На второй день я проснулась от того, что боль больше не рвало тело на части.

Я сначала даже не поняла этого — просто лежала в темноте, среди запаха кислоты и ржавого железа, и вдруг поняла: мир больше не состоит из одного сплошного огненного комка, в котором я застряла. Боль никуда не делась, нет. Она была — тупая, ноющая, местами острая, особенно в спине и плечах. Но она стала терпимой. Такой, с какой можно дышать. Такой, с какой можно думать.

Живец работал.

Я чувствовала это почти физически: будто внутри кто-то осторожно, методично, слой за слоем, собирал тело обратно. Тело ещё было слабым, ватным, но в голове прояснялось. Исчез липкий туман, исчезла тошнота, ушло ощущение, что вот-вот провалишься в чёрную яму и уже не выберешься.

Я осторожно пошевелилась. Мышцы отозвались болью, но не криком. Это уже было победой.

Днём пришёл Термит. Он ничего не сказал, просто присел рядом и сунул мне в руку что-то твёрдое. Хлеб. Обычный серый хлеб, подсохший, с надломленным краем.

Я посмотрела на него снизу вверх, хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого просто кивнула. Термит понял.

Я ела медленно, маленькими кусочками, заставляя себя жевать, хотя рот не слушался. Хлеб был сухой, царапал горло, но от него по телу разливалось тепло.

Вечером пришло ещё одно ощущение — неловкое, почти забытое. Мне нужно было в туалет.

Сначала мысль показалась абсурдной. Здесь, в этом аду, среди кислотных чанов и трупов, такие вещи казались чем-то из прошлой жизни. Но тело было упрямым. Оно возвращалось к нормальным, человеческим функциям, и это было одновременно радостью и проблемой.

Я лежала и смотрела в темноту, прислушиваясь к цеху. Ночь. Тишина. Только где-то далеко капала кислота, да скрипел металл, остывая после дневной работы.

Я могла бы… здесь. Просто под себя. Но здравый смысл, вопреки всему, никуда не делся. Это место было укрытием, точкой восстановления. Превращать его в помойку — не вариант.

Я осторожно поднялась на локти, потом — стиснув зубы — на колени. Мир качнулся, но не рухнул. Я замерла, дыша часто и поверхностно, пока голова снова не встала на место.

Потом начала двигаться. Медленно, цепляясь за всё подряд, поползла вглубь тёмной части цеха, туда, где стояли пустые бочки, старые железные шкафы, какие-то ржавые конструкции.

Пролезала между бочками, иногда останавливаясь, когда боль вспыхивала особенно сильно. Пот стекал по вискам, ладони скользили по холодному металлу. Но я упрямо ползла дальше.

И вдруг — пустота.

За шкафом нащупала щель. Не просто щель — лаз. Узкий, низкий, высотой не больше полуметра. Стены — бетонные, с остатками кабелей и труб. Технологический туннель. Старый. Заброшенный.

Сердце забилось быстрее. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Никаких голосов, шагов, звуков. Осторожно просунула голову внутрь. Оттуда тянуло холодом и затхлостью. Стиснув зубы, полезла. Туннель был узким, приходилось ползти почти на животе, цепляясь локтями и коленями.

Через несколько минут вывалилась в соседний цех. Он был пуст. Совсем. Огромное пространство, тёмное, с высокими потолками. Здесь не пахло кислотой — только пылью и старым бетоном. Лунный свет пробивался через грязные окна под потолком, рисуя на полу бледные прямоугольники.

Огляделась, осторожно пошла вперед. Туалет нашла почти сразу — маленькое помещение сбоку, с облупившейся плиткой и металлической дверью. Рабочий.

Когда наконец смогла облегчиться — задрожали руки. Не от боли — от облегчения. От того, что мир вдруг стал чуть более нормальным. Просидела там какое-то время, просто дышала, приходя в себя.

Осмотрелась и заметила кран с водой и раковину. Там же, в углу, валялась пустая банка — из-под какой-то химии, давно высохшая. Тщательно промыла её, набрала воды и, прижимая к груди, вернулась через туннель обратно в кислотный цех.

