Утром проснулся от звука будильника. Оказывается Студент где-то достал будильник и теперь использовал его по назначению.

Я, не думая, машинально надел камуфляж. Включился армейский рефлекс — быстро одеваться на подъеме. Напротив Студент молча медленно одевался, волосы у него топорщились в разные стороны, и он выглядел так, будто встал только потому, что будильник его заставил. Мы вышли и пошли в сторону столовой.

В столовой с утра было оживленно: шум, грохот посуды, и повар-кваз за раздачей. Мясик стоял за котлом каши, накладывал порции и сверлил взглядом каждого, кто задерживался у раздачи дольше пары секунд. Вид у него был такой, что спорить с количеством наложенного в железную миску я бы точно не стал.

На завтрак — перловка с тушёнкой, ломоть серого хлеба и крепкий чай. Я ел молча, чувствуя, как в желудке разливается тепло и приходит бодрость, побеждающая утреннюю сонливость.

Поев, мы двинули в гараж. У Студента, как оказалось, было то же задание, что и у меня — поступить в распоряжение Дизеля. Дизель встретил нас молчаливым кивком. Он был в замасленной робе, с закатанными рукавами, и выглядел так, будто в гараже спит, ест и живёт.

— Значит так, — сказал он, глухо, без эмоций. — Сегодня не тут, снаружи поработаете.

Он кивнул нам на стол, где лежало снаряжение: верёвки, карабины, две лопаты, резиновые перчатки и резиновые сапоги. Рядом стояла большая железная тележка на больших колёсах.

— Что делать? — спросил Студент.

— Ров чистить от зараженных, — коротко бросил Дизель, как будто речь шла про уборку двора, а не про возню с трупами.

Ров… До этого момента я видел его только с высоты перекидного моста. Глубокий, метров шесть, с вбитыми в землю железными кольями. Ловушка для заражённых. Те, кто прорываются к стенам, часто падают в ров, и колья делают своё дело. А потом всё это лежит там, гниёт, и если не вытащить, то запах начнёт привлекать ещё больше тварей.

Мы подошли к краю рва. Запах ударил в нос так, что я чуть не закашлялся. Гнилое мясо, сладковатая вонь разложения, смешанная с железным привкусом крови. Внизу, на кольях, висели тела. Одни уже почти разложились, другие выглядели так, будто умерли час назад.

Спустились на верёвках. Дно рва встретило нас чавканьем грязи под сапогами. Снимали мертвяков молча — тянули за руки, аккуратно освобождая от кольев, потом закрепляли верёвкой и подавали наверх. Перчатки спасали от прямого контакта, но запах пробивался через всё. Иногда попадались такие, что при попытке поднять разваливались, и тогда приходилось работать по частям.

Затем наверху складывали всё в тележку. Дизель машину нам не дал, и я понимал, почему. Машина шумит, а шум в Стиксе — это приглашение для всего, что бродит поблизости. Тем более мы со Студентом здесь пока никто. На испытательном сроке. Нам ещё доказывать и доказывать, что стоим чего-то.

Когда тележка была загружена, мы взялись за ручки. Я за одну, Студент за вторую. И начали толкать её задом вперед. Тележка, набитая мертвяками до верха с горкой, казалась тяжелее слона. Я уже не чувствовал пальцев на руках — словно чужие, деревянные, не мои. Спину ломило, пот стекал ручьями по лицу и за воротник, превращая одежду в мокрую тряпку, и всё же я не отпускал ручку. Нельзя было отпускать. Студент тоже держался, хоть я краем глаза видел — губы побелели, шаги неровные, дыхание рваное. Но упёрся, толкает. Не каждый студентик такое выдержит.

Поле, через которое тянули эту адскую повозку, было ровным, да только от этого легче не стало. Пустое, голое, открытое. Как на ладони. Если вдруг зараженные выйдут из леса — заметим сразу. Но и они нас тоже увидят. Потому глаз я от кромки леса не отводил, всё щурился, выискивал тени между стволами. Студент тоже напрягся, тоже всматривался в приближающийся лес.

Трупы смердели так, что даже ветер не спасал. Вонь их липкая, сладковато-гнилая, вцепилась в ноздри и не отпускала. Я чувствовал, как этот запах въедается в кожу, в волосы, в каждую складку одежды. Даже если вымоюсь потом, всё равно будет казаться, что смердит. И хуже всего то, что эта вонь давила на сознание. Словно напоминала: они мертвы, но не до конца. Они ведь возвращаются. Не эти — другие. Всегда другие. Накатывало тошнотой. Я пару раз сглатывал, чтоб не вывернуло прямо на дорогу. И только думал: в следующий раз надо что-то придумать, тряпку намочить, на лицо натянуть, иначе кишки наружу вывернет.

Время тянулось очень медленно. Казалось, что мы идём целую вечность. А на самом деле минут двадцать. Но ноги уже гудели, как будто пробежали марш бросок.

