с парой испуганных голубых глаз на блеклом осунувшемся лице.

– Я хотела бы поговорить с этой, – сказала она толстухе за конторкой.

– Джейн Уотсон, подойдите сюда! – подозвала та, и Джейн Уотсон шагнула вперед. На ней было черное хлопчатобумажное платье, такие же перчатки, в руках зонтик. – Эта дама ищет приходящую няню дважды в неделю, – сообщила служащая за конторкой.

– О, конечно, – живо ответила Джейн Уотсон, – я так люблю детей!

– Она недавно овдовела, – объяснила Сьюзан служащая. – Прежде няней не работала. Имейте это в виду.

Так появилась Джейн. Дважды в неделю неслышной тенью входила в дом, вешала свои вещички в стенной шкаф на кухне, повязывала поверх траурного платья белый передник. Молчалива была, словно глухонемая, однако все делала как надо. Она стала частью дома – хранительницей, которой Сьюзан поручала одну часть своей жизни, когда покидала дом и устремлялась ко второй.

– Сьюзан, где ты пропадаешь? – окликала ее Люсиль. – Заходи ко мне! Мы все лето не виделись!

Сьюзан только махала рукой и улыбалась.

– Обязательно как-нибудь зайду! – обещала она.

Да, обязательно зайдет… когда-нибудь. Но сейчас она бежала вперед, и сердце указывало ей дорогу; а Люсиль, с кислым выражением на хорошеньком личике, долго смотрела с крыльца ей вслед.

Иногда Дэвид Барнс ждал Сьюзан в большой мастерской, бывшей бальной зале, иногда нет. Разницы не было: ведь она уже начала работать над фонтаном по своему замыслу. Барнс поначалу на это фыркал.

– Фонтан! – говорил он презрительно. – Садовое барахло!

– Мне всегда хотелось посмотреть, что можно сделать с сочетанием камня и воды, – сконфуженно объяснила Сьюзан. – Но если вы считаете…

– Да нет, если хотите – пожалуйста, – ответил он. – Какая разница, что считаю я?

Так что без дальнейших разговоров Сьюзан принялась за фонтан: мальчик-подросток ловит в сложенные ладони водяную струю, бьющую из скалы. Ее беспокоила фигура мальчика. Требовался натурщик, а натурщика у нее не было. Сьюзан хорошо знала только линии тела Марка – и, вспоминая их, начала обтесывать мраморную глыбу, выбранную из тех, что хранились в мастерской.

Никогда прежде она не работала ни с чем, кроме глины. Но теперь в ней словно проснулась неутолимая жажда, страстное желание высекать, а не лепить. Она часами наблюдала за тем, как Дэвид Барнс обтесывает своего Титана. И однажды сказала:

– Мне нужно работать с камнем. Зря я даже бралась за что-то другое.

– Хм… – протянул он. – С глиной куда легче управиться, особенно женщине.

– На покупку камня у меня нет денег, – продолжала она. – Но, может быть, когда сделаю фонтан, смогу выгодно его продать.

– Выбирайте, какой вам по душе, – приказал он. – Потом расплатитесь. Мрамор самый лучший, от Киннерда. Знаете Киннерда?

– Нет, – призналась она.

– Торговец камнем, – объяснил Барнс.

И повел ее от одной мраморной глыбы к другой.

– Выбирайте свою, – повторил он. – Не слишком быстро: сперва пощупайте, поймите текстуру, посмотрите на цвета. У каждого мраморного блока свое лицо: есть теплые, есть холодные. Бывают и с гнилью в сердцевине. Так что тут важно везение.

Несколько часов она бродила между камнями, подолгу останавливалась перед каждой глыбой. Наконец выбрала небольшой теплый белый блок и, коснувшись его, спросила:

– Этот вам нужен?

Барнс помотал головой и продолжил собственную работу, гневно вздымая вокруг облачка мраморной пыли. Уже много лет он ваял своих «титанов»; это был десятый из них – статуя Галилея. Когда-нибудь из них выстроится целая галерея, история человечества в мраморе.

Нерешительно, то и дело поглядывая на него, Сьюзан принялась за дело.

Поначалу было довольно просто. Сквозь толщу мрамора она ясно видела очертания своей фигуры. Сделала эскиз, потом еще дюжину и, наконец, под придирчивым взглядом Барнса закончила на бумаге полное и детальное изображение того, как все должно выглядеть.

– Эскизы, эскизы, эскизы… – проворчал он себе в бороду. – Все это пустая трата времени. Нарисуйте сам фонтан, каким его видите.

Она тщательно прорисовала фонтан. Тогда Барнс сказал:

– Тело у вас деревянное. Тело продавца в магазине, или страховщика, или банковского клерка. Или риелтора, или критика, или армейского сержанта. – Он подмигнул, усмехаясь в бороду, и она рассмеялась в ответ. – Таким чурбанам в фонтане делать нечего, – сурово заключил Барнс.

Что с этим делать, Сьюзан не знала, так что начала стесывать верхние слои камня. Но собственный рисунок все меньше и меньше ей нравился. Отложив молоток и зубило, она долго всматривалась в нарисованную фигуру. Тело, несомненно, Марка – но ведь это не Марк присел и ловит в ладони струю воды из источника. Где же ей найти тело мальчика, легкого, прелестного, еще не ставшего мужчиной? Уж точно не здесь, не в городе! Люди решат, что она ума лишилась.

– Что не так? – ворчливо спросил Барнс, прекратив размеренный стук молотком.

– У меня нет подходящего тела, – объяснила она. – И я не решусь высекать фигуру из мрамора, пока его не увижу. А это мне не нравится. – И разорвала рисунок пополам.

– Ну так найдите натурщика, – откликнулся он.

Отвечать «Но я не знаю, где искать!» Сьюзан не собиралась. Надо найти – значит, найдет. Какая разница, что скажут люди? Можно нанять студента в этом несчастном колледже, они все вечно сидят без денег. Но среди этих студентов, детей бедняков, она едва ли найдет красивое тело. А если искать в городе… В этот миг за спиной у нее послышался топот копыт. Сквозь створки французских дверей, выходящих на старую покосившуюся террасу, Сьюзан увидела, как спрыгивает с коня и взбегает на крыльцо Майкл.

Сьюзан и Дэвид Барнс посмотрели друг на друга.

– Почему бы и нет? – сказал Барнс. И заорал во все горло: – Майкл! Майкл!

Дверь отворилась, и Майкл просунул голову в щель.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался он. – Сьюзан, мама приглашает вас к себе. Хочет порекомендовать какой-то своей подруге, чтобы вы вылепили ее ребенка.

– Я сейчас не смогу, – ответила Сьюзан.

– Иди-ка сюда и раздевайся, – приказал Барнс. – Ей нужна твоя фигура.

Майкл спорить не стал – вошел, расстегнул пояс и ворот рубашки, сбросил туфли, под которыми не было носков.

– Только я долго не смогу, – весело предупредил он.

– Останешься на полчаса, не меньше, – распорядился Барнс. – Что ж, Сьюзан Гейлорд, приступайте.

Но она уже рисовала – только порхал над бумагой карандаш.

– Ты наклоняешься, ловишь в ладони воду из источника, бьющего в скале, – сказала она – и Майкл легко, грациозно присел и вытянул сложенные лодочкой руки.

– Ох, как пить хочется! – воскликнул он. – Становится жарко! Барни, я хочу закончить ваш портрет. Попозируете мне сегодня вечером?

– Старая обезьяна при свечах – вот как я выгляжу на твоем чертовом портрете, – проворчал Барнс. – Всякий раз, как на него смотрю, боюсь, что у меня загорится борода!

– Так я вас жду! – смеясь, ответил Майкл.

Сьюзан их не слышала. Она ловила каждую линию красивого сильного юного тела, поворот головы – или нет, голова Майкла ей уже знакома, – но нет, она изменилась, стала крупнее и взрослее. И еще руки, очень важно не ошибиться с руками! Слава Богу, у него узкие бедра и колени гладкие и прямые, словно у девушки. Глядя на Майкла, Сьюзан видела его в камне: мраморное тело, мраморная голова, мраморный изгиб талии и согнутые бедра. Его тело уже таится в этой каменной глыбе. Сьюзан отвернулась от плоти и крови и принялась уверенно работать над камнем, отсекая все лишнее. А когда перестала стучать молотком и подняла голову, в комнате было тихо. Оба ушли, она осталась одна. Сколько времени провела здесь – не знала; но на полу террасы лежали косые лучи желтого вечернего солнца, и это значило, что надо спешить домой.

Однако мрамор больше не был бесформенной глыбой. Из камня, будто из пены морской, проступала человеческая фигура, белая и теплая. Словно завороженная, Сьюзан взялась за зубило – но, опомнившись, отложила в сторону. Пора домой. Ее ждет работа: укладывать Джона и готовить Марку ужин.

Когда Марк вернулся с работы, ужин был готов, а Джон, уже вымытый и в пижамке, доедал свой крекер. Марк немного поиграл с сыном, потом они вместе уложили его в постель и сели ужинать, и Марк рассказывал обо всем, что произошло за день. Исчерпав все, что вспомнил, он поинтересовался:

– А как твой урок лепки? Хорошо провела время?

– Хорошо, – ответила она.

– И чем занималась? – спросил он.

– Несколько часов колотила по камню молотком, словно арестант на дорожных работах, – ответила она.

Он рассмеялся, она вместе с ним; и, смеясь, Марк не заметил, что ничего больше Сьюзан не рассказала.

* * *

Лето пролетело как один день. Джейн приходила все раньше, уходила все позже; и когда Сьюзан возвращалась вечером – всегда в спешке, ибо постоянно задерживалась, – мясо было уже приготовлено, овощи перемыты, стол накрыт и чисто вымытый Джон доедал свой ужин.

– Да ведь мне, мэм, больше и заняться нечем, – говорила Джейн. – Это моя работа, и, пожалуйста, не надо мне платить лишнее.

Зная, что дом и сын в надежных руках, Сьюзан оставалась в мастерской до летних сумерек, пока не начинало темнеть, приурочивая свое возвращение к приходу Марка. Майкл позировал ей еще несколько раз, пока она не выучила его тело наизусть – а потом отступила от натуры, сделав своего мальчика еще моложе, еще стройнее, чтобы это был не Майкл, а чистая фантазия. Дэвид Барнс постоянно был рядом, но как будто вовсе не обращал на нее внимания.

Однако то и дело он косился на ее работу. По большей части помалкивал, иногда вдруг взрывался яростным воплем – если видел неверную линию или соскользнувший резец. Но ничто не приводило его в такой гнев, как недостаток силы.

– Вы же не какой-нибудь чертов подсвечник делаете! – орал он. – Не для продажи на ярмарке! Бейте по камню, бейте! Прямо изо всех сил, наверняка!

Сам он к статуе не прикасался, даже для того, чтобы объяснить, что имеет в виду. Но к Сьюзан был безжалостен – и не делал скидок на то, что она не мужчина.

– О том, что вы женщина, забудьте навсегда, ясно? Бог, когда вас творил, об этом не вспомнил. Прорубайте глубже, резче… Вот так! Так! Так!

И она била по камню со всей силы.

– Легкого постукивания я и слышать не хочу! – свирепо рычал он. – Когда будете заканчивать, конец резца для вас должен стать как кончик собственного пальца, но пока что мне нужны мускулы!

Плечи ныли так, что ночью не давали спать. Но Сьюзан не просила себе поблажек из-за того, что она женщина.

Когда фонтан был закончен, Барнс окинул его равнодушным взглядом.

– Для первого раза недурно, – сказал он. – Только вам надо покопаться в анатомии. Вышла фотография тела – очень аккуратная, не спорю. Но вы не строили его изнутри, от скелета наружу. Осенью, когда поедем в Париж, пошлю вас к одному своему приятелю, хирургу. Он меня учил, когда я был юнцом вроде вас. Я столько смотрел на его работу, что мог бы и сам провести серьезную операцию. Обязательно надо знать все человеческие потроха, иначе так и будете делать фотографии.

Сьюзан молча слушала. Фонтан, еще несколько минут назад казавшийся ей прекрасным, почти точно передавшим все, что она хотела выразить, теперь утратил для нее всякую ценность.

– А эту штуку продайте, – безжалостно закончил он. – Для продажи как раз подойдет.

– Мне его подписать? – смиренно спросила она.

– Нет, – проворчал он, – на продажу сойдет, а подписывать не стоит.

Так что она продала фонтан миссис Вандервельт за пятьсот долларов. И, когда он встал на свое место, в арке, образованной темно-зелеными зарослями, подумала, что он не так уж плох.

«Пусть несовершенный, а все-таки мой», – сказала она себе и в незаметном месте, на ладони протянутой руки, прорезала мелкими буковками свое имя. Если через много лет спустя она станет стыдиться этого фонтана, струя воды, льющаяся на ладонь, к тому времени сотрет ее имя без следа.

* * *

– Ничего не подписывайте, – сказал ей Барнс как-то в августе, – пока не проведете в Париже не меньше двух лет. Тогда, если я дам добро, начнете подписываться. До этого вы сами не сможете разобраться, хорошо вышло или нет. Поначалу все, что делаете, будет вам казаться прекрасным. Чтобы уметь понять, где у тебя неудача, нужно уже быть мастером.

– Я не говорила, что поеду в Париж, – тихо ответила Сьюзан. – На самом деле это невозможно.

В тот день Барнс работал над Леонардо да Винчи, своим одиннадцатым «титаном». Позировал ему какой-то человек, которого Сьюзан раньше не видела, да и не могла понять, зачем Барнсу понадобилась модель – ведь на своего натурщика он почти не смотрел.

– Делайте что хотите, – сказал он ему. – Читайте, прогуливайтесь – только мне не докучайте. Я вам плачу только за тело. Мысли ваши меня не интересуют: мысли к вашему лицу я добавлю сам.

Теперь же Барнс повернулся к Сьюзан – она сидела над листом бумаги, вырисовывая детали человеческой ноги, – и заорал:

– Да вы вообще о чем? Я своему учителю уже написал о вас. Мне нужно знать его мнение, чтобы понять, стоит ли дальше тратить на вас время. Если ваше дело – лепка, я с вами возиться не стану. Меня интересует только камень. Фонтан ваш ничего мне не говорит: слишком сладенький, такое можно и из глины слепить.

– У меня муж и ребенок, – сказала Сьюзан.

Барнс повернулся к ней спиной и минут пятнадцать яростно работал. Потом уставил на нее свою бороду и снова заорал, перекрикивая грохот собственного молотка:

– Любая дура может завести мужа и детей! Вам-то это зачем?

Он по-прежнему стоял спиной, но приостановил работу в ожидании ответа, хоть и сделал вид, что вглядывается в мрамор, прежде чем продолжить.

– Я их люблю, – спокойно и прямо ответила Сьюзан.

Барнс снова начал оглушительно колотить по камню. Больше в тот день он с ней не заговаривал. После обеда Сьюзан ушла немного пораньше.

– До свидания, – сказала она, но он не ответил.

Лето близилось к концу, и все чаще повторялся между ними этот спор. Обнаружив, что его гнева Сьюзан не боится, Барнс перестал орать: теперь он уговаривал и приводил аргументы.

– Сьюзан, сколько живу, ни разу еще я не встречал настоящего врожденного дара. А у вас он есть. Хотите или не хотите, а с этим ничего не поделаешь. От дара нельзя отказаться, нельзя выбросить. Он уже в вас. Он и есть вы. И то, что вы этого не знали, что совсем молодой выскочили замуж и завели ребенка, не значит, что теперь имеете право пренебрегать талантом, который невесть зачем подарил вам Бог.

– Может быть, я смогу передать свой дар сыну? – предположила она.

Барнс скорчил яростную гримасу, но сдержался.

– Сьюзан, послушайте меня! Согласны, что я знаю больше вашего?

– Кое в чем да.

– Да пусть только в одном – в своем ремесле? – Барнс никогда не говорил «искусство». Это слово он терпеть не мог.

– Да, – ответила она, – в этом – может быть.

– Как по мне, это единственное, в чем стоит разбираться, – отрезал он. – Мне кое-что известно о том, как это все устроено. И вот что я скажу. Не сможете вы передать это сыну. Кто передал это вам? В вашей семье был хоть один скульптор? Или хотя бы художник?

Сьюзан покачала головой и хотела ответить, но не успела – он уже гвоздил ее словами:

– Видите? Никого не было. Никто вам это не передал. Можете нарожать хоть полный дом спиногрызов, но они будут такими же, как у любой другой матери, – не лучше. Да вы даже хорошей матерью стать не сможете! Из такой женщины, как вы, не выйдет хорошая мать – вы слишком много думаете о другом.

– Я могу быть хорошей матерью, – упрямо ответила Сьюзан.

– Вы не думайте, что я совсем ничего не понимаю во всех этих детских делах, – продолжал он. – У меня вообще-то есть дети. Трое мальчишек и девчонка. Так вот, ни один из них не знает, с какой стороны браться за резец, и ни одному это не интересно.

– А их мать?

– Матери! – насмешливо поправил он. – Три разные женщины! А эти спиногрызы все на одну стать!

Сьюзан промолчала и не стала продолжать этот разговор. Что он знает о домике в конце улицы, у леса? О чувстве безопасности в объятиях Марка, о том, как радостно знать, что он любит ее, что ради нее живет? Если она поедет в Париж… но нет, не поедет, не сможет уехать, пока на высоком стульчике на кухне ее ждет чисто вымытый розовый теплый Джон.

К концу каждого дня Сьюзан знала, что не поедет в Париж. Но каждое утро, прибираясь и подметая в доме, жалела, что выручила пятьсот долларов за фонтан. И что Дэвид Барнс, зная об этих деньгах, ничего не взял с нее за мрамор. Она пыталась отдать, но он ответил сердито:

– Ни к чему мне ваши деньги. Лучше приберегите. А мне на жизнь хватает.

– Но ваши дети… – начала она, но он рявкнул:

– Черт, а они-то тут при чем?

– Вы ничего не даете на детей? – воскликнула она.

– Да они мне ни к черту не нужны.

– Но ведь они ваши! – возразила она.

– Матери нарожали, пусть сами с ними и возятся! – И он громогласно расхохотался.

Несколько секунд Сьюзан смотрела на него, не веря своим ушам, изумленная тем, как страсть к красоте уживается с такой бесчувственностью.

– А где они сейчас? – спросила она.

– Понятия не имею, – ответил он равнодушно. Но вдруг взгляд его потеплел. – Смотрите, Сьюзан! – прошептал он. – Посмотрите! – И провел пальцем вдоль скола на мраморной глыбе. – Это ведь наклон головы! Я только сейчас заметил.

Лицо его просветлело, озарилось нежностью – и, хоть секунду назад он был ей противен, теперь Сьюзан тоже наклонилась посмотреть.

– И прожилки здесь изгибаются, – прошептала она.

– Вот! – сказал он. – Вы тоже видите?

Она кивнула. Они смотрели друг на друга с полным взаимопониманием, забыв обо всем остальном.

На следующий день спор начался заново. Теперь Сьюзан не могла сказать: «У меня нет денег» – деньги лежали в банке, и Барнс об этом знал. И не могла сказать: «Я не могу тратить деньги, они нужны семье». Сьюзан никогда толком не умела лгать, так что сказала напрямик:

– Я не могу уехать, потому что этого никто не поймет – ни муж, ни мать, ни друзья. Может быть, только отец, – добавила она.

– Ну и что? Ну и что?! – заорал он, размахивая у нее перед носом здоровенными загрубелыми ручищами. – Какая вам на хрен разница, кто там что поймет или не поймет?

Он трясся от ярости – но вдруг умолк, сел, нагнулся вперед, поставив локти на колени, и заговорил мягко:

– Сьюзан, неужели для вас ничего не значит, что вы можете стать одним из величайших скульпторов в своем поколении – а может, и во всех поколениях? Хотя нет, я не о том. Сьюзан, в вас есть это глубинное желание – глубже любви и брака, глубже материнства. Желание творить так, как можете только вы, воплощать то, что видите и чувствуете. Этого никто не сможет сделать кроме вас… Или нет, погодите, я снова не о том. Дело в том, что никогда вы не сможете быть счастливы, даже как женщина, пока не удовлетворите это желание. Нет, погодите! Сейчас говорю я. И больше вас упрашивать не стану. Смотрите: я забронирую для вас билет на третье сентября. Не на том пароходе, на котором поплыву сам, – знаю я этих сплетников! Сам уеду на следующей неделе. Но перед тем, как уеду, вы мне скажете, да или нет. А сейчас не говорите ни слова!

Он поднялся и выкатился из комнаты, а она надела шляпку и пошла домой. На пороге своего дома сидела Люсиль с младенцем на коленях – уже третьим. Помедлив секунду, Сьюзан поднялась к ней. Младенец оказался мальчиком.

– Хорошо, что на этот раз мальчишка, – сказала Люсиль; в голосе ее вместе с гордостью слышалось недовольство. – Как по мне, женщинам слишком тяжело живется, чтобы еще производить на свет новых.

Сьюзан присела рядом, заулыбалась серьезному розовому личику. Подхватила младенца на руки и встала, прижав его к себе. Что такое заключено в младенческом тельце, которое прижимаешь к груди? Она замерла на несколько секунд, смущенная сильным и непонятным чувством. Затем отдала ребенка Люсиль, поцеловала ее в щеку и пошла прочь, не заметив, что Люсиль удивленно смотрит ей вслед.

В конце улицы ждал ее дом. Она знала: когда войдет на кухню, Джон радостно засмеется, а Джейн скажет: «Сегодня он был паинькой! Мэм, может, мне остаться и накрыть стол к ужину? Все уже готово». Потом придет Марк, и они сядут за стол… Сьюзан бросилась вперед и бегом взбежала на крыльцо, спеша вернуться к тем, кого любит.

* * *

Целую неделю она не приходила в мастерскую. Барнс ей не писал, да и вообще как будто этого не заметил. Сьюзан твердила себе, что счастлива дома – очень счастлива! Накануне его отъезда зашла попрощаться: Барнс был дома, работал в одиночестве. Она вошла, как обычно, через открытую дверь на террасе. Барнс стоял на коленях перед своим «титаном», освещенным ярким полуденным солнцем, и быстро, уверенно работал молотком. И когда Сьюзан его увидела, домик ее счастья сотрясся до основания.

– Ну? – спросил Барнс, подняв взгляд. Он заметил Сьюзан, когда на мрамор упала ее тень.

– Я зашла только попрощаться, – ответила Сьюзан. Она точно знала, что ему скажет.

– Значит, не едете? – спросил Барнс очень мягко. Таким голосом говорят с умирающим – или над гробом.

Она молча покачала головой. Он встал с колен, отложил свои инструменты, подошел к столу и нацарапал на клочке бумаги адрес.

– Если передумаете, – сказал он, – напишите мне сюда. Ни о чем другом не пишите. Все прочее в вашей жизни меня не интересует. – И, подобрав инструменты, снова опустился на колени перед «титаном».

Она шла домой под ярким солнцем, не понимая, день сейчас или ночь. Клочок бумаги сжимала в руке. Дойдя до дома, поднялась на чердак и спрятала его под фигуркой младенца, которую так и не закончила. Потом оглядела тихое пустое помещение. Еще более пустое, чем обычно, – и теперь ему суждено остаться пустым… Тут внизу, в прихожей, послышались шаги, а затем голос Марка:

– Сьюзан! Я сегодня рано!

Она сбежала вниз и бросилась ему на грудь.

– Марк! Марк! Марк! – повторяла снова и снова и льнула к нему.

– Да что ты, Сьюзан, милая? Что такое? – спрашивал он с испугом.

– О Марк! – воскликнула она. Рассмеялась и, отстранившись, вытерла глаза. – Не ждала тебя так рано. Кажется, никогда еще я не была так рада тебе!

– Что-то стряслось? – спросил он, все еще встревоженный.

– Нет, нет! – ответила она. – Я люблю тебя! Люблю…

Сжав друг друга в объятиях, они принялись целоваться так, как не целовались уже много месяцев. И в ту же ночь, в темноте, Сьюзан решительно повернулась к нему и сказала:

– Марк, нам пора завести второго ребенка. Я хочу второго.

– Уверена? – переспросил он, с радостью, но и с тревогой. – Ты точно уверена?

– Абсолютно, – твердо ответила она.

* * *

Она спала без снов, а когда проснулась, комната купалась в солнечном свете. Едва ушел Марк, Сьюзан погрузилась в домашние дела с наслаждением, пока ничем не омраченным. Радовалась, словно наконец утолила давний голод. Весело взбежав наверх, принялась перетряхивать матрасы и взбивать подушки. Подметала, драила полы, вытирала пыль, мыла окна, забравшись на подоконник, и волосы ее развевал осенний ветерок. Работала с радостью, наслаждаясь тем, что под ее руками все приходит в порядок, становится свежим и чистым. И все же работала лишь одной своей частью – и все время об этом помнила. В полдень услышала, как внизу открывается дверь, и сбежала в прихожую: там Джейн ввела за руку Джона, с розовыми щечками и мирными карими глазами.

– Мо-ло-ко! – сказал он. – С хе-бом!

– Сейчас будем обедать! – пообещала ему Сьюзан.

– Может, мне его покормить? – предложила Джейн. В ее блеклых глазах читалась мольба.

Но Сьюзан покачала головой.

– Сегодня я хочу сама, – ответила она.

– Тогда приду после обеда, – сказала Джейн и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Оставшись с сыном одна, Сьюзан умыла его, усадила на детский стульчик и покормила. За едой Джон, как обычно, думал о том, чем сегодня занимался.

– Я стлоил дом! – сообщил он. – Ба-а-альшой!

– Правда, милый?

Она смотрела на него с восторгом, любила его до боли. Как же он хорош! Именно такой, как ей мечталось: с глазами Марка и с ее губами. Когда Джон поел, Сьюзан отнесла его наверх, раздела и уложила в постель. Джон смотрел на нее взглядом Марка, верным и ласковым, и она слабела от любви. Но даже сейчас – и даже пламенно желая еще детей – Сьюзан ни на секунду не переставала сознавать, что часть ее во всем этом не участвует. Просто отошла в сторону и ждет.

Но она отбросила это знание и снова, будто под теплое одеяло, нырнула в избранную ею жизнь.

* * *

В конце лета Сьюзан с легким беспокойством думала, что ей будет сильно не хватать Дэвида Барнса – и его самого, и того, что получала она в его огромной мастерской, бывшей бальной зале. В ту ночь, когда она сказала Марку, что хочет ребенка, часть ее была в отчаянии. Однако теперь дни текли вполне счастливо – и без Дэвида Барнса, и без иных забот, кроме как о доме, о Марке, о ребенке.

– Этим летом от работы было совсем не продохнуть, – говорил ей Марк. – Но теперь станет поспокойнее и у нас, как раньше, появится время на разговоры. Осенью и зимой мало кто покупает дома.

Он даже не знал, что летом и ей было чем заняться без него. Зато ему снова повысили жалованье – и теперь, радуясь и гордясь собой, он опять во всех подробностях пересказывал ей все события каждого рабочего дня. Они сидели вместе за ужином или при свете лампы; он говорил, она шила и слушала – и была довольна жизнью. Да, вполне довольна. Правда, порой сквозь сияние лампы и потрескивание дров в камине пробивался вой ветра за окном; тогда Сьюзан поднимала голову и прислушивалась. Но все было хорошо. Наверху сладко спал Джон. Все в порядке, им ничего не угрожает; день идет за днем, каждый похож на предыдущий – так и будет до скончания веков. Лишь иногда, услышав вой ветра в ночи, Сьюзан вспоминала: как ни довольна она своей нынешней жизнью – на свете есть нечто большее. Даже когда они с Марком вместе поднимались наверх, рука в руке, полные неподдельной любви, – перед мысленным взором Сьюзан простирались широкие пустые дороги, на которые она пока не осмелилась ступить.

И все же почти все время она и выглядела, и даже самой себе казалась такой же, как все прочие женщины. К Рождеству поняла, что снова ждет ребенка, и этому обрадовалась. Сказала об этом Марку, и он нежно сжал ее руку.

– Порой мне кажется, что это какой-то сон, – сказал он. – Ты рожаешь мне детей! Кажется, ты могла бы делать что угодно, быть кем угодно, стоит тебе только пожелать. Ты слишком хороша для меня!

– Не говори так, – резко ответила она. – Не могу выразить, как мне неприятно, когда ты так говоришь!

– Но что же делать, если я так и чувствую?

– Даже если чувствуешь, не говори! – попросила она.

– Почему?

– Не знаю.

Но она знала. Потому, что должна ощущать Марка ровней себе. Ей нужно быть с ним на равных. Потому что, если рядом нет Марка или Джона, ей тут же становится одиноко. Порой она спрашивала себя, чувствуют ли другие женщины то же самое: любимый должен быть рядом, чтобы в любой момент, протянув руку, коснуться его, встретиться взглядом, услышать голос – а иначе мир вокруг начинает рушиться? Но о таком ведь не спросишь.

«Да и незачем об этом думать, – говорила она себе. – Что мне до других? Я такая, как есть, этого не изменишь».

Однако порой ее охватывало предчувствие: она видела себя идущей по неизведанным дорогам жизни – всегда в одиночестве. Ни Марка, ни детей, ни подруг не было рядом. Отшатнувшись от этого одинокого будущего, она с облегчением погружалась в светлое настоящее, где всегда было чем занять руки и сердце. Может быть, говорила она себе, это видение ничего и не значит. Возможно, в любой жизни будущее кажется иным, более суровым и величественным, чем хорошо известное настоящее.

Она должна быть такой же, как все, – и, разумеется, она и вправду такая же. Готовит и шьет, читает, играет на фортепиано, слушает Марка. Заботится о Джоне и уже начала рассказывать ему сказки: понимает он едва ли половину, но слушает с большим интересом. Слушает полные скорбной гордости рассказы Джейн о ее лондонском детстве, о работе судомойкой в большом поместье, хозяин которого во время войны переехал в Канаду, потому что для армии был уже стар, а женился поздно и не смог родить сына на службу Англии, так что решил эмигрировать вместе с дочерьми и со всеми слугами.

– Всех нас, прислуги, было двенадцать человек, – с каким-то горестным удовлетворением рассказывала она. – А с хозяином, мэм, чуть удар не сделался, когда его в армию не взяли. Вот так мы все и расстались с Англией. До моря доехали в конных экипажах – он считал, что на автомобилях детей возить вредно. У него, мэм, на все были свои взгляды. А потом он потерял деньги и страшно из-за этого мучился. Знаете, мэм, иногда мне жаль богатых! Ведь нам, беднякам, и терять нечего. А вот для богача обеднеть – страшное дело. Лучше уж привыкать к тому, что у тебя ничего нет, и благодарить Бога за малое.

Вглядываясь в изнуренное честное лицо Джейн, Сьюзан чувствовала себя виноватой за то, что ей дано так много.

В январе почтальон принес ей тонкий голубой конверт с парижским штемпелем.

– Это вам из-за границы, миссис Киннинг, – пояснил он.

Письмо прислал Дэвид Барнс. Даже не письмо – один вопрос, нацарапанный поперек страницы.

«На что вы тратите время?» – спрашивал он жирными черными буквами на голубом листке.

Сьюзан улыбнулась, скомкала письмо и выбросила. Родов она ждала в июне. Джон рос не по дням, а по часам. В доме все сияет, а в саду весной распустятся цветы, и все, кто проходит мимо, будут останавливаться полюбоваться садом, таким разноцветным и веселым в сравнении с мрачным лесом. Теперь, когда Сьюзан никуда не уходила из дому, к ней забегали старые подруги, устраивались на кушетке у камина; а весной – уже совсем скоро – Сьюзан сможет сидеть с ними на скамейке, которую поставил в саду Марк. Женщины болтали, сплетничали, вздыхали о том, сколько приходится работать; Сьюзан слушала, улыбалась, вставляла слово-другое. Все эти женщины, уже взрослые, казались ей девочками, которых она когда-то знала: старательно, как школьницы, они выполняли свои обязанности и по-детски радовались самым простым вещам, играм или фотографиям. Она любила их и сочувствовала, утешала в ответ на жалобы и немного стыдилась, что ей не на что пожаловаться в ответ. Зима сменилась весной, а Сьюзан все хранила свое маленькое счастье.

– Как хорошо, Сью, что ты теперь всегда дома! – как-то сказала ей Люсиль. – Прошлым летом как ни забегу, тебя никогда нет.

– Я брала уроки, – ответила Сьюзан. Она полола клумбу с анютиными глазками, а Люсиль сидела на молодой травке сложа руки.

– Так вот чем ты занималась! – воскликнула Люсиль, пристально взглянув на нее маленькими серыми глазками.

– Чем же еще? – просто ответила Сьюзан. – Летом я каждый день ездила к Дэвиду Барнсу.

– Да, это-то я знаю, – ответила Люсиль. – Надо тебе сказать, все мы тогда удивлялись. Ты хоть знаешь, какая у этого человека дурная слава?

– Ничего об этом не слышала, – ответила Сьюзан.

– Ох, боже мой! – вскричала Люсиль. – Что, даже о Вэнни Блейн не слыхала? Да все говорят, что она была его любовницей! Поэтому и от мужа ушла. Воображала, конечно, что он на ней женится. А он не женился, хоть и сделал ей ребенка. Еще бы, такого не окрутишь! У художников этих вообще все не как у людей.

– Ничего об этом не знаю, – повторила Сьюзан.

Дэвид Барнс был для нее парой рук – огромных сильных рук с ловкими и чуткими пальцами. Умом, светящимся в синих глазах под набрякшими веками. Голосом, яростным, как вой ветра в темном лесу.

В это время в калитку вошла Джейн.

– Везет тебе, что можешь себе позволить прислугу, – сказала Люсиль. – Ладно, пойду. Малыш скоро проснется. Хотелось бы и мне кого-нибудь нанять! Марк, должно быть, отлично зарабатывает!

– Джейн плачу я, – ответила Сьюзан и тут же об этом пожалела. Какая разница, кто платит Джейн? А Марку было бы неприятно, узнай кто-нибудь, что он не оплачивает все в хозяйстве.

– Долго ты так не протянешь! – уверенно предрекла Люсиль. – Вот родишь второго, сразу поймешь, что к чему. И потом, Сью, смотри не избалуй Марка! Женщины не должны зарабатывать – хватит и того, что мы рожаем!

– Я бы хотела шестерых, – с мечтательной улыбкой сказала Сьюзан. Под пальцами у нее трепетал желтый, как солнце, венец – веселый кружок анютиных глазок.

– Да ты с ума сошла! – сказала Люсиль. – У меня трое, и то передохнуть некогда… Ладно, Сью, пока!

– Пока, дорогая! – ласково ответила Сьюзан.

Снова оставшись одна, она задумалась о Люсиль. Таких Люсиль – целый город. Потолще или потоньше, старше или моложе, но все одинаковы. Почему женщины получаются такими одинаковыми? А если они не такие, то похожи на мать Марка: молчаливые, всегда одни, кажется, вовсе без подруг. Или на Мэри: юные бунтарки, вечно всем недовольные.

Ее мать – в сущности, такая же Люсиль. И все эти Люсили ведут какую-то слепую ребяческую жизнь в отрыве от реальности, мечтая о большой любви, – а усталые, замученные придирками мужья не могут понять, чего им надо…

Прошлой ночью Марк вздохнул, уткнувшись ей в плечо:

– Ты такая спокойная! Можно погрузиться в тебя, такую тихую, глубокую и теплую, и набраться сил. Ты никогда ничего не требуешь, Сью. Ты счастлива?

– Конечно! – ответила она.

Да, счастлива, ибо каждый миг своей жизни проживает так, как решила сама.

«Я ни одной секундой не могу распорядиться свободно», – сказала ей как-то Люсиль. А Сьюзан может. Все секунды – ее собственные. Вот сейчас, например, она по своему желанию погружает руки в мягкую влажную землю. А через час пойдет готовить обед – тоже потому, что сама это выбрала.

Джейн вывела Джона из дома и, поколебавшись, подошла к ней.

– Хочу кое о чем спросить вас, мэм, – сказала она.

– Да? – откликнулась Сьюзан.

– Когда родится маленький, я вам буду опять нужна каждый день?

– Вряд ли, Джейн, – мягко ответила Сьюзан. – У нас не так уж много денег, да и от работы я не бегаю.

– Просто я подумала, мэм… может, вы снова займетесь скульптурой?

– Не знаю, – помолчав, ответила Сьюзан. – Пока не могу сказать.

– Что ж, ладно, – сказала Джейн, – подожду, пока вы решите.

Наклонившись, она взяла Джона за руку, и они вместе вышли за калитку. Длинная черная юбка Джейн колыхалась вокруг тощих ног на весеннем ветру. А Сьюзан, подняв голову, вновь видела перед собой широкую пустую дорогу. Улица, дом, деревья с набухшими почками – все куда-то отступило, стало ненастоящим, словно раскрашенный задник в театре. Но в следующий миг Сьюзан решительно воткнула совок в землю. Мир вокруг снова стал реальным; ее жизнь опять принадлежала ей.

* * *

На десятый день июня Сьюзан родила дочь, которую уже решила назвать Марсией. И Марк, войдя в палату на цыпочках в скрипучих новых ботинках, увидел, что она улыбается.

– Выглядишь на миллион долларов, – прошептал он. – Скажи мне кто-нибудь, что эта женщина только что родила, я бы посмеялся!

Сьюзан откинула одеяло и показала Марку крошечную девочку, смуглую и черноволосую.

– Просто теперь я знаю, как это делается, – со смехом похвасталась она. – У меня своя техника. Так что, Марк, жди еще четверых!

– Придется мне покрутиться, чтобы их всех прокормить! – ответил он.

И долго еще сидел, вглядываясь в личико мирно спящей дочери. Сьюзан не спрашивала, о чем он думает; по правде сказать, ей было не так уж интересно. И потом, она же его знает. У Марка не бывает неожиданных мыслей. Сьюзан просто нежилась в тихом довольстве. Какой-то двойной инстинкт в ней был удовлетворен – почти удовлетворен, намного сильнее, чем во все последние месяцы. Крепенькое, здоровое тельце Марсии наполняло ее не только материнской гордостью. Прекрасное, совершенное тело, без единой неверной линии… и она – его творец. Сьюзан вздохнула, улыбнулась и погрузилась в сон.

Терпеливо ожидая, когда ее отпустят домой, она думала обо всем и ни о чем. Лежала, впитывая в себя отпечатки прошлого, застывшие в памяти, как застывает в ней летящая птица. Такая тишина наступает после творения. Дело сделано; теперь начнется что-то другое. Однажды она встанет с этой узкой белой кровати и вернется ко всему, что было, – и к тому еще неведомому, что ждет впереди. Но пока просто впитывает и ждет. Отец и мать приходили ее навестить, всегда по отдельности. Мать почти ничего не говорила. Садилась, с простодушным удовольствием брала на руки Марсию, долго о чем-то думала, а потом изрекала что-нибудь вроде:

– Не очень-то она на тебя похожа – но, знаешь, очень похожа на Мэри, когда та только родилась!

Отец, взглянув на Марсию, коротко сказал:

– По-моему, такая же, как и все прочие младенцы. Но вот для нее стихи: «На рождение Марсии». – Он откашлялся и прочитал стихотворение, а потом спросил: – Вопрос в том, что ты предпочтешь получить в подарок: стихи или двадцать долларов, которые мне за них заплатят?

– Стихи, конечно! – со смехом ответила Сьюзан.

– А лучше всего и то и другое, – сказал он. – Вот что я тебе скажу: бери все, что можешь получить, – все равно будет мало… Знаешь, Сью, вот выйду на пенсию – уеду на острова в южных морях, и плевать мне, что скажет об этом твоя мать!

Сьюзан снова рассмеялась и потянулась за стихотворением. Сколько она себя помнила, отец обещал в один прекрасный день все бросить и уехать на южные острова. Маленькую ее это беспокоило – ведь мать этому верила и всякий раз начинала причитать: «Ох, Дэнни, а я-то куда денусь?» Из-за тревоги матери пугалась и она. Но шли годы, отец никуда не уезжал, и мать его больше не слушала.

– Буду хранить как драгоценность, – сказала она.

Отец был явно польщен, но проворчал:

– Да ладно, оно же не в единственном экземпляре.

В последний день пришла Мэри, приехавшая на каникулы после первого года в колледже, и склонилась над Марсией – новая Мэри, очень взрослая, серьезная и собранная, в темно-синем костюме с белой блузкой и маленькой черной шляпкой.

– На вид здоровая, – равнодушно заметила она и, присев, демонстративно закурила сигарету. – Папа что-нибудь говорил обо мне? – поинтересовалась она, подняв брови.

Сьюзан покачала головой.

– Еще скажет, – пообещала Мэри. – Он страшно на меня злится.

– Почему?

– Потому что не хочу заканчивать колледж. Хочу работать. Колледж – это буржуазно.

Она выпустила колечко дыма, потом еще одно и еще.

– А мама что говорит? – осторожно спросила Сьюзан.

– Мама? – откликнулась Мэри. – Да что она вообще понимает! – И тонким пальчиком стряхнула пепел. – Конечно, это не значит, что я готова выйти замуж и запереться на кухне, – уточнила она. – Я хочу жить настоящей жизнью!

Сьюзан взглянула на Марсию, уютно свернувшуюся у нее на руках.

– Это тоже жизнь, – сказала она.

– Может быть, – ответила Мэри, – но такая жизнь не по мне. – Она встала, беспокойно прошлась – стройная смуглая девушка с холодным четким профилем и маленькими, крепко сжатыми алыми губами. Этот абрис, этот рисунок губ никогда не менялся. Такие же поджатые губы были у нее в детстве – и сейчас не стали ни более полными, ни более страстными. – Сьюзан, я не прошу об одолжениях, но если папа начнет что-то говорить, пожалуйста, скажи ему, что я знаю, что делаю. Хорошо?

– Если действительно знаешь… – с сомнением ответила Сьюзан.

– Кому же и знать, если не мне? – ответила Мэри. – Ладно, Сьюзан, пока. У тебя отличная малышка.

После ухода Мэри Сьюзан ощутила усталость. Как будто сам воздух от ее присутствия как-то прогорк.

День или два спустя отец, глядя на Марсию, заговорил угрюмо:

– Право, лучше бы ты родила еще одного мальчишку. С женщинами в наши дни чертовски сложно! Вот и сестра твоя туда же: сделалась какой-то радикалкой, хочет жить самостоятельно, ехать в Нью-Йорк и искать работу. Мальчишке-то можно сказать: «Ну и убирайся на все четыре стороны!» – но девочке так не скажешь, а что еще делать с Мэри, я не понимаю.

Сьюзан промолчала, не зная, что на это ответить. Ей вспомнилось вдруг, как Мэри решительно и упрямо брала на пианино одни и те же неверные ноты – и сама этого не слышала.

Так чужие жизни текли мимо нее, и во всех она отчасти участвовала, но ни одной не отдавалась целиком. Наконец поднялась с постели и вместе с Марком, с Марсией на руках, отправилась домой. Джон и Джейн встречали их у дверей. Дом ничуть не изменился за время ее отсутствия – и Сьюзан вошла в него с радостью.

Однако, едва вошла, среди всех этих знакомых дорогих вещей сердце вдруг затрепетало в груди, и под сердцем что-то шевельнулось – точь-в-точь как шевелилась Марсия до рождения, еще заключенная во чреве, но уже отдельное существо. Сьюзан не беспокоилась – нет, она была счастлива, ибо обладала натурой, созданной для счастья, способной легко отдаваться любому мимолетному впечатлению. Желтая роза, неожиданно расцветшая над крыльцом, волновала и радовала ее не меньше, чем газетное известие на прошлой неделе о том, что Дэвид Барнс получил за своего одиннадцатого «титана», Христофора Колумба, награду в пять тысяч долларов и что эту статую хочет купить у него город Нью-Йорк. В равной степени завораживало и это, и новости об экспедиции на Северный полюс, и то, что у Марсии вылез первый зуб. И все же она знала – не знанием, а инстинктом, – что способна на несравненно большее счастье, чем сейчас, что может обрести более глубокий мир, чем в этой мирной жизни, в которой никогда не была вполне всем довольна.

Что-то росло в ней, слепо и неизбежно, как дерево выпускает ветки, а ветка – листья. Счастье больше не было полным; Сьюзан чувствовала потребность расти. Как-то еще девочкой, сидя в церкви, Сьюзан слышала проповедь священника над гробом. «Кого Господь любит, того наказует, – говорил он, обращаясь к родным умершего. – Скорби посылаются нам, чтобы наставить душу и подготовить ее к чему-то большему». Но до сих пор она не ведала скорбей. Марк нежно ее любил, дети росли здоровыми и не доставляли хлопот, и ничто не омрачало ее дни. Даже Джейн говорила мрачно: «Радуйтесь жизни, пока можете, мэм. Не всегда ведь все будет идти гладко». Но такие мудрые изречения для Сьюзан ничего не значили. Никогда еще она не сталкивалась со смертью: жизнь казалась ей бесконечной, и это только радовало. Однако ее довольство напоминало землю, в которую посеяно семя и набухает там, в темноте и тишине, готовясь выйти на свет. Семя пустило росток – и Сьюзан забеспокоилась.

Ей не хватало работы. Как ни занята она была, постоянно ощущала, что в ней остается какая-то неиспользованная энергия, невыполненная задача. Сьюзан начала вглядываться во все, что видела: в дерево, качаемое ветром, Джона, строящего дом из кубиков, склоненную над кастрюлями Джейн. И снова в Джейн – когда та встречает ее у дверей, когда вздергивает голову, услышав неожиданный звук, когда вытирает руки передником. Джейн, Джейн, Джейн. У нее, кажется, вовсе нет изгибов, одни углы. Тело напоминает гранитную плиту; но этот образ не получен при рождении, а создан жизнью. В каждой черте Джейн – в безрадостно сжатых губах, стоическом подбородке, узловатых руках, худых, но сильных плечах, по-английски больших и плоских ступнях – отражается ее суть.