В итоге добрались. Лес встретил нас влажным дыханием. Воздух был другой — тяжелее, сырые листья, прелая трава, мох. И эта вонь от тел, смешавшись с запахом земли, стала ещё гуще. Я выпрямился, с трудом разжал пальцы, чуть ли не отдирая их от железной ручки. Пару минут стоял, переводя дыхание. Отдышавшись сплюнул, размял плечи.

— Ну что, — выдавил я хриплым голосом, — за работу?

Студент молча кивнул, полез в тележку за лопатой. Я взял свою, вогнал её в землю. Грунт оказался мягким, влажным. Лопата вошла легко, с хлюпающим звуком, и на секунду показалось, будто копаю не землю, а старую плоть. Я глянул на первый ком, поднятый наверх, — тёмный, мокрый, с кусками корней, и почему-то подумал: вон, как в них, в заражённых. Всё переплетено, пронизано, ни конца ни края.

Мы копали молча. Вонзали лопаты, поднимали, отбрасывали. Время перестало существовать. Яма постепенно росла, сначала по щиколотку, потом по колено, потом уже по пояс. Мы скидывали землю кучами по краям, и мне всё время мерещилось, что я уже в могиле, а Студент рядом — тоже. Только ещё шевелимся, потому что кто-то дал команду копать самим себе.

Когда яма стала достаточно глубокой, я остановился, упёрся на лопату и перевёл дыхание. Пот стекал по лицу, глаза щипало. Я посмотрел на телегу. На груду тел, переломанных, изломанных, застывших в кривых позах. Белые пустые глаза, разинутые рты, в которых уже кишели черви. Казалось, они смотрят. Ждут.

— Скидываем, — сказал я и вылез из ямы, Студент вылез за мной.

Первого мертвяка подцепил за руку. Рука была мягкой, как тряпка, и кожа съехала с костей, будто перчатка. Я едва не выругался, но сдержался. Подтащил к краю ямы и толкнул вниз. Тело упало с чавкающим звуком, словно сырое тесто.

За ним пошёл второй. Третий. Мы тянули, толкали, сбрасывали. Один за другим. Телега медленно пустела, яма наполнялась. Куча тел лежала внизу, и запах стоял такой, что желудок скрутило узлом. Я зажал рот рукавом, но толку мало. Эта вонь пробирала насквозь, будто в мозг заливалась.

Студент рядом тоже устал, но не останавливался. Бросал тела вниз, тяжело дыша. На лбу у него вены вздулись, губы пересохли. Но ни одного жалобного слова.

И вот настал момент, когда мы скинули в яму почти все трупы и уже собрались закончить работу. Казалось, что весь этот смрад, липкая грязь и мертвечина позади. Но именно в такие минуты Стикс подбрасывает самое мерзкое. Когда ты расслаблен и думаешь, что всё под контролем — вот тогда и начинается.

Мы копали, скидывали трупы в яму, руки гудели от усталости, спина ныла. И в этот момент мы забыли главное правило — держать уши и глаза открытыми. Когда с тележкой через поле тащились, я всё время лес просматривал, ждал подвоха, был собран, а тут расслабился.

Первый звук — треск ветки. Я даже не сразу понял, что это значит. В голове будто застыло: лес стоит, поле пустое, мы вдвоём, всё спокойно. Но когда из-за деревьев вывалились первые силуэты, по спине прошёл холодок. Медляки. Их было пятеро. Тащились, как сонные, руки вперёд, рты раскрыты. В другое время я бы даже усмехнулся: ну что эти дохляки могут сделать? Но когда ты устал, когда дыхание сбито, когда мышцы еле слушаются — даже такие кажутся угрозой.

Клевец в руке будто ожил сам. Первый удар — и череп первого лопнул, как переспелый арбуз. Второй — и медляка развернуло, он свалился прямо в яму, захлебнувшись собственным бормотанием. Студент рядом тоже работал молча, сосредоточенно, но видно было — ему тяжело. У него удары не такие чёткие, замах медленнее, но всё же двоих он уложил. Последний дёргался, пытался обойти сбоку, но я ткнул его острием клевца прямо в висок, и тот рухнул вниз в яму.

Мы переглянулись. Хотелось выдохнуть, сказать — ну и всё. Но вдруг из кустов донеслось резкое шуршание. Прыгуны, двое, быстрые, жилистые, лица изуродованные, суставы выгнуты неестественно. Двигаются рывками, будто пружины. Один сразу прыгнул на меня. Я успел выставить клевец, ткнул в бок, но он всё равно снёс меня с ног. Мы рухнули на землю, зубы его щёлкнули рядом с моим лицом, из гнилого рта пахнуло так, что желудок скрутило. Я изо всех сил вогнал острие ему в шею, провернул. Хрип, судорога — и готов.

Студент в это время отбивался от второго. Видел, как он едва успевает уворачиваться, как клевец его чиркает воздух, но не достаёт. Я вскочил и ударил тварь сзади в затылок. Хруст. Она согнулась, и тут Студент добил её ударом в голову. Всё.

Но затем всё пошло совсем плохо. Из леса вывалился жрач. Огромная туша, широченные плечи, когти длинные, лицо уже не человеческое, а что-то промежуточное между монстром и человеком. Рычащий, слюнявый, шрамами весь покрытый. Я только успел сказать: Твою мать.

Он сразу пошёл на нас, неспеша, зная, что мы никуда не денемся. Мы встали рядом, плечом к плечу. Он резко рванул вперед. Я даже не понял, как это случилось. Когти — и Студент орёт, падает. Кровь брызнула из ноги, ткань штанины в клочья, мясо разодрано, будто серпом прошлись. Я заорал, не слыша себя, вогнал клевец в бок жрачу. Тот рыкнул, как зверь, и ударил меня лапой. Меня откинуло за спину монстра, дыхание вышибло, в глазах потемнело. Но я поднялся. Надо было подняться.

Ситуация, когда смерть уже дышит в лицо, а мозг отчётливо понимает, что вот сейчас — последний вдох, последний звук, последний взгляд, — и всё. Именно так выглядело то мгновение. Студент лежал на земле, корчась от боли, кровь из ноги пропитывала землю, а жрач уже поднимал лапу, чтобы закончить начатое. Я знал, что в одиночку его вряд ли остановлю. Честно — у меня даже мысли мелькнули: Вот и конец.

Но вдруг справа лес загудел. Не просто треск веток или падение какого-нибудь трухлявого дерева. Нет. Это было так, будто через чащу ломился медведь. Скрипели стволы, ломались толстые сучья, хруст стоял на весь лес.

Жрач тоже услышал. Замер, поднятая лапа повисла в воздухе. Морда перекошена в недоумении. Повернул башку, глядя в ту сторону, словно сам не мог поверить. И это стало моим шансом.

Я уже почти не чувствовал боли в груди и боку после того, как он меня приложил. Мозг работал быстро и чётко. В голове одно: Споровый мешок. Только туда. Я рванулся вперёд, перехватил клевец обеими руками и вложил в удар всю злость и ярость, всё до последней капли.

Острие вошло в затылок жрача с хрустом, как топор в трухлявое полено. Глухой удар, чавкающий звук и я буквально почувствовал, как под моим ударом лопнул мешок со спорами. Хрип, судорога, тело качнулось, лапы дернулись в стороны, когти полоснули воздух в сантиметрах от лица Студента. А потом — всё. Огромная туша обмякла и рухнула на землю.

Я стоял, тяжело дыша, руки дрожали так, что клевец чуть не выпал. Сердце колотилось, как бешеное. Глаза жгло от пота. Но я смотрел на это чудовище и не верил, что оно повержено.

Студент, бледный как полотно, поднял голову и прохрипел:

— Лёха… ты его… реально… завалил?

Я только кивнул, не находя слов. Но внутри всё орало: Живы! Пока что живы!

Я рванул ремень из своих камуфляжных штанов. Склонившись над Студентом, затянул на его ноге выше раны. Парень дёрнулся, глаза закатил, заскрипел зубами, но я только сильнее перетянул. Кровь всё равно просачивалась, но уже не хлестала, а это было главным.

— Потерпи, брат, — выдавил я, чувствуя, как липкая потная капля скатывается по щеке. — Лучше боль, чем смерть.

Он кивнул еле заметно, лицо белое, губы дрожат. Живой — и уже спасибо на этом.

И вот тут я понял, что не так. Тишина. Слишком уж резкая. До этого казалось, что сам лес трещит и грохочет, как будто через него продирается что-то огромное. Но стоило мне перетянуть ремень, и всё словно выключили. Ни треска, ни гула, ни скрежета. Только ветер по верхушкам деревьев, да моё собственное дыхание.

Я замер, сжал клевец так, что костяшки пальцев побелели. По всем раскладам из чащи должен был вывалиться какой-то новый мутант, минимум размером с дом. Но никто не появился.

Дар.

Рано или поздно у каждого иммунного он проявляется. У кого-то — телекинез, у кого-то — чутьё, у кого-то какая-нибудь ерунда, вроде умения нагревать воду в стакане. Но проявляется обязательно. Вопрос только — у кого из нас? У меня или у Студента? И проверить это можно было только одним способом.

Я резко дёрнулся, развернувшись так, будто услышал за спиной топот. Поднял клевец, сделал вид, что готов рубануть первым. И для пущей правдоподобности гаркнул:

— Прыгуны! Слева, из-за деревьев, целая стая!

И лес отозвался. В точности так же, как в первый раз. Хруст, скрежет, треск ломаемых веток — будто кто-то тараном прёт сквозь чащу. Гул настоящий, живой, такой, что кровь в жилах похолодела.

Студент попытался приподняться, глаза округлились, он дышал рвано, коротко, будто уже видел, как на нас бегут эти твари.

Я дал ему пару секунд, потом спокойно развернулся к нему и сказал:

— Показалось.

И всё стихло. Абсолютная тишина. Как будто и не было никакого шума.

Я вытер пот со лба и посмотрел на него сверху вниз.

— Ну, теперь точно ясно. Это у тебя прорезалось. Дар, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Реальные звуки, Студент. Ты можешь вызывать их. И не просто шорохи, а такие, что я сам поверил.

Он сглотнул, губы дрогнули. Похоже, сам ещё не понимал, что это значит.