– Джейн! – позвала однажды Сьюзан, подойдя к дверям кухни.

Джейн вздернула голову и вытерла руки о передник.

– Да, мэм?

Джон играл в саду под летним солнышком. Марсия спала в колыбели.

– Да, мэм? – повторила Джейн.

– Джейн, чем вы заняты?

– Кастрюлями да чайником, мэм!

– Поднимитесь наверх.

Она слышала, как Джейн, топоча своими большими ногами, поднялась следом за ней на чердак. Остановилась в дверях, еще вытирая руки, глядя на Сьюзан с беспокойством.

– Постойте вот так! – попросила Сьюзан.

Она вдруг увидела самую сущность Джейн: в этой робкой, смиренной возне с кастрюлями в благополучном чужом доме, в пугливой дрожи над редкими мирными моментами среди жизни, полной тягот и бед. Даже сейчас она смотрела на Сьюзан испуганным, привычно-умоляющим взглядом – и Сьюзан, быстро размяв глину, принялась в пугающем молчании быстрыми уверенными движениями придавать ей форму этого существа. Как давно она не утоляла этого странного голода! Но руки не могли забыть дар, с которым родились. Все эти месяцы Сьюзан не пользовалась своим даром и в нем не нуждалась. Но вот он снова здесь – и стал еще сильнее оттого, что долго томился взаперти. Сьюзан работала со страшной скоростью – а Джейн молчала, только все шире раскрывала испуганные глаза. В какой-то миг Сьюзан начала бормотать страстным полушепотом: «О, это будет славой моей! Это станет сиянием славы моей!» – даже не замечая, что издает какие-то звуки.

Шло время, Джейн начинала потихоньку шевелиться; и наконец, почувствовав, что прошло уже несколько часов, Сьюзан воскликнула:

– Вы устали? Я заставила вас стоять слишком долго. Кстати, сколько сейчас времени? – Крышу уже вовсю пекло полуденное солнце, и на лице у нее выступил пот.

– Не то чтобы устала, мэм, – с беспокойством ответила Джейн, – но малышка внизу плачет, да и Джонни колотит в дверь, чтобы его впустили.

– Я их не слышала, – пристыженно сказала Сьюзан.

Теперь, прислушавшись, она ясно различила и громкий плач Марсии, и крик Джонни: «Джен! Джен! Отклой мне двель!» Но Джейн уже скрылась.

Сьюзан на мгновение прикрыла глаза. Спешить некуда. Замерла, прислушиваясь к глубокому, сильному биению сердца, затем открыла глаза и взглянула на то, что сотворила. Перед ней стояла, вытирая мокрые руки, Джейн в человеческий рост, из влажной темной глины, еще неотделанная, но воплощенная верно и точно. Джейн – и вместе с тем нечто большее. Все женщины, подобные Джейн: все, кто смиренно служит чужим очагам, убирает, готовит и шьет, довольствуясь скудным жалованьем и объедками чужого счастья. Из ее полуоткрытого рта, от запавших глаз, от всей этой поникшей, бессильной и в то же время странно стойкой фигуры до Сьюзан доносился голос. Не ясный крик, как у младенца, спрашивающего, зачем он родился. В нем не было вопроса – сама возможность вопроса давно умерла: где спрашивают, там могут и взбунтоваться, а для Джейн никакой бунт был невозможен. Нет, этот голос монотонно бормотал что-то о кастрюлях и сковородках, о том, что надо приготовить мясо, и выскоблить кухонный пол, и накормить плачущих детей – ни о чем более. Это бормотание могла прервать лишь смерть. Рано или поздно раздастся вздох, и почти немая жизнь сменится полным молчанием. Таких Джейн тысячи и тысячи; задумавшись об этом, Сьюзан подошла к окну, обратила взгляд на зеленеющий по-летнему лес. Повсюду сияло солнце, улица купалась в солнечном свете. С соседнего двора доносился скрип гамака. В доме все стихло. Джейн взяла на руки Марсию, накормила Джона. А Сьюзан все стояла у окна и плакала, содрогаясь от боли, непостижимой для нее самой, – должно быть, оплакивала Джейн.

Больше Сьюзан не просила ее позировать. Натурщица из плоти и крови ей дальше не требовалась. Она ясно понимала, что делает, – и, день за днем поднимаясь на чердак, работала увереннее, чем когда-либо раньше. Этой уверенности научили ее часы, проведенные год назад с Дэвидом Барнсом. Даже толком этого не сознавая, она научилась с силой давить большими пальцами, как делал он в тех редких случаях, когда использовал глину, научилась работать с материалом смело и жестко, безжалостно отсекая все лишнее. Впрочем, над лицом Джейн она трудилась с такой деликатностью, словно прощупывала сквозь глину ее черты. Прикрыв глаза, на ощупь извлекала из глиняной толщи костлявые скулы, щеки, подбородок. Каждый день, открывая дверь на чердак, входила в рай – а закрывая дверь, оставляла за спиной свой тайный райский сад. Лишь в эти часы она жила целиком, без изъятий. И никому не рассказывала. Как о таком расскажешь?

* * *

Однажды Сьюзан проснулась среди ночи. Во сне за веками вспыхнул невыносимо яркий свет, и, открыв глаза, она увидела в окне, прямо напротив кровати, огромную, яркую, как солнце, полную луну. Сьюзан села на постели – и услышала ясный, совсем не сонный голос Марка.

– Ты тоже проснулась, – сказал он. – Это все луна.

И чуть погодя:

– Сью, можно мне лечь с тобой?

Когда Сьюзан в чем-нибудь ему отказывала?

– Конечно, милый, – ответила она и откинулась на подушки. Сонно зевнула, но ощутила удовольствие от близости теплого тела Марка. И когда он попросил вполголоса: «Обними меня, Сью» – охотно обвила его руками, не чувствуя ни малейшего отторжения, только нежность.

Привычная к супружеским ласкам, она не была готова к тому, что Марк вдруг вздрогнул. В лунном свете было видно, как задрожали у него руки; весь он словно похолодел. Секунду полежал неподвижно, затем нежно ее поцеловал и укрыл одеялом.

– Спи, милая Сью, – сказал он ласково. – Зря я тебя побеспокоил.

Сьюзан мгновенно вынырнула из полусна.

– Но Марк, я хотела быть с тобой! – возразила она.

– Все нормально, – ответил он все тем же ласковым голосом. Встал, натянул ночную рубаху, нашарил шлепанцы. – Пожалуй, почитаю немного. Из-за этой чертовой луны не уснешь.

Сьюзан молча смотрела на него. Голос звучал бодро, но она чувствовала: что-то в муже переменилось.

– Марк, что-то не так, и ты не хочешь мне рассказать!

– Все так, – решительно ответил он. – А теперь спи. – Включил настольную лампу и начал перебирать книги на полочке у своей кровати.

– Марк, ты никогда меня не обманывал! – воскликнула Сьюзан. Теперь она окончательно проснулась и чувствовала, что, пожалуй, сегодня уже не уснет.

– Я тебя люблю, – откликнулся он, глядя в сторону.

– Ну конечно, любишь, – ответила она, – и я тебя люблю. Так что случилось?

Он взглянул на нее, и она увидела, что губы у него дрожат.

– Марк, да что с тобой?! – в ужасе воскликнула Сьюзан. Никогда она не видела, чтобы он плакал. Она вскочила, подбежала к нему, прижала его голову к своему плечу.

– Марк, Марк! – шептала она – и чувствовала, что он дрожит всем телом и напрягается, стараясь сдержать слезы. – Да что такое случилось? Пожалуйста, Марк, я не могу этого вынести!

– Ничего, – выдохнул он. – Ничего, просто… я чувствую, что ты как-то ко мне переменилась. Ты слишком хороша для меня.

На миг ей почудилось, что это она мужчина, а он женщина. Порой другие женщины рассказывали подобное о своих мужьях. Однажды во время партии в бридж у Люсиль Трина Прескотт бросила карты и разрыдалась: «Девочки, я так больше не могу! Я так несчастна! Роб ко мне переменился, я ему больше не нужна!» Все ее жалели и успокаивали, в конце концов Сьюзан отвела Трину домой, а на следующий день Люсиль, заглянув к ней все это обсудить, заметила: «Знаешь, Сью, женщины такие клуши! Посмотрела бы я на Хэла, попробуй он ко мне “перемениться”! По мне, это значит только одно – о другой бабе думает, а такого я не потерплю! Я бы его мигом выставила за дверь! Разве он не обещал, что будет мне верен?»

Сьюзан слушала молча и думала, что у них с Марком ничего подобного случиться не может. Но никогда она не слышала, чтобы мужчина, вот так уткнувшись женщине в плечо, плакал о том, что ее теряет. Такой Марк стал для нее незнакомцем: это уже не тот веселый, простой, верный товарищ, с которым она вместе шла по жизни. На миг старое видение предстало перед ней: огромная пустынная дорога, а то, что происходит сейчас, – лишь тропка, ведущая туда. Но Сьюзан не хотела менять свою жизнь! Они с Марком женаты уже четыре года, и до сих пор ей в голову не приходило, что он несчастлив. Это ее напугало.

– Присядь, мой дорогой, – сказала она очень ласково. Он послушался, цепляясь за нее, как ребенок. – А теперь давай поговорим. Я чем-то тебя обидела. И самое ужасное, что понятия не имею чем. Так расскажи мне! Я так тебя люблю!

Марк долго не хотел говорить. Должно быть, даже наедине с собой он еще не облекал в слова ответ, о котором она просила. Страдал глубоко, беззвучно, против воли, сам не понимая, почему страдает.

– Ты само совершенство, – повторял он снова и снова. – А я просто болван. Все из-за меня, ты ни при чем. Ты прекрасно ведешь хозяйство, ты идеальная мать, ты… – Он умолк, потом заговорил снова: – Ты всегда так мила и ласкова со мной. Я ведь слышу, как другие парни жалуются на жен. Хэл не осмеливается прийти домой даже на десять минут позже, чтобы Люсиль не начала выяснять, где он был. Она даже карманы ему проверяет – ищет записки от любовниц. Представляешь, ревнует даже к стенографистке из его фирмы! Я слушаю все это и говорю себе: «Слава Богу, моя жена не такая!»

Сьюзан слушала, гладя его по плечу, чувствуя, как он дрожит под тонкой тканью хлопчатобумажной пижамы.

– Ты ничего не сделала, – повторил он.

– Значит, дело не в том, что сделала, а в том, какая я?

Несколько секунд Марк молчал. Потом отстранился, прошелся по комнате, нашел и зажег свою трубку, присел на подоконник, глядя на луну.

– Может быть, – ответил он. – Может быть.

Сердце ее вздрогнуло от страха.

– Это гораздо хуже, – очень тихо сказала она. – Я могу перестать делать то, что тебя задевает, но очень сложно для меня перестать быть такой, как есть. Не понимаю даже, с чего начать. Пожалуй, я никогда не задумывалась о том, какая я. Всю жизнь я в хлопотах – и всегда так счастлива!

Марк встал, задвинул жалюзи, преградив путь лунному свету, включил свет и сел на кровать.

– Не стоило начинать этот разговор, – сказал он. – Все равно ничего толком объяснить не могу, так какой смысл? Но мне все время кажется, что ты как будто не здесь – или не вся здесь. Нет, все делаешь прекрасно, намного лучше любой другой, но…

– Перестань, Марк! – взмолилась она. – Какая разница, лучше или хуже? Важно только, счастлив ли ты со мной. Все, чего я хочу, – сделать тебя счастливым. И если это не выходит…

– Нет, конечно, ты делаешь меня счастливым! – упрямо возразил он. – Дурень я, что так выразился. Мне с тобой хорошо, уютно, ты прекрасно обо мне заботишься, ничего не оставляешь без внимания, кроме… – Он помолчал, подбирая слова, и закончил: – Может быть, кроме одного: не отдаешь мне себя целиком.

– О чем ты? – спросила она. – Когда я тебе в чем-то отказывала?

– Ты не… глупо, знаю, но у меня такое чувство, словно ты никогда не была по-настоящему моей. Видишь ли, Сью, когда мы разговариваем, я рассказываю обо всем, что со мной случилось. Все тебе рассказываю, понимаешь? Ничего не оставляю для себя. А ты мне говоришь гораздо меньше. Слушаешь – но даже и слушаешь как-то лишь одной частью себя. Как будто только часть тебя вышла за меня замуж.

Он смотрел на нее серьезно, с тревогой, изо всех сил стараясь объяснить так, чтобы она поняла.

Да, Сьюзан поняла – и впервые в жизни ей захотелось отстраниться, спрятаться от него. Кто вправе требовать, чтобы она раскрыла ему душу целиком, до донышка? Отдать все – не в ее власти. Она отдает Марку столько, сколько он способен принять.

Она уже готова была открыть рот и ответить резко: «Чтобы получить меня целиком, ты должен быть способен взять меня целиком, иначе не выйдет» – но Марк неуверенно продолжил:

– Как будто я протягиваю тебе стакан…

«И твой стакан слишком мал», – могла бы ответить она. Но Марк снова не дал ей заговорить.

– Понимаю, звучит ужасно! – воскликнул он. – Я не это хочу сказать! Просто ты слишком хороша для меня, в этом все дело. Может, стакан у меня маловат.

Сьюзан молчала. Парой слов она могла бы заставить Марка разрыдаться, дрожа от страха ее потерять. Но не станет – ведь этим нанесет себе рану еще более глубокую, чем ему. Никогда и никого Сьюзан не хотела ранить. Великий грех – ранить другого. Всю жизнь таилась, не показывала своей истинной силы, чтобы никого не задеть, не унизить, не ущемить. Возможно, стоило не прятаться хотя бы от мужа? Но она скрывалась и от него – и каким-то образом он это понял.

Сьюзан была в растерянности. Все, что он сказал, следовало бы обдумать и понять, что это для нее значит. Но сейчас на первый план вышла потребность утешить Марка, своей любовью показать, что он достаточно хорош для нее, а значит, и для самого себя. Подходит ли он ей на самом деле – не так важно; главное, чтобы у него на этот счет не было сомнений. И, отложив все тревоги, кроме этой, Сьюзан улыбнулась ему теплой, ласковой улыбкой.

– Милый мой, – сказала она твердо и ясно, – иди сюда, ко мне. Ты говоришь глупости – и сам это знаешь. Я так счастлива с тобой! Ты мой любимый, ты для меня самый лучший. Центр моей жизни.

И она привлекла его к себе на грудь. Все правда: он – центр ее жизни. Ей необходим кто-то вроде Марка – близкий, верный, надежный: опора, центральная ось, отталкиваясь от которой можно расти во всех направлениях. Марк – ее почва. В нем ее корни, темные, сильные, тесно сплетенные: и то, что цветет над поверхностью земли, зависит от корней. Сьюзан начала ласкать Марка, смеясь и поддразнивая – и он, поддавшись ее настроению, ответил на ласку. В этот тайный ночной час, залитый луной, Сьюзан закрыла все прочие двери и жила лишь в одной комнате дома своей души. На час забыла обо всем, кроме Марка, отдалась ему полностью… но лишь на час.

В конце этого часа его сморила дремота. Он лежал у нее на плече, улыбаясь с закрытыми глазами.

– Забудь все, что я тебе наговорил, милая, – сказал он. – Наверное, просто устал. В конторе сегодня был тяжелый день.

Сьюзан приподнялась на локте и взглянула на него.

– Так я тебя люблю? – спросила она.

Марк открыл глаза.

– Да, – прошептал он, кротко встретив ее взгляд. – Не знаю почему, но любишь!

– Пообещай никогда об этом не забывать!

– Обещаю, – ответил он с готовностью счастливого ребенка.

Сьюзан всмотрелась ему в лицо.

– А теперь спать, – приказала она. – Нет, не вставай! Оставайся здесь, а я перелягу к тебе.

Но он уже уснул. Сьюзан высвободила руку из-под его головы, перешла на соседнюю кровать и укрылась одеялом. Ровное дыхание Марка доносилось с ее постели, но сама она заснуть не могла. Лежала без сна, полная яростной решимости. Стремилась подчинить своей воле и сердце, и сознание, и все свое существо. Марк прав – но пусть никогда об этом не узнает.

«Я ни в чем не потерплю неудачи. Смогу быть всем: и женой, и матерью – и собой».

В последнее время она стала беззаботна, даже ленива; и причинила Марку боль, позволив заметить, что поглощена чем-то кроме него. Он наткнулся вслепую на то в ней, что не должен был обнаружить. Впредь надо быть внимательнее. Придется задуматься о том, как отдавать себя целиком, как полнее жить своей настоящей жизнью.

Но как ни твердо решила она жить здесь и сейчас, как ни хотела и ни готова была уснуть – ничего не выходило. В ее сознании беззвучно открывались двери: одна, другая. Марк безмятежно спал рядом, уверенный, что жена с ним, – а Сьюзан лежала без сна, вглядываясь себе в душу и понимая себя так, как никогда еще не понимала.

Почему ей нельзя быть такой, какой она родилась? Почему нельзя делать все и быть всем? Не так шумно и суетливо, как иные женщины, требующие себе права на свободу; в сущности, для нее речь не столько о том, что делать, сколько о том, кем быть. Одного Марка ей недостаточно, это правда. Но без него не справиться. Ничего вокруг не «достаточно» – ни детей, ни дома, ни родителей, ни города, ни красоты неба и леса, – но без всего этого она не смогла бы жить. Недостаточно даже работы. Если бы она могла жить как Дэвид Барнс – целыми днями тесать, резать, лепить, забыв обо всем на свете, – все равно в конце дня она понимала бы, что этого мало. В каком-то смысле Дэвид Барнс не лучше Люсиль Палмер: тоже живет скудной, односторонней жизнью. Красота питает его душу, но он стремится лишь к одному виду красоты, пренебрегая всеми прочими. Ему не понять, что скрыто в рождении и воспитании детей, в уборке и готовке, в выращивании цветов, в пении, в объятиях Марка. Он понимает лишь то, что можно вычленить, ухватить и воплотить в пригоршне глины или в камне. А Сьюзан… ей нужно не только созидать – ей нужно быть. В сущности, то и другое для нее неразличимо. Никем и ничем в своей жизни она не смогла бы пожертвовать – даже Люсиль, Джейн или Мэри, не говоря уж о детях или Марке. Ничем и никем.

«Какая же я алчная! – упрекала она себя под ровное дыхание спящего Марка. – Ненасытная, как адская бездна!»

Но почему бы и нет? Почему нельзя иметь все, что можешь взять? Луна скрылась; еще с час Сьюзан лежала в темноте, напряженно размышляя. Никто не может притязать на нее полностью и всегда – ни Марк, ни Дэвид Барнс, хоть они, каждый по-своему, и хотели бы заполучить ее целиком. Но ведь для каждого она может стать тем, что ему нужно, не переставая быть собой. С кем она более настоящая, Сьюзан не знала, да и не спрашивала. Никто не смеет ее ограничивать – ни обвинениями и требованиями, ни любовью. Эта вселенная, со всеми ее часами, странами, садами, небесами, детьми, музыкой, картинами, людьми, звездами – принадлежит ей. Что ее остановит? Она наполнит свою жизнь всем, чем пожелает. Станет всем, чем может стать, – а сможет все, чего захочет.

Когда комнату залил свет утреннего солнца, Сьюзан с радостью встретила наступающий день. Больше не нужно выбирать, путаясь в устарелых и смешных женских предрассудках! Захотела дом и семью – вот они, семья и дом; а теперь, когда родилась Марсия, можно заняться работой.

Пронизанная этой радостной самоуверенностью, она снова уснула, неожиданно крепко, – и проснулась лишь часа два спустя от возгласа Марка:

– Эй, малышка, собираешься весь день проспать?

Сьюзан открыла глаза. В окно било солнце. Марк был уже одет, снизу доносился аппетитный аромат бекона. Джейн – каждый день она приходила все раньше и раньше – готовила завтрак. Из детской не слышалось ни звука. Значит, Марсия получила свою утреннюю бутылочку, а Джон уже на кухне. Но ни о чем из этого Сьюзан не заговорила. Вспомнив ночной разговор с Марком, она потянулась к нему, привлекла его голову к себе на плечо.

– Забудь всю ту ерунду, что я наговорил ночью, хорошо, Сью? – пробормотал он. – Не знаю, что на меня нашло.

– Конечно! – ответила она, поцеловала его и вскочила с кровати. – На две минуты в душ, и спущусь! – крикнула она на ходу.

Сьюзан улыбалась, взгляд ее был чист и светел, как у ребенка, а когда Марк на мгновение сжал ее в объятиях, она охотно прильнула к нему. Разумеется, из «той ерунды, что он наговорил ночью» она помнила каждое слово. И знала, что ничего больше не упустит – не лишит Марка ни единой секунды счастья.

Сьюзан надела свежее голубое платье, сбежала вниз, села за стол перед кофейником и радостно улыбнулась мужу. Он обожал ее; она знала это и купалась в его любви. Пусть так и будет. А когда в столовую вбежал Джон, Сьюзан подхватила его на руки, тискала и теребила, пока он не начал задыхаться от смеха.

– Мама, мама, как здолово, когда ты такая веселая! – выдохнул он.

Что ж, значит, ради Джона она будет веселой. Сьюзан проводила Марка до дверей; вместе они вышли на садовую дорожку, там попрощались – и, держа Джона за руку, она смотрела, как муж идет по улице и скрывается за поворотом.

– Ну, – обратилась она к Джону, – чем сегодня хочешь заняться?

Он подумал и ответил веско:

– Сегодня буду лепить куличики!

– Отлично! – согласилась она. – Давай повяжу тебе фартучек и нальем воды в ведерко. Потом покажешь, что у тебя получилось!

– Холосо, – согласился он.

Теперь настал черед Марсии – нужно было искупать ее и накормить. И этому Сьюзан отдалась с радостью, каждый миг ощущая, что живет настоящей жизнью. Своей собственной.

Позаботившись обо всем в доме, Сьюзан решительно поднялась на чердак. Ее дом достаточно велик, чтобы вместить всю жизнь, – и здесь, на чердаке, тоже ее жизнь, хоть ни Марк, ни дети здесь не бывают. Сьюзан прикрыла за собой дверь и огляделась. Нет никаких причин не превращать чердак в мастерскую, где она сможет работать по-настоящему. До сих пор это было случайное место: сюда она забегала раз в несколько месяцев, на несколько часов, чтобы торопливо, втайне от всех вылепить что-нибудь пришедшее на ум. Но больше так работать не станет. Раз целиком отдает себя другим – должна целиком отдаваться и своему делу, иначе ее жизнь не будет полной. И дом не будет полон без мастерской.