— Да ладно, — хлопнул его по плечу. — Повезло тебе. Тут каждый лишний козырь на вес жизни. Главное — научись контролировать его.

Подхватил Студента, закинул его руку себе на плечо и мы мелкими шагами похромали в сторону поля. Не сказать, чтобы он был тяжёлый, но когда человек еле держится на ногах, вся его масса превращается в камень, тянущий вниз. Каждый его шаг отзывался болью в моей спине и плечах, но бросить его я не мог. Мы в Стиксе, тут всё просто: либо держимся друг за друга, либо дохнем в одиночку.

Хорошо ещё, что в лес мы далеко не зашли. До поляны — метров пятьдесят, может чуть больше. Но эти метры растянулись, как вечность. Ветки цепляли одежду, корни лезли под ноги, и каждое движение давалось с трудом. Я слышал его хриплое дыхание, чувствовал, как он временами почти обвисает на моём плече, и только стиснув зубы тащил дальше.

И тут я услышал шорох, едва уловимый. Сначала подумал — дар. Новый, сырой, неконтролируемый. Может Студент невольно снова включил свою дар. Но нет, звук был другой. Там не ломилось нечто огромное, как в прошлый раз, там было что-то… упорное, небольшое. Ветки тихо трещали, кусты сминались, и звук шёл за нами, шаг в шаг.

Я резко обернулся. И сразу стало ясно: за нами идут. Пустыши. Тени между деревьями, неровные силуэты, дергающиеся движения. Не жрачи, а самые обычные тупые заражённые. Но их было штук десять, не меньше, и они шли прямо по следу, упрямо, не торопясь.

— Дерьмо… — прошипел я.

И сразу ускорился. На сколько мог, на сколько позволяла рана Студента. Я почти волоком тащил его вперёд, стараясь хотя бы выйти из леса. Там, на открытом пространстве, будет шанс. В лесу — только смерть. Он стонал, но шагал. До опушки оставалось метров десять, не больше. Я чувствовал, как ноги налились свинцом, как забилась каждая мышца, но всё равно тащил.

И вот наконец — свет. Поле. Мы вывалились из леса, будто прорвались сквозь стену. Я втянул воздух всей грудью, потащил его ещё быстрее, насколько возможно. Ему было тяжело, мне было тяжело, но выбора не было.

И вдруг — выстрел. Один. Потом второй. Сухой треск. Я обернулся и увидел, как из леса вываливаются пустыши. Но стоило им только выйти на открытое пространство, как они тут же падали. Каждого встречала пуля. Одного, второго, третьего. Они падали, дёргались, и оставались лежать.

Я поднял голову и увидел силуэты на вышках. Дозорные. Значит, нас заметили. Значит, живём.

Я выдохнул, но не замедлился. Пули били всё чаще, пустыши падали один за другим, а мы со Студентом уходили дальше от леса. До стены ТЭЦ было еще далеко, но главное — нас прикрывали.

Я чувствовал, как внутри меня медленно разжимается пружина, но расслабляться нельзя. Я подгонял его, поддерживал, почти тащил. Главное — добраться. Добраться живыми.

Наконец доковыляли до рва. Силы были на исходе, плечо ломило, руки гудели от напряжения. Единственное что успокаивало — тишина сзади. Пустышей, что вывалились из леса, положили быстро. Работа стрелков на вышках безупречна: ни одного лишнего звука, только сухие хлопки выстрелов и падение тел.

Когда подошли ко рву, подъемный мост уже был опущен, ворота открыты. Перешли мост, зашли за ворота, и сразу навстречу два стронга. Тут же разложили легкие складные носилки, уложили на них Студента.

Не успел я и слова сказать, как один присел рядом со Студентом и вогнал ему в ногу шприц. Работает быстро, профессионально, видно, что много раз уже так делал.

И тут же вижу — лицо у Студента меняется. Ещё секунду назад он был весь белый, губы синие, глаза мутные, зубы от боли стиснуты так, что казалось — раскрошатся. А теперь — раз! — и отпустило. Мышцы расслабились, дыхание ровное, даже слабая улыбка прорезалась.

Я, естественно, сразу спрашиваю:

— Ты ему чё вколол?

Стронг, не поднимая головы, коротко бросает:

— Спек.

Я нахмурился:

— Чё за спек такой?

Он поднял глаза, посмотрел прямо на меня, и в этом взгляде было явное — заткнись и не мешай работать. Но всё-таки ответил:

— Почитаешь методичку. Не до лекций сейчас.

И дальше без слов: они синхронно подхватили носилки, уложили туда Студента, подняли и потащили внутрь первой трубы ТЭЦ.

Да, хреново у нас вышло в лесу. Студент на носилках непонятно в каком состоянии. Трупы не закопаны. С таким депрессивным настроем я пошел к Дизелю докладывать о недоделанной работе.

Гараж встретил привычным запахом металла, мазута, резины. Дизель сидел на табурете, сигарета болталась в уголке губ, в руке — большой гаечный ключ.

— Студент в больничке, — сказал я, стараясь не встречаться глазами с Дизелем. — Трупы заражённых остались в лесу, в яме, закопать не успели, еле убежали от зараженных.

Дизель медленно повернул голову, глаза его блеснули, как два стальных сверла. Он выдохнул дым и спросил тихо, но так, что я поёжился:

— А живец где у вас был? Или решили сэкономить и сдохнуть героями?

Я замер. Секунда, две. Потом сказал:

— Живца у нас не было.

Он фыркнул, резко поднялся, роняя со звоном железный ключ на бетонный пол.

— Не было? Ты что, издеваешься? Живец должен быть всегда. Выпил — и можешь ещё километр хромать, даже с большой дырой в ноге.

Я стоял, не зная что ответить. Потом спросил:

— А где его взять-то?

Он посмотрел на меня с такой смесью презрения и усталости, что я почувствовал себя школьником на ковре у директора.

— У Коптёра на складе. Но тебе просто так его никто не даст. Запомни, парень, живец — это не вода из-под крана. Это напиток на основе спор заражённых. Чтобы получить его, сначала спораны добыть надо. Понял?

Я кивнул.

— Значит, без живца мы были.

— Значит, без мозгов вы были, — отрезал он. — Но я спишу это на то, что вы зелёные ещё. Ладно. Так уж и быть, дам тебе аванс. Завтра пойдёшь утилизировать тех тварей, что вы бросили в лесу. А сегодня авансом Коптёр выдаст тебе живец. Я ему позвоню, скажу, что ты зайдешь.

Я вдохнул, выдохнул. Хоть что-то. Хоть шанс не облажаться в следующий раз.

— Понял, — сказал я.

Дизель развернулся к мотору, поднял ключ с пола. Для него разговор был окончен.

Вышел я от Дизеля, злой, но собранный. В голове всё ещё крутились его слова про живец и про аванс. В кармане пусто, клевец на поясе, а в душе гадкое ощущение, что только что получил подзатыльник, да ещё заслуженный.

Дошёл до склада быстро, ноги сами несли. У Коптёра была движуха — кто за патронами, кто за консервами, кто за амуницией. Но внутри порядок, как в армейской оружейке.

За стойкой стоял Коптёр. Лицо суровое, глаза прищуренные, руками по-хозяйски уперся в столешницу. Настоящий прапор. В прошлой жизни, наверное, и был им. Таких сразу видно: всё под замком, всё по списку, каждый гвоздь под роспись.

— Коптёр, Дизель не звонил? — сразу перешёл я к делу.

Тот даже не повёл бровью. Просто молча достал из-под стойки пузатую фляжку и поставил её на край стойки. Металлическая, с царапинами, с номером на боку. Живец.

— Звонил, — коротко буркнул он.

Я потянулся за фляжкой, и в этот момент вспомнил, как со Студентом вытаскивали вонючие туши из рва. Вонь стояла такая, что желудок выворачивало, глаза слезились. Решил сразу спросить:

— Слушай, Коптёр, а респиратор у тебя есть? Выдать можешь?

Обычно за такие слова кладовщики начинают шипеть: Не положено, списывай через старшего, приходи завтра. Но этот даже бровью не повёл. Молча нырнул под стойку, достал матерчатый мешок, а из него вытащил респиратор. Не новый, конечно, ремни потрескались, пластик покоцаный, но на вид рабочий. Протянул через стойку.

— Держи, — коротко сказал, будто ничего особенного.

Я опешил. Взял, осмотрел, кивнул, поблагодарил. А про себя думаю: Вот так просто? Без журнала, без вопросов? Непривычно. Коптёр же ещё тот жмот, каждую гайку под замком держит, каждый патрон через три расписки выдает. А тут — на, бери. Для себя сделал вывод, что надо быть с ним понаглее. Всегда спрашивать что нужно, иначе никогда ничего лишнего не выдаст, и тем более сам не предложит.

Вышел я со склада, фляжка с живцом холодит бок под курткой, респиратор болтается на ремне, а в голове только одна мысль: надо Студента навестить. Хрен его знает, что там с ним, может уже окочурился. Cовесть, как ни крути, давит. Всё-таки мы с ним сражались с тварями плечом к плечу.

Вернулся к дежурке у выхода, где сидел боец. Лицо молодое, но по взгляду ему явно за сорок. Такие лица здесь у многих. В Стиксе иммунные молодеют внешне, а в глазах остается опыт прожитых лет. Я подошёл, спросил:

— Слышь, дружище, санчасть где?

Он лениво поднял глаза, явно без охоты разговаривать. Потом махнул рукой куда-то в сторону, сказал хриплым голосом:

— Прямо по коридору, потом налево. Увидишь дверь с красным крестом. Там.

Благодарить не стал, просто кивнул и пошёл.

Нашёл санчасть без проблем. Помещение было небольшим. Труба ТЭЦ хоть внешне и была большой, но чтобы вместить в нее множество помещений, нужно было их делать скромной площади. Не комфортабельная палата, а так — комната на шесть коек, поставленных в два ряда. Койки железные, серые, матрасы тонкие. Тумбочка у каждой койки. Всё чисто, лаконично. И пусто.