Сьюзан быстро перебрала свои рабочие материалы. Стыдно сказать, до чего скудный запас! Нужно составить список всего, что ей требуется: пастельные карандаши (здесь остались лишь те, которыми рисовал Майкл и превратил их в огрызки), бумага, новые инструменты, глина нового сорта, о котором рассказывал Дэвид Барнс, – ясно ведь, что здесь она будет работать с глиной, а не с мрамором. Нужно поставить диван и мягкое кресло: сейчас здесь некуда присесть, кроме как на ящик. Коврик на пол, шторы на окно. Нужно больше света – пожалуй, стоит увеличить оконный проем… Строя планы, Сьюзан ощутила в себе неутолимый голод, которого прежде, отрицая его, почти не замечала. Теперь ей хотелось творить не только статуэтки и фонтаны. Нет, она хочет сделать что-то посерьезнее – скульптурную группу.

Правда, чердак слишком для этого тесен, как тесен и дом… Что ж, для начала она воплотит свою идею в небольшой модели. Дальше, если захочет, создаст фигуры в человеческий рост. Быть может, со временем придется съехать с чердака – построить или арендовать где-нибудь настоящую мастерскую… Думая об этом, Сьюзан ощущала в себе безграничные возможности. Она сможет сделать все, что пожелает. Почему нет?

Присев на ящик, она погрузилась в лихорадочные мечты о будущем. Что, если переехать в деревню, в какой-нибудь фермерский дом, где у детей будет достаточно места для игр, а у нее для работы? Когда они с Марком поженились, еще ни о чем таком не думали. Домик на знакомой улице, поблизости от родных и друзей, – чего еще желать? Марк и сейчас не стремился ни к чему другому… Сьюзан встала и начала ходить взад-вперед. Она вдруг поняла: в этом доме спокойно жить уже не сможет. Он для нее слишком мал. Ей нужен большой дом, пространство, в котором есть куда расти.

В тот день она нетерпеливо дожидалась возвращения Марка. С этим домом мысленно уже распрощалась – и даже еще один день, проведенный здесь, казался потерянным.

– Марк, – воскликнула она, едва его увидела, – давай переедем в деревню!

Он остановился, придерживая калитку.

– Из этого дома? – переспросил он, глядя на нее с удивлением.

– Именно! – нетерпеливо ответила она. Ну почему Марк так туго соображает? Впрочем, она целый день об этом думала, а он-то нет. – Мне нужен простор. Нужно больше места для работы, а детям…

– Ты ведь так и не оборудовала себе мастерскую на чердаке, – медленно проговорил он.

– Смысла нет, там слишком мало места, – объяснила она. – Летом, когда вернется Дэвид Барнс, я хочу сделать кое-что крупное. В человеческий рост. И потом, дети…

– Есть один старый дом с амбаром, – задумчиво сказал Марк. – Только подожди, дай мне хоть руки помыть.

Он медленно двинулся к дому; Сьюзан вдруг показалось, что он очень устал.

– Конечно, милый! – ответила она. – Я, как всегда, слишком тороплюсь.

– А я, как всегда, не могу за тобой угнаться, – пробормотал он.

Притихшая Сьюзан вошла на кухню. Она упрекала себя за то, что заговорила первой, не дождавшись даже, пока Марк войдет в дом. Надо было спокойно поужинать, а уж потом… Что ж, больше она не станет его тормошить и дергать! Марк неторопливо вошел на кухню и сел; она быстро улыбнулась ему, и глаза у него потеплели.

– Если ты в самом деле хочешь переехать, – сказал он, – есть один старый дом на склоне холма, примерно в миле к югу от города. Там рядом ручей.

– Может быть, после ужина съездим и посмотрим? – спросила Сьюзан, но тут же остановила себя. – Или нет, не будем спешить. Ты устал.

– Можно съездить, – ответил он. – Стемнеет еще не скоро.

– Я ведь и о детях думаю, – сказала она.

– Конечно, – ответил он.

– Джон теперь все время рвется поиграть в лесу, – продолжала она, – но я боюсь того ущелья.

Марк вдруг поднял взгляд.

– В самом деле, – сказал он. – Об этом я и забыл. Ладно, поедем сегодня. Но, Сью, нужно будет все обдумать. Хотя в целом, по-моему, мысль хорошая. И в любом случае ты получишь то, что хочешь.

– Пока ничего не будем решать, – согласился Сьюзан, хотя в мыслях уже рвалась прочь из этого дома.

В ясных весенних сумерках они выехали из города на юг, свернули на проселочную дорогу и, миновав рощицу, подъехали к деревенскому дому из грубо отесанного камня. Прочный и массивный, высился он на фоне вечереющего неба. В окнах не горел свет; подъехав ближе, Сьюзан увидела, что окна закрыты ставнями, а двери забиты крест-накрест. Без единого слова Марк оторвал доски и распахнул дверь; они вошли внутрь и прошлись по комнатам. Везде было пусто и чисто, если не считать слоя пыли. В каждой комнате Сьюзан останавливалась, осматривалась, прислушивалась к себе. Сможет ли она здесь жить? Ее ли это дом? Оба молчали, пока не вышли на просторное крыльцо.

– Амбар вон там, тоже каменный, – сказал Марк. Он указал направо, и, взглянув туда, Сьюзан увидела огромное здание с покатой крышей.

– Даже мне там места хватит! – сказала она, сразу ощутив, что ей нужен этот амбар. Мраморные глыбы, гранитные блоки – да, там всему найдется место!

– Мне здесь нравится, – прошептала она. – Только посмотри на холмы, на эти деревья! А колодец тут есть?

– Сегодня мы еще ничего не решаем, – остановил ее Марк.

– Нет-нет, – согласилась она. – Завтра приедем еще раз, посмотрим при дневном свете.

Домой они ехали уже в густых сумерках. Убрав машину, сели вдвоем на крыльце своего маленького домишки.

– У меня такое чувство, – помолчав, сказал Марк, – словно здесь мы еще не прожили столько, сколько следовало бы.

– Если ты не хочешь переезжать, не будем, – спокойно ответила Сьюзан.

Но сама знала: нужно переехать. Этот домик не вмещает ее целиком. Жена Марка, мать двоих детей могла бы жить в нем счастливо – но здесь не было места для Сьюзан Гейлорд. «Завтра, – подумала она, – съезжу туда одна и посмотрю сама».

На следующий день она в одиночку отправилась в большой каменный дом, который, как уже знала, станет ее домом. Долго ходила по комнатам, прикидывала, где что расположить.

– Марк, – сказала она за обедом, – мне нужен этот дом.

Он поднял на нее кроткий, преданный взгляд.

– Хорошо, Сью, – ответил он. – Как пожелаешь.

* * *

Когда переезд был окончен, даже Марк сказал, что дом отличный, намного лучше прежнего.

– Посмотри на детей! – говорила Сьюзан. – Стоило переехать только ради них!

Джон бежал через луг к ручью. Вошла Джейн с Марсией на руках; лицо Джейн сморщилось от удовольствия.

– Мэм, тут в саду на заднем дворе ежевика, – сообщила она. – Я сварю варенье!

Джейн, которую поселили в комнатке над кухней, была здесь совершенно счастлива.

– Глупо было бы таскаться туда-сюда, – заметила она, когда они переехали. – Обещаю, мэм, вы меня не увидите и не услышите!..

– А я думаю о тебе, – сказал Марк.

– Здесь я смогу работать, – просто сказала Сьюзан.

Марк промолчал.

Свои материалы и инструменты она разложила в большом пустом амбаре. Размеры этого места ее поражали. Высоко над головой виднелись заросшие паутиной стрехи. По углам стояли закрома, когда-то заполненные плодами земными. Теперь в них можно хранить плоды труда Сьюзан: эти ящики так велики, что в них без труда поместятся и большие скульптуры. Распахнув тяжелые двери, Сьюзан увидела холмы, на склоне одного холма Джона – крошечную мошку, карабкающуюся вверх, а выше – бескрайнее небо.

Посреди этой огромной новой вселенной в ней вновь поднялось прежнее неутолимое желание, взяв в руки глину, придавать ей форму и создавать новые существа. Она начала рисовать две фигуры, мужскую и женскую. Между ними поместила ребенка, а затем, подумав, положила женщине на руки младенца. Первые жители ее нового мира! Сьюзан перерисовывала их снова и снова, день за днем, изводила кипы бумаги, тратя бесконечные часы то на руку, то на рот, то на взгляд. Но женщина от нее ускользала. Наконец, недовольная собой, она отложила бумагу и карандаш и взялась за глину. Может быть, с плотным трехмерным материалом картина прояснится? Пока лепила маленькую фигурку, экспериментировала с ней, пробовала то одно движение, то другое. Если женщина получится, Сьюзан использует фигурку как модель – и, быть может, после, когда вернется Дэвид Барнс, изваяет всю семью из мрамора.

Два или три раза за те два года, что был в отъезде, Барнс присылал ей немногословные письма. А на прошлой неделе от него пришла открытка: «Буду пятого июля».

День за днем шло лето, а Сьюзан все работала, ни с кем не встречаясь, прерываясь только вечером, когда из-за поворота показывался автомобиль Марка. Тогда она откладывала работу, даже если линии теснились в мозгу и рвались воплотиться в глине. А лучше – в камне! Когда-нибудь, возможно, она перейдет только на камень. Но теперь она бросала работу, споласкивала руки и бежала к воротам встречать мужа.

– Чем занималась сегодня весь день? – всегда спрашивал он, целуя ее.

– Да ничем особенным, – всегда отвечала она.

Они шли к дому, рука в руке, и следом за мужем Сьюзан поднималась на крыльцо.

– А у меня сегодня был тот еще денек! – говорил Марк. Шел в ванную, умывался и выходил оттуда с мокрыми, торчащими в разные стороны каштановыми волосами.

– Ох уж эти дачники! – говорил он со смехом, причесываясь перед зеркалом. – Но и доход от них солидный. Знаешь, этот наш дом я мог бы продать уже раза три с начала лета.

– Мы ни за что его не продадим! – отвечала она. – Я уже и не понимаю, как мы жили в том, прежнем.

– Когда мы там жили, ничего дурного в нем не видели, – замечал Марк. – Все было нормально, пока мы думали, что это и есть наш дом.

На это Сьюзан не отвечала – лишь молча следила, как он повязывает свежий галстук. Теперь она отлично изучила Марка. Знала, как сделать его счастливым. И была уверена, что он почти все время счастлив.

* * *

Мужчина, женщина и дети были закончены. В глине женщина сдалась и послушно приняла нужные очертания. Она стояла, покорная, с ребенком на руках, чуть отвернув голову. Закончив, Сьюзан позвала из амбара:

– Джейн! Джейн!

Ей хотелось кому-то показать сделанное. Прибежала Джейн с Марсией на руках, а за ней и Джон, привлеченный радостью в голосе матери.

– Смотрите! – торжественно сказала Сьюзан, и все трое застыли перед фигурами из темной глины.

– Мэм, как вы такое сделали?! – прошептала Джейн.

А Джон робко спросил:

– Кто это?

– Просто люди, – ответила Сьюзан. – Не знаю кто. Я только их создала.

Сейчас, когда ее создания обрели отдельное бытие, она сама взирала на них почти с трепетом. Вечером, думала Сьюзан, когда приедет Марк, она непременно приведет его сюда.

В конце концов, Джейн женщина необразованная, а Джон с Марсией еще маленькие. Ей не терпелось увидеть лицо Марка, когда он взглянет на ее творение. Прятать свои скульптуры она больше не собиралась. Нет, теперь она будет всем делиться с Марком!

Всю вторую половину дня Сьюзан не отходила от своих фигур, любовалась ими, размышляла над ними, все лучше их понимала. Слышала их голоса – каждый в отдельности. Они разговаривали друг с другом, а она смотрела во все глаза, словно боялась пропустить миг, когда они шевельнутся – хоть и знала, что навеки приковала их к месту. Пожалуй, хотела бы их освободить… знать бы только как!

У ворот трижды прогудел рожок. Сьюзан вышла из амбара и побежала навстречу Марку, неторопливо входящему в сад.

– Пойдем посмотришь, что я сделала! – позвала она.

– Ты уже что-то закончила? – спросил он.

– Общий абрис готов, – ответила она.

Рука об руку они вошли в амбар. Сьюзан ничего говорить не стала.

– Хм… – сказал Марк. И потом: – Ну, знаешь ли…

Смотрел он на эту четверку точь-в-точь как Джон.

– Кто это? – спросил он.

– Просто люди, – ответила она.

Марк смотрел на них, а она ждала, что он скажет.

– Совсем не смотрят друг на друга, – произнес он наконец. – Зачем ты их так вылепила?

– Что ты имеешь в виду? – не поняла она. – Вылепила такими, как есть.

– Но они все смотрят в разные стороны, – сказал он. – Особенно женщина: посмотри на нее! Сьюзан, мне кажется, женщина должна была бы смотреть на ребенка или на мужчину.

– Марк, ты считаешь, у меня здесь ошибка? – с беспокойством спросила она. – Женщина мне долго не давалась. Я уже не знала, что с ней делать, но вдруг она словно сама встала вот в такую позу.

– Это мы? – спросил вдруг Марк.

– Нет, конечно нет, – ответила она.

– Тогда с кого ты их лепила? – снова спросил он.

Сьюзан поколебалась. Верно, чтобы вылепить женщину, она стояла нагой перед зеркалом и изучала каждую линию своего тела.

– Женщина выглядит точь-в-точь как ты, – продолжал он.

– Только тело похоже, – быстро ответила она.

– Нет, не только, – настаивал он. – Она вся, целиком, вылитая ты. И глаза у нее… с таким же поворотом головы, таким же взглядом ты смотрела на лес за нашим маленьким домиком. Иногда за столом я что-то тебе рассказывал, а ты вдруг отворачивалась и смотрела в окно, куда-то вдаль, в сторону леса… и у тебя был такой же взгляд.

– Если во всем, что я делаю, ты будешь видеть нас, – нетерпеливо сказала Сьюзан, – мне придется вообще бросить скульптуру. Я не могу каждый раз рисковать тебя обидеть.

– Да нет, я вовсе… совсем не каждый раз… – пробормотал он.

Но ее уже охватила странная горечь.

– Как ты не понимаешь, – продолжала она, – мне нужно быть свободной от страха тебя задеть, иначе я вообще не смогу работать! Нужно чувствовать себя свободной. Я не могу все время думать: «А вдруг ему не понравится?»

– Да мне нравится! – возразил Марк. – Иди ко мне, Сьюзан. – Он обнял ее за плечи. – По-моему, замечательно. Я просто благоговею перед тобой. Не понимаю, как ты это делаешь. Какое-то волшебство. Но…

– Но? – переспросила она.

Она стояла в кольце его рук, однако не прижималась к нему – и не помнила о том, что созданная ею женщина стояла точно так же, в объятиях мужчины, но отдельно.

– Но… даже не знаю, как объяснить… ты как будто от меня ускользаешь. Все то же старое чувство, не могу о нем забыть. Ты слишком хороша для меня – все к этому сводится.

Марк уронил руки, затем сунул в карманы. Теперь Сьюзан стояла одна.

– За несколько минут я могу разбить эту композицию на куски, – медленно сказала она. – И она не будет стоять между нами.

– Сьюзан! – воскликнул он с ужасом. – Зачем? Ты же много дней… много недель над ней работала!

– А разбить можно за пару минут, – повторила она.

– Не вздумай, Сью! Я никогда тебе не прощу. Я буду очень несчастен, никогда больше не буду счастлив, если ты решишь, что не имеешь права делать все что хочешь!

– Но если это тебя расстраивает…

– Обещаю тебе, ни слова больше не скажу! – прервал он.

– Даже если промолчишь, я почувствую, – ответила она, – и это чувство будет сковывать мне руки.

– Да я никогда больше… буду думать о чем-нибудь другом, – пламенно обещал он. – Сью, поцелуй меня!

Она повернулась к нему, наткнувшись на встревоженный, умоляющий взгляд. Обняла его – и он обнял ее в ответ. Марк ее боится. Но почему? Что-то в ней страшит людей, и она сама пугается, чувствуя этот страх. Сью прижалась к нему.

– Обними меня крепче! – прошептала она, и он послушно сжал ее плечи. – Крепче, – шептала она, – еще крепче!

Напряглась всем телом, прильнула к нему изо всех сил… но еще крепче он обнять не мог.

– Ладно, милый, – тихо сказала она минуту спустя, – пойдем к детям.

Марк вышел вместе с ней, она заперла дверь амбара, и оба направились к дому.

Войдя в дом, Сьюзан поднялась наверх и спрятала ключ от амбара в шкатулку в ящике письменного стола. «Никогда больше не поведу его туда», – подумала она. Пожалуй, она чувствовала боль… хотя нет, просто очень устала. Она заново расчесала волосы, надела желтое льняное платье, в котором ее темные глаза казались еще темнее. И тихо сошла вниз.

Марк сидел с трубкой на просевшем крыльце, держа на коленях Марсию; Джон устроился на ступеньке рядом, обняв руками колени – совсем как часто делал его отец – и что-то рассказывал.

– Папа, я попробовал на червей, – говорил он, – но, оказывается, не все рыбки любят червяков!

– Тогда, сынок, попробуй на мух, – предложил Марк. Голос звучал оживленно; ему было интересно с сыном. – Налови мух и насаживай их на крючок.

– М-м-м-м… – тихонько тянула себе под нос Марсия, мусоля тряпичную безрукую куклу.

Их голоса вернули Сьюзан к реальности. Да, вот эта троица и есть ее реальный мир!

– Ну что, милые мои, – выйдя на порог, окликнула она их звонким от любви голосом, – готовы ужинать?

Джон вскочил на ноги, Марсия уронила куклу. Сьюзан встретилась взглядом с Марком, и оба рассмеялись. Сейчас, вместе с детьми, они были очень близки друг к другу. Марк встал, обнял ее за плечи, и Сьюзан вдруг почувствовала: да, ее жизнь здесь. А сотворенное ею – просто холодная глина.

* * *

Дом наполнился теплом и сладким, дурманящим запахом ежевики. Сьюзан вместе с Джейн на кухне варили варенье. Дети играли снаружи, на солнышке, но Джон снова и снова забегал на кухню.

– Так вкусно пахнет! – говорил он.

– Ты прямо как шмель! – смеялась Сьюзан. Шмели с гудением бились в сетчатую дверь, привлеченные запахом угощения, до которого не могли дотянуться.

Джон замер перед стаканами с темным вареньем.

– Я бы все это съел! – воскликнул он.

– Сейчас получишь варенье, только с хлебом и с маслом, – весело ответила Сьюзан и, достав каравай домашнего хлеба, испеченного Джейн, принялась отрезать ломоть.

– И для Марсии тоже, – серьезно попросил Джон.

Сьюзан отрезала хлеб, намазала толстым слоем масла. И Джон, и Джейн смотрели на нее, и под их взглядами она снова остро ощутила реальность всего происходящего. Как будто остановилось мгновение, замерло все вокруг: просторная кухня с чистым шершавым полом и небольшими, но светлыми окнами, Джейн у плиты, с половником, с которого капал пурпурно-алый сироп, Марсия на детском стульчике, нетерпеливо ждущий Джон, она сама… Но вот она протянула Джону хлеб – и время снова пошло своей дорогой.

– Вот так, – сказала она, – кушай на здоровье.

– А можно и пчелкам дать? – спросил Джон. – Им так хочется!

Сьюзан налила немного горячего варенья в блюдце.

– Поставь на ступеньку и посмотри, что будет, – сказала она.

Джон убежал, а Сьюзан и Джейн продолжали наполнять стаканы и отставлять в сторону, чтобы дать варенью загустеть и остыть.

– Так вот, о чем это я, мэм, – заговорила Джейн, продолжая свой рассказ с того, на чем остановилась. – Муж у меня был сущее золото. Капли в рот не брал – разве только кружку пива на Четвертое июля, да и то, мэм, как сам он говорил, только чтобы мне свою независимость показать; он ведь американец был, а я англичанка. Но это, конечно, шутка была, мэм. А так был золотой человек: работал не жалея сил, ни разу на меня руку не поднял – а я всегда говорю, чего еще можно желать от мужчины?

– В самом деле, чего еще желать? – пробормотала Сьюзан.

– Многим ведь так не везет, как нам с вами повезло, мэм, – скорбно продолжала Джейн. – Мистер Киннинг такой же, верно, мэм? Не пьет, не гуляет, каждый день, как штык, на службу и со службы. По мне, лучше мужа и не найти.

– Все так, – ответила Сьюзан, – лучше не найти.

* * *

Но когда ее мир, казалось, счастливо сомкнулся в стенах дома, заперся в кольце холмов под бескрайними небесами, в один прекрасный день Сьюзан услышала рев автомобильного мотора. Она шила розовый льняной комбинезончик для Марсии, девочки с глазами темными, как у нее самой, когда раздался звонок в дверь. Послышался голос Джейн, а за ним резкий нетерпеливый возглас Дэвида Барнса:

– Да вы знаете, сколько времени я разыскивал эту чертову дыру?!

Сьюзан вскочила и отложила шитье. Тем временем Джейн, появившись в дверях, доложила:

– Мэм, там внизу какой-то господин, и он так ругается! Должно быть, важная птица!

– Сейчас спущусь, – ответила Сьюзан.

Однако вниз сошла не сразу. Подождала, пока уйдет Джейн. Затем зашла в комнату, где спала после обеда Марсия. Она уже проснулась: зевала, потягивалась и сучила пухлыми ножками. Сьюзан взяла ее на руки, надела новый комбинезончик, пригладила ее короткие темные кудряшки.

– А у нас гости! – сказала она и с Марсией на руках спустилась вниз, в гостиную, где стоял и смотрел в окно Дэвид Барнс. Он стал еще толще прежнего и в плотном твидовом костюме казался совсем квадратным.

– Я заставила вас ждать, – приветливо сказала Сьюзан, – потому что хотела показать Марсию. Она родилась уже без вас.

Барнс развернулся. В руках он сжимал короткую тяжелую трость. Из кармана торчала кепка; Барнс нетерпеливым жестом засунул ее поглубже.

– И это все, что вы сделали? – требовательно спросил он.

– А разве этого мало? – ответила Сьюзан, смерив его сияющим и твердым взглядом.

Она села, усадив Марсию к себе на колени; Барнс подошел и навис над ней. Он изменился, подумала Сьюзан. Постарел.

– Вы без меня вообще работали? – все так же резко спросил он.

Сьюзан не ответила. Марсия завозилась у нее на коленях – хотела слезть вниз, а когда Сьюзан спустила ее на пол, закричала:

– Дженни!

– Отпустите ее, – сказал Барнс. – Видите же, она с вами не хочет. Кто такая Дженни?

– Помогает нам по хозяйству, – объяснила Сьюзан.

– Ребенок служанку предпочитает родной матери, – заметил Барнс. – Никудышная из вас мать. Я же говорил, что так и будет.

– Неправда! – тихим низким голосом проговорила Сьюзан.

– Так что вы сделали? – не отставал он. – Если вообще чем-то занимались.

– Да, кое-что у меня есть, – ответила она.

– Ну так показывайте, – проворчал он.

Сьюзан ничего больше не оставалось. Несколькими словами Барнс лишил ее всего. Дом, Марк, дети – все ушло: осталась только эта коротенькая яростная фигурка, этот голос, гневный взгляд, требующий, чтобы она показала свои силы. Так что она встала, поднялась наверх, достала ключ, спрятанный в шкатулку несколько недель назад, и без единого слова пошла в амбар, куда не входила с тех пор, как стояла там вместе с Марком.

Много раз Марк спрашивал: «Сью, а ты не хочешь еще поработать над теми фигурами?» – и каждый раз она отвечала: «Да нет, милый. Сейчас хочу побыть с тобой и с детьми». А однажды в глубокой тишине деревенской ночи сказала ему: «Солнце мое, Марсии уже скоро два. Давай заведем еще одного!» Но он ответил: «Нет, пока не стоит. Я хочу, чтобы ты была абсолютно уверена».

– По-моему, я вполне уверена, – пробормотала Сьюзан. Она лежала головой на плече у Марка – живого, теплого, из плоти и крови. Надежного.

– Не надо, – повторил он. – Пока не стоит.

Сьюзан отворила громадную тяжелую дверь; Дэвид Барнс вошел внутрь, сразу, словно к источнику света, повернулся к фигурам и замер перед ними. Сьюзан ждала у него за спиной. Влажная глина медленно сохла под большим покрывалом; и теперь, когда Сьюзан сдернула покрывало, фигуры стояли, уже почти высохшие, серебристо блестя в солнечных лучах.

Барнс смотрел, не говоря ни слова. Молчание длилось довольно долго, но Сьюзан ждала. Над их головами шуршали и хлопали крыльями голуби, гнездящиеся под стрехами. Несколько перьев мягко спланировали из-под крыши вниз.

– Анатомию так и не знаете, – проворчал он наконец. – Чертовски хорошо, чертовски – вы просто не заслужили такого счастья! Но скелеты у них неправильные. Вам нужно изучить скелет и мышцы. Вот что: я с вами нянчиться больше не собираюсь. Есть у меня один товарищ в Нью-Йорке, будете ездить к нему три раза в неделю и работать на него. Он ничем, кроме анатомии, не занимается.

«Я не могу…» – едва не вырвалось у Сьюзан, но она остановила себя.

– Как вы это поняли? – спросила она вместо этого. – Я скопировала собственное тело.

– Оно и видно, что скопировали! – взревел он. – Так вот, хватит уже копировать! Скульптор творит человека как Бог – строит изнутри, от скелета наружу!

– Может быть, мне лучше ограничиться созданием детей? – заметила Сьюзан, хотя сразу поняла, о чем он.

Барнс ее не услышал.

– Единственная выгода от того, что вы женщина, – продолжал он, – в том, что, пока работаете, вас может кормить и одевать кто-то другой. Мне, чтобы прокормиться, приходилось делать всякую халтуру на продажу.

– Вы меня не понимаете! – горячо ответила она. – Я не такая, как вы… я такой человек… такая женщина, которая хочет…

– Один раз пришлось даже ломать комедию с одной бабой, – говорил Барнс, не слушая ее. – Я тогда был беден, как церковная мышь, и хотел только одного – спокойно работать; вот и пришлось побегать за одной дамочкой и уговорить ее сбежать со мной от мужа. Я уж думал, никогда от нее не избавлюсь! Много лет мне понадобилось, чтобы понять, как понимаю сейчас: никто не важен, ничто не важно, кроме работы. Господи, хоть бы кто-нибудь в свое время взял меня за шкирку и вколотил в голову то, что я вам сейчас говорю! Нас – таких, как мы с вами, – очень мало. Но именно мы вращаем землю. Все остальные могут только стоять и смотреть на то, что мы создаем. И для таких, как мы, ничто не имеет значения, кроме нашей работы.

Он выдернул Сьюзан из привычного мира, и теперь она стояла перед ним, трепеща, словно бестелесное пламя свечи.

– Мне их разбить и начать все сначала, когда буду знать анатомию? – спросила она.

– Нет-нет! – нетерпеливо ответил он. – Фигуры хороши. Можно бы и лучше, но и так неплохо. Достаточно хороши, чтобы их закончить.

– Я думала изваять их в мраморе, – добавила она.

– Не стоит, – ответил он. – Мрамор оставьте для того, что будет безупречным. Я позволил вам сделать тот фонтан, только чтобы посмотреть, как вы с ним управитесь. И вот что скажу: в один прекрасный день вы отложите глину и никогда больше к ней не прикоснетесь. Вы созданы, чтобы тесать и резать, а не лепить. Но эту группу лучше отлить из бронзы – я вам пришлю адрес мастерской. И вот что еще: ее стоит отправить на конкурс. Знаю одного человека, который ищет скульптурную группу для больницы своего отца: это ему подойдет. Я с ним свяжусь.

Он обошел композицию кругом, где-то присвистывал, где-то кивал массивной головой.

– Да, на этот раз у вас вышло кое-что любопытное, – сказал он наконец. – Поначалу была просто фотография, но дальше вы забылись, и кое-что у вас получилось. Женщина просто отличная, особенно то, куда смотрит: очень правильно сделали, что смотрит она не на мужчину и не на ребенка. Господи, а ведь большинство людей сказали бы: почему она не смотрит на ребенка? Вот ослы!

Барнс натянул на уши потрепанную кепку.

– Будьте готовы во вторник начать заниматься скелетом, – сказал он, и через минуту Сьюзан услышала рев мотора и скрежет колес по гравию.

* * *

В тот же вечер она сказала Марку как бы невзначай:

– Сегодня заезжал Дэвид Барнс посмотреть на мои фигуры.

Они сидели рядышком на широком покосившемся крыльце. Вечер был таким же, как все прочие вечера, и Сьюзан это радовало. Пусть бы все так и оставалось!

– И что сказал? – спросил Марк доброжелательно, но с прохладцей.

Сьюзан придвинулась ближе, обвила его руку своей.

– Сказал, что работа очень хороша, но я еще слишком мало знаю. Мне не хватает знания основ.

– Много он понимает! – воскликнул Марк. – Фигуры у тебя замечательные! Давай пойдем взглянем на них еще раз.

– Он говорит, что я копирую тела, а не создаю.

– Да о чем это вообще? – проворчал Марк.

– И хочет, чтобы во вторник я поехала в Нью-Йорк и начала там заниматься анатомией. Ты не возражаешь? К твоему возвращению я всегда буду дома.

В сумерках она слышала, как Марк попыхивает своей трубкой. Наконец он ответил:

– Ты же знаешь, я хочу, чтобы ты делала все, что пожелаешь. Но хотелось бы быть уверенным, что этот парень в своем деле разбирается.

– Я буду уезжать только дважды в неделю, а Джейн прекрасно справляется с детьми, – сказала Сьюзан.

Марк не отвечал. Но она сказала то, что должна была сказать. Подождав немного, она встала, села к нему на колени и свернулась в клубок, а он обнял ее – и еще долго они сидели в молчании.

– Какая же ты сладкая! – прошептал он. – Такая сладкая… когда захочешь.

* * *

Во вторник, едва Марк уехал на работу, Сьюзан поднялась наверх и сняла утреннее платье в цветочек. Марк забыл, что сегодня вторник, а Сьюзан не стала об этом напоминать. Он поцеловал ее и сказал, как обычно:

– Ровно десять часов, и снова буду дома!

– А мы все будем ждать тебя у ворот, – ответила Сьюзан.

И Джон добавил:

– Хорошо, что Марсия уже немножко ходит, – она тоже сама выйдет тебя встречать!

Вместе они дошли по гаревой дорожке до ворот и помахали Марку на прощание. А потом Сьюзан быстро повернулась к сыну:

– Джон, сегодня маме надо на некоторое время уехать, так что тебе придется помогать Джейн с Марсией.

– Куда ты едешь? – спросил он.

– В Нью-Йорк, – ответила она.

– А зачем? – спросил он.

– Работать.

– Ты будешь каждый день ездить на работу, как папа? – с тревогой спросил Джон.

– Нет-нет, только иногда, – ответила Сьюзан и с тем оставила детей во дворе, под ярким солнышком, в недоумении от непонятного поведения мамы. Но не ехать она не могла.

До железнодорожной станции в южной части города было всего около мили. Марк мог бы ее отвезти, но Сьюзан не хотела, чтобы это утро чем-то отличалось от всех остальных. Она дойдет пешком.

* * *

Она сможет все… Да, и даже это! Хотя, войдя в сверкающую чистотой комнату без единого окна и бросив взгляд на очертания тела под простыней, на миг подумала, что это уж слишком.

«Я смогу, – сказала она себе. – У меня все получится».

Навстречу вышел мужчина с приятным лицом и тихим голосом.

– Мисс Гейлорд? – сказал он. – Меня зовут Крейтон. Мой друг Дэвид Барнс говорил мне о вас.

Сьюзан пожала его тонкую чистую руку.

– Пройдемте, пожалуйста, сюда. – Она последовала за ним в соседнюю комнатку. – Теперь прошу вас снять шляпу и надеть вот это… да, и перчатки. В нашей работе очень важно не порезаться.

Сьюзан повиновалась. Сердце отчаянно колотилось. Крейтон бросил на нее острый взгляд.

– Вы первый раз в морге?

– Я никогда еще не видела мертвецов, – ответила она и сама устыдилась своего дрожащего голоса. Прочистив горло, Сьюзан заговорила громче: – Я скульптор, и мистер Барнс считает, что мне нужно лучше знать анатомию.

– Боже мой! – мягко сказал Крейтон. – Как похоже на Дэйва: взять девушку вроде вас и отправить прямиком сюда! Почему бы вам не начать с лекций по анатомии или еще с чего-нибудь… полегче?

– Я справлюсь, – твердо ответила Сьюзан.

– Что ж, – сказал он с сомнением, – если почувствуете слабость или головокружение…

– Не почувствую, – ответила она.

Когда Крейтон откинул простыню, Сьюзан порадовалась тому, что это недвижное тело хотя бы красиво. Будь оно старым или уродливым… но нет, перед ней лежал красивый молодой мужчина.

– Отчего он умер? – спросила она шепотом.

– Какое-то непонятное мозговое страдание, – ответил Крейтон.

– А его семья? Они не против?

– Он подкидыш. И был нездоров с самого рождения. Всю жизнь провел в казенном заведении, под опекой государства. Хотя бы теперь от его мозга будет какая-то польза.

«Так и есть», – поняла Сью, вглядевшись в гладкое пустое лицо мертвеца.

– Сейчас он выглядит нормальным, – заметил Крейтон. – Но я дважды видел его живым, в то время лицо у него было постоянно искажено.

– От боли?

– Кто знает? – ответил Крейтон. – Говорить-то он не умел… Что ж, теперь я займусь своим делом, а вы смотрите внимательно.

И сделал, быстро и аккуратно, первый разрез.

– Крови нет! – изумленно воскликнула Сьюзан.

– Да, тело уже подготовлено к вскрытию, – ответил он. – Смотрите, вот учебник. А у меня, так сказать, к нему иллюстрация. Советую вам начать так. Читаете страницу, потом сюда, потом продолжаете. Можете задавать любые вопросы. Но я буду заниматься своим делом. Уверены, что с вами все хорошо?

– Уверена, – ответила она.

Сьюзан села и начала читать – медленно, заставив себя сосредоточиться на тексте. Внимательно дочитала до конца. Потом встала на ноги, взяла тонкий острый нож, хрупкий на вид, но прочный… Хорошо, что кровь не течет, думала она. Тело как глина. И на ощупь такое же. Всякая плоть – глина. А к холодной глине прикасаться не страшно. Глина не знает ни боли, ни страдания… Какая тонкая кожа! Как она расходится при разрезе, обнажая плоть! Как сплетены друг с другом мускулы, как прикреплены к костям, что за удивительный механизм приводит их в движение! И тончайшие нити нервов, и изящное кружево артерий и вен…

– Может, на сегодня хватит с вас? – спросил наконец Крейтон. – Мне пора закрывать анатомичку.

Сьюзан подняла на него затуманенный взгляд.

– Я даже не представляла себе, как устроен человеческий локоть! – ответила она. – А теперь знаю.

* * *

Ночью, пока Марк спал, Сьюзан лежала без сна. Не могла уснуть. «Нужно выяснить, как все устроено, прежде чем снова пробовать лепить человека», – думала она. Не в силах заснуть, встала, вышла из дома босиком, остановилась посреди росистого луга. Луны не было; над головой висели огромные сияющие звезды. Под ногами стелилась мокрая трава. Сьюзан стояла в тишине, впитывая в себя ночь.

«Мне предстоит заглянуть в самое сердце творения», – думала она. И не боялась.

* * *

О том, чему училась, Сьюзан никак не могла рассказывать Марку. Но теперь она дважды в неделю ездила в Нью-Йорк. И он настоял на том, чтобы утром отвозить ее на станцию, а вечером встречать.

– Нельзя же ходить на такое расстояние пешком под палящим солнцем! – заботливо говорил он. Раз или два спросил: – Сью, а что ты там делаешь?

Она отвечала просто:

– Учу анатомию.

Один раз попробовал пойти дальше:

– А как?

– Ну просто изучаю, как работают мышцы и кости, – ответила она.

– Должно быть, скучное занятие, – заметил Марк, но тут Сьюзан воскликнула:

– Ой, смотри, там у ручья голубая цапля!

В самом деле, раз или два в году голубые цапли, летящие на север или на юг, устраивали привал на этом берегу. Одна из них отдыхала здесь сегодня утром. Марк – он обожал птиц – остановил машину, и вместе они следили за тем, с какой тяжеловесной грацией это создание погружает клюв в проточную воду, затем расправляет крылья, отрывается от земли и поднимается все выше и выше в небеса.

«Можно подумать, сам Бог мне ее послал!» – сказала себе Сьюзан и улыбнулась. Она не представляла, как объяснить Марку восторг и трепет, охватывавший ее день за днем от понимания, как устроен изгиб бедра или дуга стопы, как работает чудный механизм кисти.

– Крейтон говорит, вам следовало бы заняться наукой, – сказал ей Дэвид Барнс как-то в конце лета, заглянув к ним в анатомичку.

– У вас удивительно уверенная рука, мисс Гейлорд, – с улыбкой сказал Крейтон.

– И холодное сердце, – проворчал Дэвид Барнс. – Слава тебе, Господи, у нее славное холодное сердце! Спорить могу, Крейтон, она ни разу не пыталась с тобой заигрывать!

Бледное лицо Крейтона окрасилось ярким румянцем, и Сьюзан улыбнулась. Эти двое ничего о ней не знают, думала она. Точнее, знают лишь часть ее – а другую часть знает Марк. Но никто не ведает ее целиком.

– Этой девушке суждено стать великим скульптором, – сказал Дэвид Барнс, положил ей на плечо сильную и чуткую руку. – Так что нечего ей тратить время на науку. Сьюзан, когда вы здесь заканчиваете? Лету уже конец. Я возвращаюсь в Париж, и вы поедете со мной.

– Нет, – ответила она.

– Еще не заканчиваете?

– Не поеду в Париж, – уточнила она.

– Да почему нет, черт возьми?

– Потому что не могу бросить Марка и детей.

Крейтон смотрел на нее с глубочайшим изумлением.

– Да, представь себе, она замужем! – горько сообщил Барнс. – Вот посмотри: стоит она перед тобой, наделенная высочайшим даром, доступным человеку, – и что она с собой сделала? Выскочила замуж, привязала себя к какому-то… кто он там, агент по недвижимости? Да еще и детей от него нарожала! Ей придется все это бросить, только она об этом еще не знает. Но Бог ей укажет путь!

Крейтон молчал. Он был занят: перемывал свои деликатные инструменты, осматривал лезвия в поисках повреждений, тщательно вытирал.

– Как вы не понимаете? – горячо заговорила Сьюзан. – Мне нужно все! Если бы я не вышла за Марка и не имела детей, часть меня осталась бы мертвой. Я работала бы только одной частью себя, и получалось бы гораздо хуже!

– Чтобы узнать, на что похожа тюрьма, не нужно туда отправляться на всю жизнь, – парировал Дэвид Барнс. – Пары дней достаточно.

Сьюзан промолчала. Есть вещи, которые она не могла объяснить Дэвиду Барнсу – так же, как многого не могла объяснить Марку. Всего никто не поймет… Однако в тот вечер, убирая инструменты, она вдруг поняла, что закончила с анатомией. Узнала все, что хотела знать. И готова идти дальше.

– Прощайте, мистер Крейтон, – попрощалась она, когда ушел Дэвид Барнс. – Я больше не приду.

– Не придете? – быстро перепросил он. Потом улыбнулся немного грустной улыбкой. – Что ж, мисс Гейлорд, очень рад был иметь с вами дело. Когда-нибудь, когда прославитесь и где-нибудь вам поставят памятник, буду проходить мимо него и думать: «Я тоже немного помог».

– Вы в самом деле очень мне помогли! – тепло ответила Сьюзан.

Она работала с ним рядом все лето и хорошо его узнала, но Крейтон так ее и не узнал.

– Очень рад был с вами познакомиться, – повторил он, вытирая руки полотенцем. – Мне, конечно, и в голову не приходило… то есть хочу сказать, я никогда не встречал замужнюю женщину, которая интересовалась бы чем-то другим. Но вы, должно быть, не такая, как все.

Эти знакомые слова пробудили в ней долгое эхо. Маленькой девочкой с хвостиками Сьюзан порой слышала, как кто-нибудь говорит ее матери: «Сьюзан не такая, как другие, верно?» А мать отвечает: «Порой я и сама ее не понимаю». Слыша такое, Сьюзан уходила в какой-нибудь укромный уголок и плакала, сама не понимая почему – должно быть, из-за того, что она совсем одна.

– Спасибо вам, – сказала Сьюзан, протянув руку Крейтону. – Вы были ко мне очень добры.

– Да не за что, – пробормотал он.

На секунду Сьюзан задержала руку в его сухой и чистой ладони, взглянула в печальные, словно навеки удивленные глаза. Поколебавшись, Крейтон сказал:

– Вы, должно быть, думаете, что у меня не слишком-то творческая работа? Только и делаю, что разбираю людей на запчасти. Но это необходимо, чтобы другие могли двигаться вперед. Стараюсь об этом не забывать. Я закладываю фундамент, на котором другие строят.

– Верно, – ответила Сьюзан.

И, выйдя, мягко прикрыла за собой дверь.

«Я тоже заложила фундамент, – думала она. – Теперь пора строить».

* * *

Дэвид Барнс сидел на пороге, колотил своей тростью по старым ступеням и страшно орал на Сьюзан:

– Вы должны посмотреть, как работают настоящие мастера! Пока вы не видели никого, кроме меня!

– К чему мне на кого-то смотреть? – хладнокровно прервала она. – Мне нужно выработать свой стиль. И потом, я хочу творить как американка, а не подражать французам.

– Боже правый, да вы в нашем деле понимаете не больше вон тех коров! – И он указал тростью на дальний склон холма. – Здесь о вас никто не слышал. И не услышит, пока не назоветесь ученицей кого-нибудь известного!

– Что ж, – примирительно ответила Сьюзан, – по-моему, вы вполне достаточно известны.

– Но вам нужно в Париж! – взревел он. – Вы не поймете, что такое искусство, пока не побываете в Париже!

Сьюзан молчала. По тропинке вприпрыжку бежала к ней Марсия, а за ней шагала Джейн. Один раз Марсия упала, полежала немного, размышляя, не зареветь ли, но решила не реветь. Поднялась на ноги, отряхнула ладошки и принялась карабкаться по ступеням. Дэвид Барнс и Сьюзан молча смотрели, как она добралась до верхней ступеньки и с сияющей улыбкой повернулась к матери. А та раскрыла ей объятия, усадила к себе на колени и бросила на Барнса гордый взгляд.

– Погодите, пока они вырастут, – сказал он резко. – Погодите, пока уйдут от вас – а они вас бросят, как только смогут, потому что все люди эгоисты. И останетесь вы ни с чем. Но будет уже поздно.

– Вы никак не можете понять, – ответила Сьюзан, – что я ни от чего не отказываюсь. У меня будет все, вот увидите!

– Невозможно иметь все, – ответил Дэвид Барнс. Теперь он говорил очень мягко; никогда Сьюзан не слышала у него такого голоса. – Вы пока не понимаете, дорогая моя. Но в жизни всегда приходится выбирать. Не бывает так, чтобы хватило времени на все. – Он поднялся, тяжело опираясь на трость. – И все-таки настанет день, когда мы с вами встретимся в Париже! Не сомневайтесь!

– Может быть, – с улыбкой ответила Сьюзан. – Я ведь сказала, что у меня будет все. «Все» – возможно, это и Париж.

– Не будет у вас всего, – безжалостно ответил он. – Поедете в Париж – значит, лишитесь всего этого. Нет, не спорьте со мной, подождите – сами увидите! Я никогда не ошибаюсь.

Сьюзан рассмеялась, а Барнс сошел с крыльца и вразвалку вышел из ворот на дорогу.

Сьюзан следила взглядом за его одинокой фигурой. Барнс скрылся, и она села, качая на коленях Марсию. Скоро вернется Джон – он удит рыбу у ручья, и из-за поворота появится автомобиль Марка. Солнце клонилось к горизонту, в воздухе уже чувствовалась осенняя прохлада. Как быстро растет Марсия! Ей скоро два. Пора задуматься о следующем ребенке. Но хочет ли она прямо сейчас еще одного? В этом Сьюзан не была уверена. Пожалуй, стоит сперва применить на деле ее новые знания. И вообще, она уже давно ничего не лепила. А с детьми спешить некуда. Она молода, ей хватит времени на все.

Ворота открылись, и вошел Марк. Заслышав его шаги, Сьюзан насторожилась. Ритм его походки был знаком ей, как ритм собственного сердца, – и сейчас он изменился. Марк словно бы подволакивал ноги.

– Марк! – позвала она. Встала и спустила с колен Марсию.

– Да, Сью! – откликнулся он.

И голос звучал устало. Но к вечеру Марк часто устает. На вид он высокий и крепкий, но энергии в нем не так уж много. Он лишен той способности трудиться без устали, которую Сьюзан знала в себе.

– Что-то не так? – спросила она.

Марк подошел ближе; теперь Сьюзан видела, что и улыбка у него какая-то вялая.

– Все хорошо, моя милая. – Он наклонился, чтобы взять Марсию, тяжело поднялся по ступенькам с ней на руках и сел. – Думал, когда лето кончится, буду меньше уставать. Но, похоже, нет, устаю так же, – пожаловался он.

Сьюзан взглянула в его бледное лицо, в утомленные, обведенные темными кругами глаза.

– Пойду-ка сварю сытный суп, чтобы ты хорошенько подкрепился! – объявила она и поспешила в дом, забыв обо всем, кроме Марка.

* * *

– Сью, со мной все в порядке! – сказал он утром, за завтраком. – Право, все хорошо. Просто лето в этом году слишком жаркое.