Койки никем не заняты, только один Студент устроился на дальней, ближе к углу. На удивление, не спит, не мучается, а книжку читает. Бумажную. Я аж завис. Бумажная книга в моем веке и моем мире — это вообще роскошь. Везде всё цифровое, электронное. Он в неё носом уткнулся, листает.

Подошёл, встал рядом, гляжу на него сверху. Спрашиваю:

— Ну как самочувствие, живой?

Он голову поднял, улыбнулся криво:

— Лучше, чем ожидал. Думал, хуже будет. Тут медицина… ну, скажем так, своеобразная. Но работает.

— В смысле своеобразная? — спрашиваю.

— А в прямом. — он книжку на грудь положил, чуть приподнялся на локтях. — На Земле бы я с такой дыркой в ноге полгода валялся. А здесь — рукой показал на перебинтованную ногу. — Через несколько дней уже вставать смогу. Спораны, горох, вытяжки из этих мерзких споровых мешков, внутренности заражённых — вот тебе и лекарства. Они тут из этого такие микстуры варганят, что за голову хватаешься. Но, чёрт возьми, работает же!

Я присел рядом на край койки, посмотрел на повязку. Видно было, что свежая, аккуратно перевязанная. Вспомнил, как ему в лесу жрач лапой ногу раскроил. Насквозь почти прошёлся когтями, мясо на костях болталось. Я тогда подумал — всё, хана ноге. Даже если дотащим, придется ампутировать. А он вот лежит, улыбается, книжку читает.

— Ну ты везучий, — подбодрил я.

— Да, — согласился он. — Я тоже удивляюсь. Сам до сих пор не понимаю, как вообще дохромал. Каждый шаг думал — последний. И если бы не стрелки на вышках, если бы пустыши нас тогда догнали… А их было больше десятка, может даже два, и кто за ними ещё шел неизвестно.

Я кивнул.

Посидели так немного в тишине. Он книжку снова открыл, но я видел, что читает уже не всерьёз, а просто чтобы глаза занять. Я же думал о том, что завтра — утилизация. Трупы эти вонючие, смрад. И что теперь у меня фляжка живца есть, и респиратор. А значит, деваться некуда. Придётся пахать. Но, глядя на Студента, я поймал себя на мысли: может, не так уж всё плохо. Раз он выжил с такой дырой в ноге, то мне тем более нет повода унывать.

Резко встал, сказал:

— Ладно, отдыхай, завтра зайду. А, совсем забыл, меня же крестили, я теперь Термит. Лехой меня больше не называй, примета говорят плохая, в Стиксе старым именем называть.

— Как скажешь Термит, а я Студент! — усмехнулся Студент в ответ.

Я вышел в коридор и направился в свою комнату.

Следующий день начался с сытного завтрака в столовой, после которого сразу же направился в гараж к Дизелю. Вчерашняя работа недоделана: трупы заражённых так и остались в яме незакопанными, тележка с лопатами брошена.

Дизель ждал внутри. В этот раз он был не один. Рядом стоял парень, которого я раньше не видел.

— А, Термит, вот и ты, — Дизель кивнул, прищурившись. — Знакомься, это Воробей. Воробей — это Термит.

Парень слегка качнул головой, вежливость через силу, взгляд острый, как у птицы, впрочем, имя говорящее. Лет тридцать на вид, но только на вид. Не новичок, и это чувствовалось сразу.

— Работа у вас на сегодня одна, — продолжил Дизель. — Вчерашнюю яму доделаете, тележку и инструмент заберёте.

Я кивнул. Парень промолчал, но из его выражения было ясно: понял и согласен.

Вышли за ворота и сразу перешли на легкий бег. На поле перед стабом лучше долго не задерживаться, чтобы не привлечь никого из леса. Неизвестно кто сейчас смотрит на нас из-за деревьев. Будем надеяться — что никто.

Бежали мы легко, ровно, в темпе, который позволяет и дыхание не сбить, и расстояние до леса покрыть без напряга. Воробей рядом держался уверенно, шаг в шаг, дыхание ровное, будто каждое утро так наматывает километры.

Я думал, что Воробей молчун. В гараже у Дизеля он стоял молча, только глазами водил да кивал. Но стоило нам выйти за ворота стаба и перейти на прогулочный бег, как он оживился.

— Давно в Стиксе? — спросил Воробей, будто невзначай.

Я пожал плечами.

— Не так чтоб очень. Меньше месяца.

— Вчера с заражёнными впервые схлестнулся? — продолжил он без паузы.

— Нет.

— А кто крестил тебя? — не сбавлял он темпа.

Я назвал имя, без подробностей. Но внутри уже что-то щелкнуло: уж больно разговорчивым стал напарник. Сначала я отвечал спокойно, не напрягаясь. Но когда он задавал пятый вопрос подряд, я уже понял: это не разговор, это допрос в прогулочном темпе. Только форма мягкая, будто непринуждённая. Я даже ухмыльнулся про себя. Ещё недавно прикидывался в гараже немым, а как выбрались — оказался балаболом еще тем. Я виду, конечно, не подал. Наоборот, сделал вид, что мне по кайфу такое общение.