Сьюзан едва не откликнулась: «Правда? Я не заметила», но промолчала.

– Уверен, что с тобой все нормально? – переспросила она.

Марк улыбнулся и кивнул; и знакомое выражение тихой верности в его синих глазах, в неприметном лице с крупными чертами вдруг тронуло ее до самого сердца. Сьюзан потянулась к нему.

– Люблю тебя больше всего на свете! – серьезно сказала она.

– Правда, сердце мое? – просто спросил он, и она увидела, что на глазах у него блестят слезы.

Она встала и подошла к нему.

– Что такое, милый? – негромко воскликнула она и прижала его голову к своей груди.

– Все хорошо, – пробормотал он. – Просто устал. Не надо, не будем пугать детей.

В самом деле, Джон и Марсия смотрели на них большими удивленными глазами. Сьюзан вернулась на свое место.

– Тебе нужен отпуск, – твердо сказала она.

Но Марк не успел ответить; вошла Джейн и протянула ему конверт.

– Телеграмма, сэр! – объявила она с ужасом в голосе. – Неужто кто-то умер?

– От кого бы это? – спросила вслух Сьюзан.

Марк разорвал конверт.

– Что это такое? – сказал он. – Сью, это тебе. От Барнса.

Сьюзан быстро взяла телеграмму и прочла:

«УРА СЬЮЗАН ГЕЙЛОРД ТЧК ВАША ГРУППА ПОЛУЧИЛА ПЕРВЫЙ ПРИЗ НА КОНКУРСЕ ХАЛФРЕД-МИД ТЧК ВСТРЕТИМСЯ ЗАВТРА В ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ В НЬЮ-ЙОРКЕ ЗПТ В ИХ ОФИСЕ ТЧК РАДИ ВАС ОТЛОЖИЛ ОТПЛЫТИЕ ТЧК БАРНС».

У нее перехватило дыхание.

– Я и представить не могла… нет-нет, я, конечно, не поеду…

– Разумеется, поедешь! – воскликнул Марк. – Одевайся, скорее! А я один раз за всю жизнь приду в контору попозже.

– У меня сердце будет не на месте, все время буду помнить, что ты нездоров, – упрямо ответила она.

– Говорю тебе, со мной все хорошо! – вскричал он. – Вот что: вернешься ранним поездом, и я тебя встречу. Ради этого пораньше уйду с работы. А буду плохо себя чувствовать – просто уйду домой и лягу в постель.

– Обещаешь?

– Обещаю! – весело ответил он, и Сьюзан бросилась наверх.

– Выглядишь ты вполне здоровым, – сказала она ему уже из окна поезда. – Марк, если бы ты плохо выглядел, я бы не поехала.

– Да все со мной хорошо! – ответил он, подняв на нее глаза. – А ты, Сью, выглядишь чудесно – как всегда.

Она улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй, а потом добавила:

– Возиться с детьми тебе не придется. Мы с Джейн распланировали весь день.

– Ты идеальная мать, – сказал Марк. Его глаза сияли обожанием. Поезд тронулся. – Забудь о нас хоть ненадолго! – добавил он. – Развлекайся, дорогая!

Сьюзан махала ему, пока поезд не повернул за холм и его долговязая фигура не скрылась из виду.

Теперь в самом деле можно было ненадолго о них всех забыть. Забыть умом – но не сердцем. Сьюзан сидела у окна, глядя на проносящиеся мимо пейзажи. Мысль ее нетерпеливо летела вперед, за холмы. Скоро начнутся пригороды, потом покажутся плоские крыши Джерси и небоскребы центральных улиц. Ненадолго Сьюзан задумалась о небоскребах. Что, если установить перед ними скульптурные группы – фигуры рабочих, которые их строили? Она прикинула в уме соотношение размеров человека и исполинской башни. Разумеется, фигуры должны быть больше человеческого роста, иначе на фоне небоскреба, в его огромной тени будут выглядеть мелкими, как букашки. Словно раздавленными тем, что сами создали… Ничего не решив, она отложила эту идею в дальний ящик сознания. Сейчас ей хотелось изваять не группу, а отдельную человеческую фигуру, полную неукротимой жизни: показать энергию, струящуюся сквозь мышцы и кости, сквозь сосуды и нервы. Дэвид Барнс был прав. Знания, которые он почти навязал ей, драгоценны: в них источник творчества. Сьюзан улыбнулась, вспомнив, как Крейтон все лето не мог понять, чем она занимается. Но мужчины всех женщин судят по своим женам – а жена Крейтона, если она у него есть, должно быть, какая-то робкая мышка, занятая домом и кухней, которая терпеть не может его работу. Сьюзан прямо слышала, как она чопорно говорит: «Мой муж – ученый». А про себя добавляет: «Режет мертвые тела… ох, нет, даже думать об этом не могу!» На миг Сьюзан увидела ее как живую и тихо рассмеялась.

Поезд начал пересекать улицы, в окно поплыл кислый болотный запашок. Вдалеке, на фоне безоблачного неба, серебристо сверкали небоскребы. Сьюзан глубоко вздохнула и сцепила руки. «Хорошо, что я не стала слишком наряжаться», – подумала она.

* * *

Все время, пока такси пробивалось через уличные пробки, у Сьюзан отчаянно колотилось сердце. Она сидела спокойная и собранная, а сердце тяжело билось внутри. Сама она совсем не волновалась – только сердце не находило себе места. И когда вошла в тихую приемную, устланную толстым пушистым ковром, оно подскочило к горлу и едва ее не задушило.

– Ваше имя? – лениво поинтересовался голос из-за конторки.

– Сьюзан Гейлорд, – ответила она.

Над конторкой выросла белокурая голова. Девушка изумленно уставилась на Сьюзан.

– Так это вы? – воскликнула она. – Минуточку… присядьте, пожалуйста…

И закричала в телефон:

– Мисс Гейлорд! Сьюзан Гейлорд! Да, точно!

Сьюзан сидела в плюшевом кресле и ждала. Девушка из-за конторки смотрела на нее, широко открыв голубые глаза. А через несколько секунд в приемную вбежал молодой человек с симпатичным мальчишеским лицом и сразу протянул ей обе руки.

– Мисс Гейлорд! Мы ждали от вас телеграмму. Только что звонили Дэйву Барнсу, он просто рвет и мечет…

Сьюзан поднялась на ноги.

– Я не подумала, что надо отправить телеграмму, – смущенно призналась она. – Он вызвал меня сюда, я и приехала.

Но молодой человек, кажется, не слышал. Он подхватил Сьюзан под руку и повел за собой по коридору в светлую квадратную комнату, обставленную в темных тонах.

– Присаживайтесь, присаживайтесь! – говорил он. – Я, кстати, Джонатан Халфред. Сын своего отца, и ничего более. А теперь расскажите о себе! Не могу описать, в каком восторге мы все от вашей работы! Знаете, это ведь просто совершенство! На Новый год мы открываем мемориальную больницу имени моего отца, и в большом холле, напротив входа, хотим установить скульптурную композицию, но долго не попадалось ничего достаточно крупного. Я не о кубических футах говорю, а об ощущении – ну, сами понимаете. И вдруг Барнс присылает нам это ваше чудо! Разумеется, группу надо отлить в бронзе и сделать большой – в два человеческих роста, не меньше.

Его энтузиазм, откровенность, сияющий взгляд – все это подхватило и понесло Сьюзан, словно теплый поток.

– Я так рада! – только и повторяла она. – Да, конечно! Я так рада! – И только раз прервала его, почувствовав, что должна сделать признание: – Думаю, я должна вам сказать: мы – мистер Барнс и я – полагаем, что это не лучшая моя работа. Уже после того, как ее сделала, я многому научилась. Все лето изучала анатомию.

– Это улучшить уже невозможно! – заверил он.

Сьюзан понимала, что скульптурную группу можно улучшить, однако улыбнулась и промолчала, позволив ему дальше расточать сбивчивые похвалы. Она знала, похвала не собьет ее с толку: что хорошо и что дурно в ее работе, она понимала, чувствовала не головой, а руками и сердцем.

Отворилась дверь, и в комнату влетел Дэвид Барнс.

– Наконец-то! – взревел он, отбрасывая со лба жесткие, как щетка, седеющие волосы. – Эх, не заслужили вы такой удачи – но, раз уж она на вас свалилась, прослежу, чтобы вы ее не упустили! Теперь сможете хоть весь свой табор тащить за собой в Париж! Хотя, учтите, пока куда-нибудь их всех не пристроите, работать по-настоящему вам не удастся.

Сьюзан только отмахнулась.

– Можете мне показать, где будет стоять композиция? – попросила она Джонатана Халфреда.

– Разумеется! – сердечно ответил тот. – Сейчас туда и отправимся. – Он снял телефонную трубку. – Передайте Бриггсу, чтобы ждал меня через пять минут у выхода на Авеню, – приказал он, и через пять минут они сели в закрытый автомобиль, сквозь стенки которого не проникал городской шум. Таких автомобилей Сьюзан еще никогда не видела.

Мужчины что-то обсуждали, но она не слушала. «Если сейчас увижу, что мои создания недостаточно хороши, – думала она, – то просто их переделаю. В первой работе все должно быть безупречно». Она обернулась к Дэвиду Барнсу и перебила его, сама того не заметив.

– Если мне покажется, что они недостаточно хороши, – сказала она, – я их переделаю. Теперь смогу.

– Для продажи вполне подходят, – ответил Барнс. – Впрочем, решайте сами.

Сьюзан снова замолчала – сидела и напряженно ждала, пока впереди не показалось сверкающее новое здание, еще недостроенное. Вместе с мужчинами вошла через обшитые желтым металлом двери и оказалась в огромном холле, свет в который падал через круглое окно в крыше.

– Вот здесь, – сказал Джонатан Халфред. – Поставим прямо сюда, чтобы вышел нужный эффект. Конечно, сейчас фигуры слишком маленькие.

Он сдернул покрывало, и Сьюзан увидела их, своих созданий, купающихся в ослепительных солнечных лучах. Теперь она смотрела на них отстраненно – так, словно не она их сотворила. Затем повернулась к Дэвиду Барнсу.

– Придется переделать, – сказала она.

– О, но… – начал возражать Джонатан Халфред, но Сьюзан не слушала. Она обращалась к Дэвиду Барнсу.

– Они сделаны так, что похожи на людей, – объяснила она, – но это не люди.

– Очень немногие из тех, кто сюда придет, – проговорил Барнс, пристально глядя на нее, – заметят разницу.

– Но я-то буду знать, – заметила Сьюзан. – И не смогу спокойно спать по ночам.

Они обменялись значительными взглядами. Джонатан Халфред смотрел то на одного, то на другую, словно они разговаривали на непонятном языке.

– И нужно сделать их намного больше, – добавила Сьюзан.

– Идиотка вы несчастная! – проговорил Барнс сквозь зубы. – Я уж вижу, что вас ничто не остановит, потому что вы, черт возьми, правы! А я вам не нужен – я возвращаюсь в Париж!

Он повернулся и затопал вниз по лестнице, а Сьюзан повернулась к Джонатану Халфреду:

– Пообещайте, что уничтожите эту модель, и я пришлю вам настоящую.

– Но… но… – начал он.

– Нет, пообещайте! – потребовала она. – Я все успею.

– Ерунда какая-то, – сказал он наконец, все еще словно в тумане, – но… хорошо, обещаю.

– А теперь мне пора домой, – сказала Сьюзан.

– Неужели не пообедаете со мной? – воскликнул он.

– Нет, – ответила она. – Вернусь домой и сразу начну работу. Я точно знаю, что делать.

* * *

Сидя в почти пустом вагоне, Сьюзан спокойно обдумывала свои дальнейшие действия. Что не так с фигурами, она теперь поняла сразу – и ясно понимала, как это исправить. Ей вспомнилось, что Марк просил отправить ему с вокзала телеграмму: она и собиралась, но забыла. Так что сделает ему сюрприз. Возвращается куда раньше, чем собиралась, – но какой смысл оставаться в Нью-Йорке теперь, когда она точно знает, что следует изменить? Все, чего ей хотелось, – поскорее вернуться домой, пройти прямо в амбар и приняться за дело. Сознание ее было уже там.

Когда Сьюзан сойдет с поезда, будет еще совсем рано – середина ясного сентябрьского дня. Никуда не сворачивая, она направится домой. Погода чудесная – сухо и прохладно, ходить пешком в такие дни одно удовольствие. Через полчаса будет дома. Сьюзан высчитывала, сколько минут уйдет на телефонный звонок Марку, сколько – на то, чтобы поцеловать детей и выслушать отчет Джейн: «Джон сегодня что-то расшалился, мэм, да и Марсия от него не отстает. Я им так и говорю…» И так далее, и так далее – пока она не ускользнет в огромный холодный амбар, не замешает глину и не начнет лепить «с листа», без предварительных набросков и эскизов. К чему? Она знала, что хочет сделать, чувствовала это кончиками пальцев. Прикрыв глаза и склонив голову, Сьюзан вновь увидела перед собой благородные линии огромного холла и тот залитый солнцем круг, где должны встать ее творения. Да, теперь ей хватит сил сделать их настоящими!

Наконец поезд остановился; выйдя из пустого вагона на пустую платформу, она прошла через пустую станцию и двинулась по дороге, ведущей из города на юг, в сторону дома. Того, что видела сегодня в Нью-Йорке, Сьюзан уже не помнила. Ум ее был полностью занят потребностью творить и придавать форму, ожидающими ее созданиями. Шла она быстро; в какой-то момент сняла шляпу и понесла ее в руке. Еще двадцать минут, пятнадцать, десять… вот она уже у ворот, вот отодвигает задвижку…

У крыльца стоял незнакомый автомобиль, маленький, пыльно-серый.

– Джон! Марсия! – позвала Сьюзан, идя к дому.

Дверь открылась; навстречу вышел ее отец.

– Папа, ты здесь откуда? – весело воскликнула она.

– Дорогая моя, – мрачно сказал он, – Марк очень плох.

Сьюзан молча смотрела на него со ступеней.

– Но он… с ним же все было хорошо, – с трудом выговорила она. Слова застревали в горле. – Утром он был совершенно здоров!

– В обед его привез домой Хэл, – объяснил отец. – Тебя не было; пришла Люсиль, вместе они уложили его в постель и послали за доктором. Мы с твоей матерью тоже сразу приехали. У него брюшной тиф.

Но Сьюзан уже взбежала по ступеням, протиснулась мимо него, бросилась в комнату Марка. Нет, уже не его комнату. У постели сидела незнакомая медсестра, а сам он лежал на кровати, очень красный, прикрыв глаза.

– Марк, милый! – закричала Сьюзан. Медсестра встала при ее появлении.

– Миссис Киннинг? – спросила она.

Сьюзан ее не услышала.

– Милый, я вернулась! – С этими словами она присела у постели и потянулась к нему.

Марк медленно открыл глаза, повернул к ней голову. Спросил хриплым сонным голосом:

– Ну… как?

– Милый, почему ты ничего не сказал мне утром? – воскликнула она. – Я бы не уезжала!

Марк не ответил, только облизнул сухим языком пересохшие губы.

– Пить, – прошептал он медсестре.

Та подала чашку, в которой было немного воды. Марк отпил несколько глотков и снова закрыл глаза.

– Давно он в таком состоянии? – спросила Сьюзан. Все в ней ослабело – казалось, кости плавились от ужаса. Холодным туманом наплывала тошнота.

– Ему еще несколько дней назад следовало лечь в постель, – четким профессиональным голосом ответила медсестра. – А он держался, пока попросту не рухнул. Доктор внизу, сказал, что хочет с вами поговорить, как только приедете. Идите к нему, а ваш муж пусть отдыхает.

Пододвинув к кровати миску с водой, она принялась протирать Марку лоб и руки. Сьюзан медленно встала, не сводя глаз с Марка; сейчас, с багровым отекшим лицом, он казался ей незнакомцем.

Она ушла к себе, пригладила волосы, вымыла руки и лицо, затем сошла вниз – и все это время пыталась осознать и переварить происходящую катастрофу. Из кухни выглянула заплаканная мать.

– Джейн вместе с детьми я отослала к нам, – сказала она шепотом. – Джонни все время плакал.

– Ясно, – громко ответила Сьюзан. Зачем люди шепчутся рядом с больным? Марк ведь не умирает.

Она вошла в гостиную. Здесь вместе с отцом сидел доктор – энергичный молодой человек, которого она никогда раньше не видела; прежний, принимавший у нее и Джона, и Марсию, уже умер. Вся их семья никогда не болела. И не нуждалась в докторах.

– Миссис Киннинг, – заговорил доктор, быстро приподнявшись и снова садясь, – ваш муж опасно болен.

– Никто такого не ожидал, – сказала Сьюзан. – Сегодня утром…

– Симптомы остались нераспознанными, – уточнил доктор. – Должно быть, ваш муж не из тех, кто склонен жаловаться на здоровье.

– Марк никогда не жалуется, – подтвердила Сьюзан. – Но я бы заметила!

Доктор кашлянул, прикрыв рот рукой.

– По-видимому, где-то поблизости имеется источник инфекции, – сказал он. – Вы проверяли свой колодец? На старых фермах колодцы часто бывают заражены.

– Нет, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Я об этом не думала.

– Вот как? – сказал доктор. И, немного помолчав, добавил: – Вообще-то это ваша ответственность – думать о таких вещах.

– Мне бы тоже в голову не пришло, – пробормотал отец.

– Мне следовало об этом подумать, – сказала Сьюзан, чувствуя, словно вонзает в себя нож. – Это я захотела сюда переехать, – безжалостно продолжала она. – Если бы мы остались в прежнем доме, с городским водопроводом, ничего бы не произошло.

Доктор снова кашлянул.

– Ну-ну, Сьюзан, – сказал отец, – что толку в таких разговорах? Этим делу не поможешь.

– Я хотела переехать сюда, потому что здесь мне удобнее работать, – договорила она тем же звенящим голосом.

Доктор молчал.

– Ладно, неважно, – сказала Сьюзан и наклонилась вперед. – Что нам теперь делать?

Прошедший день в ее сознании растаял. Никогда его и не было, этого дня!

– Нужно отвезти его в больницу, – ответил доктор. Сьюзан чувствовала, что он наслаждается своей властью над ней. Он встал. – Немедленно вышлю сюда карету скорой помощи, – добавил он безжалостно. – А вам пока необходимо принять все меры предосторожности. Я сообщу, что нужно сделать.

И он ушел. Сьюзан обратила взгляд на отца.

– Пойду узнаю, чем помочь, – сказала она, не в силах сидеть на месте. По дороге к двери остановилась и поцеловала венчик густых седых волос на отцовской голове.

Но помочь было нечем.

Она помялась у постели Марка. Начала нерешительно:

– Может быть, нам…

– У него все есть, миссис Киннинг, – твердо ответила медсестра. – Я за всем присмотрю.

Сьюзан снова сошла вниз, к отцу. Он не двинулся с места – так и сидел там же, у окна. Сьюзан подошла, присела на широкий подоконник. Окно было открыто, дул прохладный сентябрьский вечерний ветер. Сьюзан долго смотрела в сад, затем перевела взгляд на отца.

– Я ошиблась? – спросила она. – Мне следовало отказаться от половины жизни? Как знать, может, это бы его спасло?

– Что толку задаваться такими вопросами? – ответил отец. Он сложил вместе, кончиками пальцев к кончикам, свои красивые руки и задумчиво их рассматривал. – Когда отказываешься от половины жизни, неважно, почему и зачем, – заговорил он наконец тихо и ясно, – то становишься совершенно другим человеком. Не просто половиной от того, что могло бы быть. Нет, эта жертва уродует тебя и превращает в совершенно другое существо. – Он помолчал, а потом заговорил снова: – Твой дед жил только ради музыки, а жена его и дети чуть не голодали. Я дал себе клятву: никогда не обращаться с женщиной так, как он обращался с моей матерью. А твоя мать была прехорошенькая, когда мы поженились, и совсем молоденькая, да и мне было только двадцать два, и я обещал заботиться о ней. Она боялась, что мы не сможем жить без постоянного дохода; тогда я решил не полагаться на свои литературные заработки и устроился преподавать. Но в итоге, быть может, поступил с ней хуже, чем мой отец с матерью. Жить со мной тяжело. Сам понимаю, но ничего не могу поделать.

Сьюзан молчала. Во что бы она превратилась, если бы осталась в том домике и позволила Сьюзан Гейлорд медленно умирать день за днем, час за часом?

– Другие не понимают, – продолжал отец, разведя ладони, – что вопрос тут не в пользе для общества. Мир сможет прожить без еще одной симфонии, или стихотворения – или что там еще творят люди вроде нас с тобой, потому что не могут не творить. Вопрос в том, нам-то что с этим делать? – Он замолчал, снова сложил ладони вместе. – Вот что я тебе посоветую: если можешь бросить – брось. Сможешь без этого жить – отлично. Тогда все станет намного проще. Другие будут лучше тебя понимать – и любить начнут больше, потому что ты перестанешь от них отличаться. Господи, как же они ненавидят любого, кто на голову выше их! Все сделают, лишь бы стащить на свой уровень, хоть бы ради этого пришлось голову тебе отрезать!

Он умолк. Молчала и Сьюзан, глядя на его изящные руки, снова и снова повторяя в смятенном сознании только что услышанные слова. Что ей делать, как быть – пока совсем не понимала. До сих пор она жила естественной бессознательной жизнью ребенка, жила каждым уголком своего существа. И именно такую ее любил Марк. Вот единственное, что она знала твердо.

* * *

В доме стояла такая тишина, что от отдаленного рокота машин, бурящих скважину для нового колодца, казалось, становилось только тише. Старый колодец Сьюзан сразу запечатала. Пить из него никто и никогда больше не будет. Сама она на время работ переехала в родительский дом.

– Оставайся у нас, пока не вернется Марк! – просила мать.

Но Сьюзан лишь ночевала в доме, где выросла; днем ей становилось здесь невыносимо, и она возвращалась к себе. Дни превратились в пустые промежутки между посещениями Марка. И с утра, и после обеда она считала минуты до момента, когда откроет белую больничную дверь и войдет в одиночную палату, где он неподвижно лежал на постели. Слабо улыбался ей, почти не разговаривал. Каждый день, утром или после обеда, Сьюзан встречала там его отца или мать. Вместе они никогда не приходили: кто-то должен был оставаться на ферме, доить коров и делать прочие неотложные дела.

– Как тебе кажется, Сьюзан, ведь наш паренек неплохо выглядит? – сиплым шепотом спрашивал его отец. И Сьюзан всегда отвечала громко и бодро:

– Очень хорошо выглядит! Он обязательно поправится!

А его мать больше молчала. Только крепко сжимала руку Сьюзан и улыбалась ей улыбкой, смутно напоминающей Марка. Порой все полчаса – разрешенное время посещения – они, держась за руки, сидели у его постели, но Марк не разговаривал ни с женой, ни с матерью. А потом, когда время заканчивалось и обе выходили на улицу под яркое осеннее солнце, Сьюзан говорила:

– Чудесный сегодня день, правда? Я рада, что погода не портится. Марку сейчас нужен здоровый воздух.

– Да, здоровый воздух – это самое главное, – соглашалась его мать.

Они улыбались друг дружке и расходились, потому что больше сказать было нечего.

И день за днем Сьюзан хранила веру, что Марк соберется с силами и победит болезнь. Он нужен ей, и сам это знает. Это она повторяла ему снова и снова:

– Милый, без тебя вся наша жизнь остановилась. Мы так тебя ждем!

Когда из Нью-Йорка пришло письмо, Сьюзан бросила его на стол не распечатывая. Ни о какой жизни помимо Марка – без Марка – она сейчас и думать не могла. Когда она не с ним, то, по крайней мере, будет все время о нем думать. Браться сейчас за работу было немыслимо; это означало бы о нем забыть.

«Какая я дрянь! – думала она. – В самом деле, ведь я могла бы сейчас заняться работой и забыть о своем любимом!»

Так что к работе Сьюзан не обращалась. Если в темной пустоте сознания и вырастали очертания фигур, которые она могла бы сотворить, – гнала их прочь. Пусть там не будет никого и ничего, кроме Марка. В ней родилось странное суеверие: если думать только о Марке, это поможет ему выжить. Пока он не уходит из ее мыслей – не уйдет и из жизни. Она сможет его удержать. Поверив наконец в это, Сьюзан перестала бояться. Она его спасет! Обязательно спасет! До сих пор у нее получалось все, чего хотела, – получится и это!

– Должен вам сказать, миссис Киннинг, – с мрачным видом говорил доктор, – состояние вашего мужа мне очень не нравится. Он совсем не борется за жизнь.

Но Сьюзан не позволяла себе испугаться. У нее всегда все получается! Она не позволит Марку умереть!

– Странная история, – сказал ей наконец доктор. – Болезнь не развивается нормальным путем. Нет движения к кризису. Ему не становится лучше.

– Но ведь и хуже не становится! – упрямо возразила она.

– Человек не может застыть в одном положении, – возразил доктор. – Если ему не делается лучше – значит, делается хуже.

* * *

В день смерти Марку без видимых причин получшало. Он даже поговорил немного со Сьюзан, когда она пришла.

– Как дети? – спросил он, открывая глаза.

– Хорошо, только всем нам очень не хватает тебя, – ответила она. Всего на несколько секунд они остались вдвоем.

– Я устал, – еле слышно сказал Марк. – Очень устал.

– Конечно, так что отдыхай, – успокаивающе ответила Сьюзан. – Милый мой, отдыхай сколько хочешь! Только не забывай нас.

Он улыбнулся. Помолчав немного, спросил:

– Над чем сейчас работаешь?

– Ни над чем, – быстро ответила она. – Не могу ничего делать, пока ты не вернешься домой. Мне нужно, чтобы ты был дома, целый и невредимый.

– А что будешь делать… потом? – спросил он все тем же слабым, словно гаснущим голосом.

– Милый, я вернусь к той скульптурной группе, – мягко ответила она. – Но только когда ты окончательно поправишься.

– К той женщине, что смотрит в сторону? – прошептал он.

– Да, – тихо ответила Сьюзан.

Больше он не сказал ни слова. Прикрыл глаза; и, пока Сьюзан сидела рядом, не сводя глаз с его неподвижного лица, вдруг отвернул голову к стене и тихо умер.

* * *

Возможно ли умереть так быстро и беззвучно? Если бы Сьюзан распознала окутавшую его смерть – схватила бы его, сжала в объятиях, зарыдала и, быть может, прогнала бы смерть криком и слезами. Но ее крик раздался слишком поздно. Марка здесь уже не было. Вбежала медсестра.

– Что, что такое? – воскликнула она.

– Скорее! – выдохнула Сьюзан.

Но спешка уже не требовалась. Марк ушел – без боли, без мук, просто испустив последний вздох.

– Я видела, что он выглядит очень усталым, – говорила Сьюзан, с трудом проталкивая слова сквозь сжавшееся, пересохшее горло. Лицо Марка стояло перед глазами; она помнила его в мельчайших подробностях. – А потом он просто закрыл глаза и отвернулся…

– Просто сдался, вот как это называется! – проворчала медсестра. – Сколько раз я такое видела! Силы кладешь на больного, ночами не спишь, а он в один прекрасный день просто устает, перестает бороться – и фьюить!

Прибежал врач. Быстро проверил Марку пульс, пощупал грудь, заглянул под веки – и накрыл лицо простыней.

– Вам лучше пойти домой, миссис Киннинг, – сказал он мягко. – Мне позвонить вашему отцу?

– Нет, – ответила она. – Не надо.

Но не могла пошевелиться. И не понимала, что же теперь делать.

– Пойдемте, моя дорогая, приляжете в соседней палате, – предложила медсестра.

– Не надо, – повторила Сьюзан.

– Может, вызвать вам такси? – спросил врач. Он держался любезно, но Сьюзан понимала: его дело здесь окончено и ему не терпится вернуться к своим обязанностям.

– Нет, я на своей машине, – ответила она.

– Обо всяких… гм… подробностях не беспокойтесь, – сказал он. – Я позвоню вашему отцу. Очень соболезную вам, миссис Киннинг. Вы сами видели, мы сделали все, что могли. Может быть, не хватило жизненных сил, или… кто знает… а теперь, если вы меня извините…

Наконец Сьюзан смогла повернуться к Марку спиной. Твердым шагом вышла в холл и дальше, на улицу, в теплый и ясный октябрьский день. Села за руль маленького серого автомобиля, поехала к себе. Говорить сейчас ни с кем не могла. Пусть скорбное известие сообщат другие. Она вернется домой, поднимется в их с Марком спальню и закроет ее от всех. Пусть хотя бы там он останется.

Когда она подъехала к воротам, кругом все было тихо. Не хватало каких-то звуков, хоть Сьюзан и не могла понять каких. Она остановилась на дорожке, припоминая. Почему такая тишина в чистом, безветренном воздухе? Пока она стояла так, из-за дома вышел рабочий в синем комбинезоне.

– А вот и вы, мэм! – громко и весело воскликнул он. – Что ж, полчаса назад, мэм, мы докопались до воды! Точно, мэм: двести футов вглубь, пятьдесят футов через скальную породу – и добрались до источника такой чистой и сладкой воды, какой вы, должно быть, никогда не видывали и не пивали!

И протянул ей воду в пригоршнях.

– Слишком поздно, – ответила Сьюзан.

Под недоумевающим взглядом рабочего быстро вошла в дом и захлопнула за собой дверь.

* * *

Она позвонила домой и попросила привезти детей, не слушая изумленных и обиженных возражений матери.

– Сьюзан, нельзя вам оставаться в этом доме! Поживите хоть немного у нас!

– Нет, – отвечала Сьюзан, – нет. Я хочу остаться, хотя бы на одну ночь. Хоть эту ночь провести здесь. И дети пусть вернутся домой. Теперь здесь безопасно, есть колодец с чистой питьевой водой.

– Сью, надеюсь, ты там не мучаешь себя? – спросил отец. – Не пытаешься себя наказать?

На несколько секунд Сьюзан задумалась.

– Не думаю, – ответила она наконец. – Нет, дело не в этом. Просто здесь мне лучше, чем в любом другом месте.

Так что Джейн привезла детей домой, они тихо поужинали вместе, а потом Сьюзан уложила их в постель.

– Можно нам поцеловать тебя на ночь и за папу? – спросил Джон.

– Можно, – ответила Сьюзан.

Поцелуи их проникали прямо в сердце, но Сьюзан не плакала. Зато плакала Джейн – тихо, неотступно, не отрываясь от домашних дел, лишь пряча лицо…

В эту первую ночь Сьюзан читала допоздна. Как всегда, помылась, заплела косу, легла с книгой на кровать – и читала внимательно, слово за словом, час за часом. Так и не пролила ни одной слезы – и чувствовала, что плакать не сможет. Переворачивала страницу за страницей, пока не ослабела от усталости. Тогда отложила книгу и взглянула на часы. Три часа ночи. Марк мертв уже почти двенадцать часов. Она взглянула на его пустую постель – и вдруг, будто вслепую, перебралась туда, свернулась калачиком в ложбине, оставленной его телом, уткнулась лицом в подушку, на которой покоилась его голова. И тогда, словно бьющий из камня источник, из глаз наконец хлынули слезы.

* * *

Люди – странные создания. Почему-то считают: само то, что они рядом и их много, может утешить. Или, по крайней мере, помочь не думать о том, что Марк мертв. К ней приходили целыми толпами и старательно болтали о другом. Каждый день заглядывал Хэл и неизменно повторял:

– Если тебе чем-то надо помочь… может, по дому что-то нужно…

– Спасибо, Хэл, – отвечала Сьюзан. Хорошо, что все слезы она выплакала в первую ночь и теперь встречала посетителей с сухими глазами. – Если что-то понадобится, обязательно тебя попрошу.

Нельзя сказать, что ей недоставало Марка в том практическом плане, что имел в виду Хэл. Марк не слишком-то много делал по дому. В тех вопросах, в каких женщины обычно зависят от мужчин, она от него не зависела. Все по хозяйству делала сама, не раздумывая, так что Марк об этом даже не знал. Так было легче – сделать самой и больше об этом не думать. Нет, ей недоставало Марка там, где никто заменить его не мог. Недоставало его вечерних возвращений. Пока он был жив, Сьюзан не понимала, что шесть часов вечера – время его прихода с работы – становились для нее кульминацией дня. И теперь, зная, что его автомобиль больше не покажется из-за поворота, она все равно мучилась безнадежным ожиданием.

«Он не приедет, – решительно говорила она себе. – Никогда больше я не услышу три гудка». И все равно ближе к шести начинала прислушиваться. Вечер тянулся бесконечно; Сьюзан старалась чем-то себя занять, помогала Джейн укладывать детей. Каждый вечер они весело целовали ее «и за папу». Сьюзан мирилась с болью – ведь благодаря этому ритуалу Марк хотя бы для них оставался живым.

И вечер за вечером к ней являлись соболезнующие. Люсиль заходила почти каждый день, оставив детей на Хэла. Бесконечно болтала о прошедшем дне, о том, как поживают «наши девчонки», о том, чем стоит заняться самой Сьюзан, «чтобы развеяться».

– Конечно, Сью, сейчас тебе ничего не хочется, это понятно. Но знаешь, как станет чуть полегче, возвращайся к нам в бридж-клуб! Все наши девчонки будут рады. Право, Сью, всегда найдется чем занять время, стоит только захотеть…

– Да, верно, – рассеянно отвечала Сьюзан.

Над крышей амбара поднималась огромная луна – первая полная луна со смерти Марка. Они всегда выходили вместе на крыльцо полюбоваться луной. Даже в холодные зимние ночи надевали пальто и выбегали наружу, дрожа, глотая холодный воздух и смеясь. «Давай так делать, пока будем живы, Сью!» – говорил Марк…

Люсиль о чем-то ее спросила.

– Прости, не расслышала, – ответила Сьюзан.

– Да я говорю, всегда интересно было, что ты делала в Нью-Йорке в день, когда Марк заболел, – объяснила Люсиль. – Он все твердил, что нельзя тебе звонить, что у тебя там что-то важное…

И вдруг Сьюзан ясно представила, как Марк, опасно больной, умоляет не звонить ей, не беспокоить из-за него.

– Я не хотела уезжать в то утро, – сказала она, – но он настоял. Пообещал вернуться домой пораньше и отдохнуть, если я уеду.

– Ну да, он говорил, у тебя там какое-то страшно важное дело, – повторила Люсиль.

– Тогда казалось, что очень важное, – ответила Сьюзан, – а сейчас… сейчас и говорить об этом не стоит.

Люсиль немного помолчала. Кажется, не знала, что еще сказать.

– Вы все так добры ко мне, – мягко сказала Сьюзан. – Но мне уже лучше. Наверное, сегодня смогу уснуть.

Люсиль тут же встала и тепло поцеловала ее в щеку.

– Ладно, Сью, милая, тогда я прощаюсь. Завтра увидимся! Кстати, в одном журнале сейчас печатают классный новый роман с продолжением! Я тебе принесу.

Энергичным шагом она вышла за ворота, и Сьюзан услышала, как взревывает и трогается с места ее автомобиль. А после, как и всегда в конце долгого одинокого дня, на плечи ей рухнула ночь. Долгая ночь, которую придется как-то пережить. Она сидела, глядя на луну в небесах. Можно было пойти в постель – но проще сидеть здесь, чем запираться в невыносимом одиночестве спальни. Смотреть на луну, думать о Марке, вспоминать каждую черточку его лица…

Думая об этом, она вдруг припомнила глиняную голову Марка, которую так и не довела до конца. Уже много месяцев о ней не вспоминала. Но сейчас, в ночи, Сьюзан охватило внезапное и нестерпимое желание на нее взглянуть. Взяв на кухне керосиновую лампу и спички, она пересекла лужайку, залитую луной, и вошла в неизмеримую темноту амбара.

Сьюзан зажгла лампу и поставила на ящик. Подошла к полке, которую повесил Марк на дальнюю стену амбара; ощупав ее шершавую поверхность, нашла хорошо знакомые очертания. Поднесла голову к свету, сняла ткань, в которую она была завернута, – и лицо Марка оказалось у нее в руках. Сьюзан присела перед лампой, держала голову перед собой и не сводила с нее глаз. Теперь лицо в точности как у Марка – мертвого. Смерть придала ему сходство с глиной. Портрет закончен. Посидев так немного, Сьюзан склонила голову и прижалась щекой к глиняной щеке. Ее плоть была теплой и мягкой, а глина холодна, и тверды неподвижные губы. Сьюзан снова завернула голову в покрывало, прижала к себе локтем и, взяв в руки лампу, отнесла на полку и поставила на прежнее место.

В этот миг ее взгляд упал на свернувшуюся клубком фигурку новорожденного. И вдруг осознание смерти по-новому пронзило ее. Нет Марка – и новых детей уже не будет. До сих пор она об этом не думала; но глиняный младенец, созданный ее руками, заставил вспомнить обо всем. Сьюзан ясно ощутила, что стоит в этом огромном амбаре совсем одна. Она опустила лампу и застыла в ужасе от собственного одиночества. Позови она сейчас – никто не услышит. Некому услышать. Джейн и дети спят в доме, они не проснутся. Ни до кого не долетит ее голос. Никто не обеспокоится тем, где она, как беспокоился Марк. Ни за что он не отпустил бы ее одну ночью в амбар! Мало ли, вдруг на участок забредет какой-нибудь бродяга, вроде того, что повесился в лесу! Сьюзан огляделась вокруг, объятая ребяческим страхом. Над головой висели длинные угловатые тени стропил. Она стояла в тусклом круге света; вокруг, со всех сторон, маячили тени, и за ними – бездонная черная тьма. Хотелось схватить лампу и броситься бежать. Но куда бежать? К кому?

– Какая же я дура! – сказала она вслух. Слова эхом отразились в пустоте. Сьюзан слышала, как отзвуки ее голоса перекликаются друг с другом.

«Надо чем-то заняться, – сказала она себе. – Чем угодно занять руки, иначе я в самом деле с ума сойду».

Сьюзан снова огляделась, и взгляд ее упал на глину, терпеливо ждущую на полке. Взяла ее в руки, начала мешать. Знакомое вещество под пальцами пробудило память. Верно, она обещала переделать скульптурную группу. На письменном столе собралась уже небольшая стопка нераспечатанных писем. Пару дней назад пришла телеграмма; Сьюзан прочла ее, но отвечать не стала. Все это она припоминала сейчас, постепенно, за работой.

Все это время она не работала. Даже не начинала. Сперва желала только, чтобы Марк выжил, и не хотела думать ни о чем другом, потом… просто не могла. Но теперь знакомое ощущение глины в руках словно пробудило ее от сна. Не телесного – тело бодрствовало, но что-то другое в ней спало сном, подобным смерти.

И все же это была не смерть. Ибо сейчас от кончиков пальцев по мышцам, венам, костям снова растекался жидкий огонь прежнего всепоглощающего желания. Сьюзан работала стремительно, с поразительной энергией, словно рухнула плотина и освобожденный поток ринулся вперед. Она уже забыла, что чего-то боялась. Забыла обо всем – и не вспоминала до рассвета.

Когда наступил рассвет, Сьюзан поняла, что сегодня больше не сможет. Медленно дошла до дома, путаясь в утреннем тумане и утопая в росистой траве, помылась, легла в постель и уснула сразу, как пьяная.

Но, проснувшись, не бросилась обратно в амбар. Снедавшее ее желание исчезло, на его место пришла вялость и апатия. Однако невозможно было и валяться в кровати; пришлось встать, одеться и жить дальше.

* * *

– Сью, вид у тебя совсем больной! – твердила мать. – Если не вернешься домой, мне придется переехать к тебе и за тобой присматривать. А за отцом пусть неделю или две посмотрит Мэри.

Однажды, незадолго до Рождества, Сьюзан собрала детей и поехала к родителям, поскольку в три часа дня вдруг заметила, что все время смотрит на часы и ждет, когда стрелки подползут к шести. Отец, услышав детские голоса, спустился вниз и сейчас же вырезал для них кораблик. Он отлично резал по дереву, изящно и точно. Джон стоял рядом и с восторгом следил за его работой, а Марсия прыгала вокруг и распевала:

– Корабьик! Корабьик пьивет!

– Не хочу я оставаться с Мэри, – ворчал отец. – Каждый раз, когда она возвращается из этого своего коммерческого училища, я все меньше понимаю, о чем с ней говорить. Если уж кто-то должен жить со Сьюзан, пусть она и поживет.

– Отличная мысль, – живо ответила Сьюзан, – почему нет? Мама, пусть приезжает!

– Ну, если ты так хочешь… – с обычным своим недовольным видом протянула мать.

На самом деле Сьюзан вовсе не хотела видеться с Мэри. Да и ни с кем. Но лучше уж Мэри, чем мать. Мэри будет думать не о Сьюзан, а о себе. Не станет охать от того, как она бледна по утрам, – да, скорее всего, этого и не заметит… Когда же Сьюзан вновь научится спать по-настоящему, много часов подряд – а не нырять в беспамятство и тут же возвращаться, снова и снова вспоминая, что Марка уже нет?.. Мэри не станет следить, сколько она ест, и твердить: «Ты уморишь себя голодом!» Сможет ли Сьюзан когда-нибудь вновь ощутить голод?

– Как я рада, что ты решила провести здесь каникулы! – сказала Сьюзан, когда Мэри с чемоданом появилась на пороге.

Всякий раз, приезжая домой, Мэри выглядела по-новому. Она очень вытянулась, начала со вкусом одеваться, прежний болезненный цвет лица сменился ровно-смуглым. Само лицо казалось тонким и легким, словно нарисованное пером.

– Родители попросили, вот я и приехала, – равнодушно ответила Мэри. – А где я буду жить?

Джейн приготовила для нее небольшую гостевую комнату, а Сьюзан принесла желтую розу и поставила в вазе на стол. Теперь она привела Мэри наверх, но нерешительно остановилась в дверях. Как-то странно было видеть здесь сестру, одновременно знакомую и незнакомую.

– Я скоро спущусь, – сказала Мэри, махнув ей рукой, и Сьюзан сошла вниз.

Ей по-прежнему было трудно говорить с людьми. Слишком привыкла она к голосу Марка, к расслабленной болтовне о каких-то приятных мелочах. Марк всегда заговаривал первым и ответа от нее не ждал; она привыкла, слушая его, размышлять о чем-то своем, ибо его слова никогда не занимали ее ум полностью. Но с ним было спокойно и легко; а теперь, когда собеседники ждали от нее реплик, Сьюзан терялась и не понимала, что сказать.

Но Мэри тоже оказалась не из разговорчивых. В доме она была почти незаметна. Часами сидела и читала, потом откладывала книгу, надевала коричневое твидовое пальто и с непокрытой головой отправлялась бродить по окрестностям. А вечером рано уходила наверх, не утруждая Сьюзан ничем, кроме короткого: «Спокойной ночи, Сью. До завтра!»

И снова Сьюзан оставалась один на один с ночью. День еще удавалось заполнить мелочами: домом, детьми, шитьем. Марсия выросла из старых платьиц – Сьюзан их перешивала. Джон захотел красный свитер – она связала свитер. Марк любил смотреть на нее за работой. «Мне нравится, как ты работаешь, – говорил он. – Руки у тебя сами знают, что делать, и так быстро двигаются!» И Сьюзан улыбалась, втайне немного гордясь своими ловкими и сильными пальцами. Но теперь от быстроты не было проку – ей ведь не требовалось успеть к определенному часу. И все же Сьюзан работала быстро: так она привыкла и вряд ли смогла бы сбросить темп – руки сами знали, что делать, и ее уже не спрашивали.

Она понемногу читала и иногда приходила в родительский дом поиграть на рояле, пока отец не сказал:

– Давай-ка этот рояль перевезем к тебе. У меня есть пианино наверху, да и музыка никому в этом доме не нужна с тех пор, как ты уехала.

– Конечно, пусть Сьюзан забирает рояль, – с некоторым недовольством сказала мать, – но напрасно ты, отец, говоришь, что я не люблю музыку. Хорошие песенки мне очень даже по душе!

Отец не ответил – он никогда ей не отвечал; и рояль переехал к Сьюзан. Она была за это благодарна: с роялем у нее появился еще один способ заполнять бесконечные дни.

Но чем бы ни заниматься днем, рано или поздно наступала ночь – бессонная ночь. Однажды, в отчаянии от бесконечности ночи, измученная собственным сознанием, пустым, но не желающим засыпать, не чувствуя никакого желания работать, она все же накинула старое синее пальто, дошла по заиндевевшей траве до амбара, зажгла керосинку и принялась медленно, неохотно придавать форму массе темной глины. В первый час упрямо заставляла себя работать, каждое мгновение помня, что Марка больше нет и все, что она теперь делает, не имеет значения. Но вот где-то в глубине мозга – глубже всякой мысли, всякого знания – вспыхнул и начал разгораться все тот же старый огонь, и механическая работа переросла в творение. Только так у Сьюзан получалось забыть о смерти Марка. Постепенно ночная работа превратилась для нее в привычку: стоило коснуться глины – она забывала обо всем и, словно в сон без сновидений, погружалась в спокойствие, а днем уже не страшилась наступления темноты.

Боялась она теперь только одной ночи: Рождественского сочельника. Не могла забыть, как они с Марком каждый год отмечали Рождество. Теперь, без него, они с Мэри разложили по чулкам игрушки, которые она покупала одна, и при этом обменялись лишь несколькими словами.

– Для Джона – ножик, – сказала Сьюзан. – Он хочет вырезать разные вещи из дерева, как дедушка. Вот только как бы не порезался.

– Рано или поздно обязательно порежется, – ответила Мэри. – А кукла, конечно, для Марсии.