— А сам-то давно здесь? — спросил я так, будто между делом. — Бывал в других стабах? Или всё время в ТЭЦ сидишь?

Он усмехнулся.

— Хватало и других мест. Тут, пожалуй, спокойнее, чем где-нибудь ещё. В других стабах не такая строгая дисциплина и иерархия.

— А крестил тебя кто? — продолжил я тем же дружелюбно — любознательным тоном.

Он назвал имя, от ответа не уклонился. Всё вроде бы гладко, но я всё равно чувствовал: гладко бывает только на бумаге, а Стикс всегда оставляет кривые следы.

Мы говорили так, перебрасываясь короткими вопросами-ответами, пока ноги сами не довели до лесной опушки. Яма ждала нас, и работа — тоже. Трупы заражённых уже начинали вонять сильнее. Солнце поднималось, и воздух нагревался, вытаскивая из мертвых тел всё самое мерзкое.

Но в этот раз я был готов противостоять этой вони. Достал из накладного кармана штанов респиратор и надел. Затем увидел удивленный взгляд моего напарника. Воробей явно был не готов к этому запаху разложения, похоже не отправляли его раньше на такую работу.

Воробей поднял с земли лопату и начал сталкивать трупы в яму. Я же сперва решил доделать другое незавершенное дело. Подошёл к туше убитого мной вчера жрача, лежавшей подаль от ямы. Труп лежал на животе. Споровый мешок на затылке был надорван ударом клевца. Достал нож и разрезал споровик. Засунул руку — достал один споран и одну горошину. Пока я не понимал насколько ценна моя добыча, но упускать такую возможность точно не стоило.

Воробей остановился, держа лопату на весу, и уставился на меня. В его глазах мелькнуло удивление, даже что-то вроде уважения, но почти сразу он спрятал эмоции за привычной маской безразличия. Он явно не ожидал, что свежак вроде меня полезет ковыряться в жраче и ещё что-то оттуда достанет.

— Вчера было не до потрошения споровика, сам понимаешь, — сказал я, убирая находку в подсумок. — Не пропадать же добру.

Он чуть прищурился, и уголок губ дёрнулся, будто он усмехнулся.

— Молодец, — произнёс он спокойно. — Так и надо. Тем более далеко не всегда есть возможность жрача завалить.

В его голосе прозвучала похвала, но я уловил за ней и другое — оценку. Он словно не просто отмечал мою смекалку, а делал пометку у себя в голове. Слишком уж внимательно на меня смотрел.

Я достал лопату и не спеша начал сталкивать трупы в яму. Воробей помогал без лишних слов. Тут он снова стал молчаливым, будто его язык остался на поле. Работали быстро и чётко, в таких делах лучше не тянуть.

Когда всё было в куче, яма выглядела по-настоящему отвратительно. Сырая земля, чёрные дыры глаз, остатки одежды, запах разложения. Закидали всё землёй, разровняли, чтобы следов не осталось. Сделали всё по уму, чтобы никто сюда больше не сунулся и не начал копаться.

Тележка гремела пустыми бортами, хоть в ней уже и не было зловонных трупов, тянулась она всё равно неудобно. Громоздкая, неуклюжая конструкция, один бы я её по полю задолбался катить, а вдвоём ещё терпимо. Взялись за ручки, шагаем нога в ногу. До ворот ТЭЦ ещё далеко, но после того как закидали яму землёй, на душе стало спокойнее. Работа сделана — значит, меньше претензий. Но только стоило выйти в поле и перейти на шаг, как Воробья прорвало.

— Слушай, — начал он спокойно, как бы между делом, — когда вы тогда со Студентом обратно добирались, снайперы с какой вышки палили? С одной или с нескольких сразу?

Я пожал плечами, сделал вид, что вспоминаю, потом махнул рукой:

— Не знаю. Не заметил. Мне не до того было, я на себе Студента тащил, он кровью истекал, думал только как до ворот добраться. Какие вышки, какие выстрелы, слышал хлопки и всё.

Воробей кивнул, но глаза чуть прищурил. Не просто слушал — запоминал, раскладывал по полочкам.

Через десяток шагов задал новый вопрос, всё тем же спокойным голосом, будто болтал о пустяках:

— А когда мост опускали, там много стронгов стояли на охране?

Я хмыкнул, покачал головой:

— Я не считал. Всё перед глазами плыло, сердце бухало так, что в ушах звенело. Видел только, как мост опускается вниз, и всё. Студента тащил, остальное мимо прошло.

Воробей снова кивнул, но губы его дрогнули, будто хотел ещё что-то уточнить. Тележка гремела, поле тянулось серой равниной, до ворот оставалось ещё прилично.

— Ты живец на складе взял? — пошел он на новый заход. — У Коптёра? Он вообще что, всё в одном месте держит, или где-то ещё есть запасники?

Тут я едва заметно усмехнулся. Вопрос прозвучал слишком нагло. Как будто ему мало того, что я сам чудом получил фляжку — он хочет знать ещё и где кладовщик свои нычки держит.

— У Коптёра взял, — сказал я спокойно. — Он сам выдал, без разговоров. А где хранит — мне знать не положено. У меня к складу допуска нет.