– Марсия больше не любит кукол, – вздохнула Сьюзан.

– А я их никогда не любила, – заметила Мэри и зевнула. – В куклы у нас играла только ты.

Сьюзан кивнула.

– Может быть, поэтому по-прежнему дарю их Марсии, – заметила она.

Через несколько минут все было закончено. Мэри снова зевнула.

– Пойду-ка спать, – сказала она. – С тех пор как приехала, все никак не могу отоспаться. В Нью-Йорке приходится сидеть допоздна. Там столько дел! А здесь так тихо.

– Тебе нравится нынешняя жизнь? – спросила Сьюзан.

– Очень! – с чувством ответила Мэри. – Надеюсь, я смогу остаться в Нью-Йорке! Да что там, наверняка смогу. Нам обещают, что сразу по окончании училища мы сможем найти работу. Я стану модельером – буду создавать платья, шляпы… – Посередине лестницы она остановилась, взглянула вниз – высокая, тонкая, угловатая девушка, хорошенькая и самоуверенная. Сказала небрежно: – Знаешь, Сью, пожалуй, я могла бы тебе помочь. Если начнешь снова делать фонтаны, статуэтки, всякое такое… Я найду, куда их пристроить.

Впервые со дня смерти Марка Сьюзан ощутила болезненный укол от чего-то, к Марку не относящегося.

– Такими мелочами я больше заниматься не стану, – гордо ответила она. – Я ведь никому из вас не рассказывала: Джонатан Халфред выбрал мою скульптурную группу для оформления мемориальной больницы своего отца. Сейчас я над ней работаю.

– Халфред из Халфред-Мидов? – бесстрастно спросила Мэри.

– Да, – ответила Сьюзан.

– Что ж, очень недурно, – сказала Мэри. – И когда ты узнала?

– В день, когда Марк попал в больницу, – ответила Сьюзан.

– И скрыла от всех? На тебя это не похоже. – Ее слова падали ровно, четко, звонко, словно кусочки льда.

– После того, что случилось с Марком, это потеряло для меня значение, – объяснила Сьюзан.

Обе смотрели друг на дружку. Что-то невысказанное, трепеща, повисло между ними – то инстинктивное различие, с которым они родились. Сьюзан ждала, готовясь обороняться; ей казалось, Мэри вот-вот облечет это различие в ясные холодные слова. Может быть, это и к лучшему: обе будут точно знать, что их разделяет, и туман между ними рассеется. Возможно, эта будущая ясность даже поможет им сблизиться…

Но Мэри отвернулась.

– Спокойной ночи, Сью, – сказала она обычным нейтральным тоном. – До завтра.

И поднялась наверх, цокая каблуками по ступенькам.

В эту ночь Сью вошла в амбар раздраженная и от раздражения принялась за работу энергично и без промедления.

«Мэри меня терпеть не может, – думала она. – Непонятно почему: скорее всего, просто потому, что я такая, как есть. И ничего с этим не поделаешь».

На миг остановилась, задумавшись. Однажды ночью Марк сказал: мол, что-то в ней стоит между ними, делает ее далекой и отстраненной. Тогда Сьюзан, отбросив все свои чувства, полностью отдалась ему.

«Как я рада, что тогда поступила именно так!» – с грустью подумала она, а затем снова взялась за глину.

В мыслях о том, что Мэри ее не любит, не было тоски – только гнев. А гнев целителен: он помогает забыть. В эту ночь Сьюзан работала вдвое быстрее обычного, а когда в четыре часа легла в постель – уснула мгновенно, без снов и без боли.

* * *

В рождественское утро Мэри холодным взглядом темных глаз следила за тем, как Джон возится со своим ножом. Не улыбнулась, глядя, как Марсия разворачивает и роняет куклу. Как будто вовсе их не видела. На праздновании Рождества у родителей сидела как чужая, словно бы снисходительно терпя и елку, и знакомые шутки отца над индейкой и сливовым пудингом. Сьюзан следила за сестрой, кипя от гнева, – и этот гнев помог ей пережить праздник, не впадая в отчаяние, которого она так страшилась.

Самой Мэри Сьюзан так ничего и не сказала. Вспоминала ее ребенком, бледную и упрямую; и, когда отец проворчал тихонько: «Не пойму, Мэри помирать собралась, что ли, или от несчастной любви страдает?» – со смехом ответила: «Просто старается выглядеть взрослой». В угрюмом лице Мэри в самом деле было еще много детского, и профиль, когда она неожиданно поворачивала голову над напряженным плечом, выглядел совсем юным.

* * *

На следующий день после Рождества, сидя за роялем, Сьюзан услышала, как кто-то изо всех сил трезвонит в дверной колокольчик. Джейн поспешила открыть. Сьюзан услышала, как она говорит неловко: «Пожалуйста, сэр, шубу повесьте сюда». А в следующий миг, на цыпочках вернувшись в гостиную, доложила возмущенным шепотом:

– Это, мэм, тот парнишка, что приезжал к вам верхом еще в старый дом. Вы только посмотрите, что он наделал! – И продемонстрировала оторванный латунный рычажок дверного звонка.

И тут же из прихожей раздался голос Майкла:

– Сьюзан, где вы? Простите меня!

Сьюзан выбежала к нему. Майкл стоял посреди прихожей в коричневой меховой шубе и казался огромным. «Как он изменился!» – мелькнуло у нее в голове. Однако он сбросил шубу – и, как оказалось, не так уж переменился: все такой же красивый и стройный, только немного подрос.

– Мы приехали в деревню на Рождество, – объяснил он, по-дружески улыбаясь, и, наклонившись, легко расцеловал ее в обе щеки. – Теперь дайте мне присесть у огня и рассказывайте, как вы поживаете! Только грустного не надо, о грустном я уже слышал. Лучше расскажите, над чем сейчас работаете!

Он пододвинул к камину кресло с голубой обивкой, не переставая болтать, а Сьюзан слушала его с легким недоумением. Майкл так долго здесь не появлялся, что трудно было сообразить, какое место он занимает в ее мире. Даже в болтовне его словно звучало что-то иностранное. Но с ним в гостиной сразу стало ярче, теплее и веселее. Сьюзан наклонилась, чтобы подбросить в камин новое полено, но Майкл ее опередил, а затем взялся за кочергу и начал ворошить угли, и языки пламени радостно взвились вверх под его быстрыми уверенными прикосновениями.

Майкл был настоящим, молодым, полным сил – и словно вернул в реальность все вокруг себя: комнату, дом, камин, детские голоса, свет лампы, задернутые шторы. И все, о чем он говорил, тоже обретало реальность.

– В Париже я видел Дэйва, – сказал он, и перед глазами у нее встал огромный многоцветный шумный Париж. – Он очень вас ждет.

Сьюзан улыбнулась, но промолчала. До сих пор ей не приходило в голову покинуть дом, где жили они с Марком. Но Майкл, уверенный и бодрый, вошел сюда сам – и принес с собой весь мир. Ей вдруг вспомнилось, что Марка он никогда не видел.

– На прошлое Рождество, – рассказывал он, – я был в Константинополе, а потом поехал в Индию писать Гималаи. Мне хотелось писать горы: только не Альпы – по склонам Альп в наши дни люди ползают, как муравьи, – а какие-то другие, нетронутые снежные вершины, на которые не ступала нога человека. Знаете, Сьюзан, ведь в Гималаях есть такие горы, к которым просто не подойдешь. Начинаешь на нее взбираться – а она у тебя на глазах растет, все выше и выше!

Сьюзан жадно слушала. Ни с кем еще она не вела таких долгих разговоров. Майкл разворачивал перед ней целый мир. А она и не вспоминала о его существовании!

– …тогда я отправил холсты домой, а сам поехал в Китай, и там снова рисовал, на этот раз людей. Не подумайте, Сью, не напыщенных мандаринов и прочую ерунду: я рисовал женщин, современных женщин, похожих на стрелы или… не знаю… на статуэтки из слоновой кости. Ничто так не смотрится на холсте! Погодите, пусть их увидят старики из академии!

Вдруг он умолк, глядя куда-то поверх головы Сьюзан. Она обернулась – и увидела, что в дверях стоит Мэри в гладком, облегающем темно-красном пальто, застегнутом под горло, и в маленькой красной шляпке.

– Входи, Мэри, – сказала Сьюзан. – Это Майкл Берри.

Он уже вскочил на ноги.

– Майкл, это моя сестра, – представила ее Сьюзан.

Мэри протянула узкую смуглую руку.

– Добрый вечер, – с прохладцей сказала она. – Сью, я хочу прогуляться, пока не стемнело.

– Когда вернешься? – спросила Сьюзан.

– Не знаю, – ответила Мэри.

Если она и заметила, что Майкл не сводит с нее глаз, не подала виду. Просто стояла, поправляя бархатную шляпку на голове, а Майкл неотрывно смотрел на нее. Мэри повернулась и вышла неторопливым равнодушным шагом, а секунду спустя он сел на место.

– Ты говорил о Китае, – напомнила Сьюзан.

– Да… – сказал Майкл, достал сигарету и закурил. – Ваша сестра похожа на китаянку. Сьюзан, вы мне о ней не рассказывали!

– Я и о себе ничего не рассказывала, – спокойно ответила Сьюзан. – А у меня, кроме сестры, есть двое детей, отец и мать.

Но Майкл не слушал. Смял сигарету, снова поднялся.

– Пойду пройдусь, – сказал он вдруг. Сьюзан вышла вместе с ним в прихожую. – Очень рад был вас повидать, – торопливо сказал он, нырнул в свою огромную шубу и хлопнул дверью.

Джейн, накрывавшая на стол для детского ужина, выглянула из окна.

– Дурно воспитан этот молодой человек, – пробормотала она. – Не из тех, с кем стоит водиться порядочной девушке.

* * *

Не выходя из дома, Сьюзан с изумлением наблюдала, как между Майклом и Мэри расцветает любовь с первого взгляда. Эта чужая любовь отвлекала ее от самой себя, выводила из ступора, в который погрузилась она после смерти Марка. Такой любви Сьюзан никогда прежде не видела – и понимала, что с той медленной, растущей день за днем любовью, какая связывала их с Марком, у этой нет ничего общего. Марка Сьюзан знала с младенчества. Помнила с самых ранних лет. Всегда он был одинаков: добрый и стеснительный маленький мальчик, милый застенчивый юноша. Лишь в одну ночь – их брачную ночь – Сьюзан увидела Марка таким, каким никогда раньше не знала. Но и тогда в нем не было ни ярости, ни безумия – ничего, кроме бесконечной любви и доброты. Любовь Марка походила на огромное теплое море, в котором можно купаться, не опасаясь его замутить.

Не такова была эта новая любовь: она напоминала горный поток, стиснутый скалами, узкий, стремительный, яростный. Не знающий нежности.

Майкл приходил каждое утро.

– Где Мэри? – требовательно спрашивал он. – Я к ней.

– Мэри! – звала Сьюзан, подняв голову.

Иногда Мэри откликалась, иногда нет. Если не откликалась, Майкл ждал, меряя шагами гостиную и болтая о пустяках. В первое утро Сьюзан сама поднялась наверх и заглянула к Мэри в спальню.

– Просто хочу тебе сказать, что пришел Майкл, – сообщила она.

Мэри спала в желтой пижаме, вытянувшись и заложив руки за голову. Она открыла глаза и взглянула на Сьюзан.

– Ему обязательно меня будить? – спросила она, отвернулась и снова закрыла глаза.

Сьюзан закрыла дверь и сошла вниз, к Майклу.

– Она не хочет просыпаться, – объявила она.

– Придется ей проснуться, – ответил Майкл. – У нас всего несколько дней.

– Я ее будить не стану, – мягко сказала Сьюзан.

– Я сразу понял, что характер у нее не сахар, – угрюмо заметил Майкл. – Ну и пусть!

И, задрав голову к потолку, закричал во всю глотку:

– Мэри! Вставай! Если не выйдешь, я сам к тебе поднимусь! Я ждать не буду!

И все же пришлось ему подождать, пока Мэри, позевывая, неторопливой походкой не сошла вниз.

– Надевай пальто – и поехали, – приказал Майкл. – Я на машине.

– Никуда я не поеду, пока не позавтракаю, – отрезала Мэри; и неторопливо выпила кофе с поджаренным хлебом, а потом еще выкурила сигарету, не обращая внимания на то, как рвет и мечет Майкл.

Любовь выросла между ними, как порыв пронзительного весеннего ветра, и они не видели нужды ее скрывать.

– Я из-за нее с ума схожу, – как-то раз признался Майкл Сьюзан. – Не могу ни есть, ни спать. Не могу сказать, что с женщинами я новичок, но Мэри… это что-то особенное!

– Быть может, стоило бы за тебя порадоваться, но я не рада, – медленно ответила Сьюзан. – Не представляю, как ты сможешь быть с ней счастлив. Мэри из тех, кто никому не подчиняется и идет своим путем.

– Я тоже! – быстро ответил он. – Я хочу на ней жениться. Сегодня же попрошу ее руки – ведь завтра она собирается уехать. – Было десять часов утра; он стоял у камина в ожидании Мэри. – Мы обручимся, и она уже не вернется в этот коммерческий колледж. Думать спокойно не могу о том, как она там в каких-то конторах, среди толпы мужчин… Я хочу ее написать! Хочу все время ее писать и все время заниматься с ней любовью – жаль, не выйдет делать то и другое одновременно! Но когда мы поженимся, буду писать ее весь день напролет.

– А она тебя любит? – спросила Сьюзан. Сколько она ни присматривалась к Мэри, так и не смогла понять, влюблена ли та в Майкла.

– А как же! – нетерпеливо ответил Майкл.

Сьюзан смотрела, как они садятся в машину, срываются с места, разбрасывая гравий из-под колес, и уезжают по замерзшей дороге в ветреную зимнюю пустошь. Друг с другом Майкл и Мэри почти не разговаривали; не знай Сьюзан, что они влюблены, могла бы решить, что они друг друга ненавидят.

Их не было целый день. Уже в сумерках отворилась дверь и на пороге показалась Мэри – одна. Молча прошла наверх. Сьюзан села за рояль и начала негромко играть, ожидая объяснений. Ей было не по себе и как-то грустно, словно жизнь прошла, хоть ей не было еще и тридцати. Но жизнь измеряется не годами, а тем, что имеешь. И сегодня Сьюзан чувствовала себя старой и обездоленной.

Она слышала, как Мэри тихо спустилась по лестнице и вошла в гостиную. Ощутила на плече ее легкую прохладную ладонь.

– Ну вот, Сью, – сказала Мэри своим чистым, прозрачным голосом, похожим на перезвон льдинок.

– Что «вот»? – спросила Сьюзан. Она продолжала играть, но совсем тихо, словно шепотом.

– Я собрала чемодан, – сообщила Мэри.

Сьюзан повернулась и взглянула на нее. Мэри убрала руку и села в кресло, скрестив длинные стройные ноги.

– И ты не… не… – начала Сьюзан.

– Я не выхожу замуж за Майкла Берри, – сообщила Мэри, глядя на нее прямо и твердо. – Ты, должно быть, об этом хочешь спросить.

– Так ты его не любишь? – потрясенно спросила Сьюзан.

– Люблю, – ответила Мэри, – просто не хочу замуж. Это я твердо решила. Я знаю, чего хочу.

– Ты совершаешь ошибку, – сказала Сьюзан. – И очень об этом пожалеешь.

– Почему? – все так же четко и холодно спросила Мэри.

– Это… жизнь, – медленно ответила Сьюзан. – Нельзя отвергнуть жизнь и остаться живой.

Мэри окинула взглядом пустую гостиную. За окном на скованные холодом леса и холмы опускалась ночь.

– Не так уж много жизни в этом доме, – сказала она. – Ты, Сью, заперлась здесь от всех и вся – и думаешь, что это жизнь?

– У меня был Марк, – ответила Сьюзан. – И есть дети.

Наверху, вдоволь набегавшись по морозу под бледным зимним солнцем, спали Джон и Марсия.

– Не понимаю, почему женщинам кажется, что один-единственный мужчина и пара детей – это и есть жизнь, – сказала Мэри.

– Это почва, из которой растет все остальное, – ответила Сьюзан. – Мэри, если откажешься от семьи, тебе не удастся пустить глубокие корни.

Вряд ли она сама смогла бы объяснить, что имеет в виду. Только знала: пусть Марка больше нет – того, что он ей дал, смерть не отнимет.

– А я и не хочу пускать корни, – ответила Мэри. – Не хочу никуда прирастать и сидеть привязанной к дому. Но с тобой, Сьюзан, об этом говорить бессмысленно. Мы с тобой совершенно по-разному смотрим на жизнь. При всех своих способностях ты по сути мещанка. Принимаешь всерьез этот городок, держишься за школьных подруг – даже за эту кошмарную Люсиль! А в колледже тебе нравилось быть старостой. Ты попусту растрачиваешь себя. Марк был милый и все такое, но он же мизинца твоего не стоил.

– Не говори о Марке! – пробормотала Сьюзан, до боли сжав пальцами край банкетки.

– Да я и не хочу о нем говорить, – ответила Мэри. – Это просто пример. – Она помолчала, разглядывая свои узкие заостренные ногти. – Ты зарываешь свой талант в землю, – сказала она наконец. – Заперлась здесь – а тебе надо путешествовать, смотреть на мир, знакомиться с людьми, заводить связи. Так ты ничего не добьешься! Тебя никто не знает. Будь у меня хоть половина твоего таланта, я была бы уже на десять голов впереди тебя! Даже если бы ты не вышла за Марка, не нарожала детей и не хлопотала бы по дому, как самая обыкновенная женщина.

– Я хочу иметь все, – ответила Сьюзан. – Не могу обкорнать себя так, как ты. Мне нужны были дети. Нужно было ощутить, как из меня рождается новая жизнь – не омывает снаружи, как дождь, а зарождается во мне и изливается наружу, словно из переполненного колодца… Но ты никогда меня не поймешь. Бедный Майкл!

– Но мы же с ним не расстаемся, – все так же холодно и бесстрастно уточнила Мэри. – В наше время мужчин не отвергают полностью – разве только если это какой-то невыносимый тип. А Майкл очень милый. Я хочу оставить его при себе.

– Мэри! – воскликнула Сьюзан.

– Что такое? – спросила Мэри, широко раскрыв глаза.

– Мне придется предупредить Майкла, – твердо сказала Сьюзан.

Мэри улыбнулась и встала.

– Кажется, пора прощаться, пока мы не поругались, – сказала она. – Бедняжка Сьюзан! – Она наклонилась и быстро поцеловала Сьюзан в макушку. – Знаешь, Сью, прежде я тебе завидовала. Ты всегда была такой хорошенькой, да и делала все в сто раз лучше меня. А теперь больше не завидую. В кои-то веки предпочитаю оставаться собой. Я знаю, чего хочу. – Говоря это, она поднималась по лестнице: юная, жесткая, острая, как меч, и такая же безжалостная. – Это я жива, Сьюзан, – закончила она, – а ты мертва.

Мэри ушла, а слова ее остались и снова и снова звучали у Сьюзан в ушах. Она мертва?! Но ведь она страдает – а Мэри, кажется, вовсе на это не способна. Мертвецы страдать не умеют. Сьюзан жива, даже сейчас, в этот самый миг, а Мэри просто не знает, что значит быть живой! Сьюзан чувствует все: догорающие в камине угли, музыку, которую играла, белые звезды на черном небе. Проживает полностью каждый миг своего бытия, где бы ни пропадала, что бы ни делала. А Мэри? Да у нее просто нет на это сил! Избранная ею жизнь – лишь вечная подготовка к чему-то большему, фундамент для будущего. Но что толку в будущем, если не живешь сейчас?

Зайдя в амбар, Сьюзан включила лампу, поднесла спичку к растопке в печурке из листового железа, купленной ею недавно, разожгла огонь. Вокруг печки быстро образовался круг тепла. Сьюзан работала до полуночи без отдыха, чувствуя, как по ее рукам, от плеч к ладоням, струится сила. Теперь она создавала свои творения – мужчину, женщину, детей – с полным пониманием, что делает. Их тела она изучила не только снаружи, но и изнутри – и творила так, словно под слоем глины скрывалась плоть, и кости, и органы, дарующие жизнь.

В полночь Сьюзан отошла на несколько шагов, пододвинула ближе сучковатый обрубок полена и, присев на него, взглянула на дело рук своих. Очертания фигур угадывались ясно. Вчерне композиция была готова; оставались мелкие детали. Чем дольше она смотрела на них, тем лучше понимала, что создала их из своей жизни. Мужчине, сама того не замечая, придала сходство с Марком; поворот головы у женщины – ее собственный. Сьюзан быстро встала и подошла к фигуре мужчины, чтобы заглянуть ему в лицо. Верно, и лицо Марка. Не странно ли: пока он был жив, ей не удавалось изваять его живым – выходила лишь холодная маска смерти. Но теперь, когда Марк лежит в могиле, в ее руках он ожил. В лице читалось то самое хорошо знакомое ей выражение: нерешительность, даже робость – и в то же время бесконечная доброта и сила, рождающаяся из этой доброты. Но женщина все равно смотрела в сторону.

Будь здесь Марк, подумала Сьюзан, его бы это опять задело.

«Это же мы с тобой! – сказал бы он. А потом спросил бы: – Сью, почему ты на меня не смотришь?»

Но Марка здесь нет. И никогда больше не будет.

Когда острая боль от этой мысли утихла и растворилась во тьме, Сьюзан напомнила себе: «Значит, я никогда больше его не обижу».

«Останься он жив, – думала она, – я бы задевала его снова и снова. Ведь все, что я делаю, – делаю из собственной жизни. Больше не из чего».

Да, этого Мэри никогда не поймет. Путешествия, череда незнакомых лиц, чужие равнодушные люди – все это для Сьюзан не жизнь. Ее жизнь течет не в суете мира сего, а в глубинах собственной души.

Сьюзан потушила лампу, задула угли в печурке, прикрыла свою работу старым покрывалом и вышла на улицу. В темноте, под черными небесами, слабо поблескивал снег. Не было ни ветерка. Она остановилась на миг, пораженная острым сознанием своего одиночества.

«Неужто я родилась для того, чтобы оставаться одна?» – спросила она себя.

Холодный сухой воздух погнал ее к дому. В глубокой, как ночь, тишине Сьюзан прокралась по лестнице в свою одинокую спальню. Но долго не могла уснуть.

Ей вдруг подумалось: Марку теперь не страшна никакая боль, которую Сьюзан могла бы ему причинить. А ей нет нужды твердить себе: «Надо быть осторожнее… нельзя говорить то, что я сказала вчера… я же видела, как он помрачнел… надо подождать…» Теперь можно идти своим путем, ни на кого не оглядываясь. Любовь ее в могиле; никого больше Сьюзан не огорчит и не заденет тем, что она такая, как есть. Порой одиночество невыносимо; но что же делать, если это единственный путь к свободе? А не освободившись, она не смогла бы закончить свое творение.

Так Сьюзан смирилась с одиночеством.