Воробей кивнул снова, но было понятно — не нравились ему мои ответы. Не знаю, не положено — его не устраивают, ему нужны детали.

Через пару шагов Воробей спросил ещё:

— А вы когда зашли в стаб, подъемный мост быстро поднялся? Я вот думал, если заражённые толпой прижмут, успеют его закрыть или нет?

Я пожал плечами, голос сделал безразличным, даже слегка раздражённым:

— Без понятия. Мост подняли — и ладно. Как быстро, не засекал. Не до того было, когда я Студента втаскивал.

После этого замолчал, сделал вид, что общаться больше не хочу. Воробей не настаивал. Наступила тишина. Шаги тяжёлые, тележка скрипит и позвякивает на кочках, а я уже окончательно понял: он не просто так языком чешет.

Когда подошли ко рву, как по команде заскрипели блоки и загрохотали цепи. Лязгнули замки, где-то наверху клацнуло железо. Подъёмный мост начал опускаться, тяжёлый, массивный.

Я прищурился, посмотрел на Воробья и сказал, не удержавшись:

— Дак вот сейчас смотри, сколько там стронгов-то стоит за воротами. Считай.

Он сразу понял издёвку. Даже не отводя глаз, я заметил, как уголки его губ дрогнули, но не в улыбке — он сжал их, будто проглотил что-то горькое. На мгновение в глазах мелькнула тень — досада, обида, может злость. Но парень среагировал быстро, лицо расслабилось, он вскинул брови, сделал вид, будто ничего не случилось.

— Ага, — сказал он, будто подхватывая шутку. — Считаю: два, три, четыре, пять. Вот, выходит, если после пьянки решишь ночью через ров девку на свидание провести, то как раз столько стволов будет на тебя направлено. Шансов никаких. Так что лучше вообще не бухать.

Сказал — и хмыкнул, будто только что сам себя рассмешил.

Мост с грохотом ударил о землю, поднялась пыль. Мы закатили тележку внутрь. За воротами действительно стояли стронги. Глаза холодные, лица каменные. Явно никому из них и в голову не придёт шутить. Мы молча прошли под их взглядами, только стук колёс по бетонным плитам и гул в ушах.

В гараже нас встретил Дизель. Как обычно в масле по локоть, с кепкой на затылке. Он окинул взглядом тележку, проверил лопаты, кивнул.

— Ну, сделали дело. Свободны, — сказал он так, будто мы не яму с трупами закапывали, а просто гвозди в стену забивали.

Я только плечами пожал, протёр ладони о штаны и двинул к себе. Хотелось умыться, хлебнуть чистой воды, избавиться от этой трупной вони. Куда подался Воробей, я даже не глянул. Честно — и знать не хотелось.

Я уже дошел до лестницы, ведущей на второй этаж трубы, но как только нога ступила на первую ступеньку, меня осенило — у меня же есть споран и горошина! Совсем вылетело из головы за всеми этими тележками, ямами и Воробьями с их дурацкими вопросами. А ведь это не просто мусор или сувенир — это ресурс.

Фляжка с живцом, что выдал Коптёр, конечно, хороша, но я прекрасно понимал — она не резиновая. А когда на руках есть ингридиенты, то грех ими не воспользоваться. Только была одна загвоздка — второй компонент для живца. А именно — спирт или что-то хотя бы приближенное по крепости. С этим у меня было туго. Ноль. Ни спирта, ни самогона, ни даже дешёвой бурды. Я постоял секунду, обдумывая, потом развернулся и вместо лестницы пошел по направлению к складу.

Коптёр сидел за стойкой, как всегда, хмурый и с видом такого человека, которого лучше не отвлекать по пустякам.

Достал из кармана споран и горошину, положил перед ним. Глаза у него чуть сузились, прикинул в уме, а потом сказал:

— Горошину могу взять. Один к десяти.

— Это как? — спросил я.

— Обычный курс, — буркнул он. — Одна горошина — десять споранов.

Я кивнул. Горошина исчезла в его ладони, а вместо неё на стойке появилась кучка — десять споранов. В сумме у меня стало одиннадцать.

— Теперь насчёт второго ингридиента, — сказал я. — Алкоголь нужен. Крепкий.

Коптёр посмотрел, как будто я попросил у него крыло от самолёта. Но потом всё же полез под стойку и вытащил бутылку водки. Пузырь невзрачный, этикетка облезлая.

— Из крепкого только это, — сказал он. — Водка. Нормальная, не паленка.

— Сколько? — спросил я.

— Три спорана.

Я помялся. Три — это не мало. Но выбирать не приходилось. Плюнул про себя и согласился.

— Добро, — сказал он и тут же выложил на стойку комплект: бутылку водки, сложенный кусок марли, и пустую бутылку, чистую, с завинчивающейся крышкой. — Всё, что надо, чтобы замешать живец. Смешаешь, дашь настояться, процедишь через марлю.

Забрал комплект и пошёл к себе. Лестница уже не казалась такой крутой, шаги стали легче. Теперь у меня была возможность самому обеспечить себя живцом.