На третий день боль отступила ещё дальше. Теперь я могла сидеть, осторожно вставать, опираясь на шкаф. В голове прояснилось.

Ночью третьего дня я снова полезла в туннель.

Сил уже было больше, движения — увереннее. Я шла не из любопытства. Мне нужна была вода и нужно было в туалет.

Туннель принял меня так же, как и раньше — холодный, низкий, безмолвный. Я двигалась медленно, останавливаясь, прислушиваясь к каждому звуку. В голове всё время крутилась мысль: один раз прокатило — не значит, что прокатит второй.

Когда я выбралась в соседний цех, там было темно и пусто. Слишком пусто. Это ощущение пришло сразу — как холодок вдоль позвоночника. Не страх даже, а инстинкт. Такое чувство бывает у зверя, когда лес вдруг замолкает.

Я скользнула к туалету, стараясь не шуметь, закрыла за собой дверь кабинки и замерла. Стояла, почти не дыша, считая удары сердца. И тогда я поняла: я здесь не одна.

Это не было звуком. Не шагами. Не дыханием. Это было присутствие. Давящее, тяжёлое, как будто в помещение вошёл кто-то, кто принадлежит этому месту больше, чем ты.

Багира. У неё был дар сенса. Она чувствовала живых. Не видела — чувствовала. И никакие стены, никакая темнота не были для неё преградой.

Я вжалась в стену кабинки, задержала дыхание, хотя понимала — бесполезно. Она уже знала, что я здесь. Вопрос был только в том, когда.

Шаги. Медленные. Уверенные. Они остановились прямо напротив двери. Секунда. Вторая. А потом дверь распахнулась внутрь от удара ноги.

Я не успела даже вскрикнуть. Багира влетела в кабинку, как хищник, нашедший добычу. Маска на лице, чёрная, безликая. В руке — хлыст, но он ей не понадобился.

Она схватила меня за волосы и рванула вверх так, что перед глазами вспыхнули звёзды. Боль была резкой, ослепляющей, но я не закричала. Не от храбрости — от злости.

— Попалась, — сказала она тихо, почти ласково, и потащила меня к выходу из цеха.

Ноги скользили по бетону, руки беспомощно цеплялись за воздух. Я понимала: если она вытащит меня наружу — всё. Площадь. Крест. Хлыст. Кислота. Без вариантов.

И тогда я вспомнила про свой дар. Я извернулась, как смогла, и дотронулась до её ноги. Всего на мгновение — кончиками пальцев, скользко, почти случайно. Этого хватило.

Багира споткнулась и рухнула на бетон с глухим стуком. Хлыст выпал из руки. Я не дала ей времени. Сразу же, судорожно, вцепилась ладонями в её тело — ещё одно касание, ещё. Паралич накрыл её волной. Сначала ноги. Потом руки. Потом шея.

Она пыталась подняться, открыть рот, закричать — и не смогла. Я дотронулась до её лица, до щёк, до губ, фиксируя эффект. Её глаза, единственное, что ещё двигалось, расширились от ярости и ужаса.

— Тихо, — прошептала я. — Теперь тихо.

Тело Багиры было тяжёлым. Слишком тяжёлым для меня, ещё не до конца восстановившейся. Но страх и адреналин творят чудеса. Я тащила её волоком, по метру, обратно — в технологический туннель, в кислотный цех.

Я действовала быстро. Сняла с неё куртку, ремни, броню. Сдёрнула сапоги. Маску отложила в сторону. Подтащила тело к чану.

Кислота тихо плескалась, как будто ждала. Я толкнула.

Тело исчезло в мутной жиже почти без всплеска. Через минуту от Багиры не осталось ничего, кроме пузырей и запаха.

Я сидела рядом на полу, дрожа всем телом. Не от ужаса — от осознания. Я выжила.

Потом надела её одежду. Куртка была мне великовата, но это не имело значения. Натянула сапоги. На лицо — маску. Сверху — плащ. Да, этот маскарад мог реально скрыть мою личность от окружающих.

В отражении мутного металла шкафа на меня смотрела Багира. И никто, абсолютно никто, не должен был узнать, что под этой маской — Шельма.

Я вышла в ночь, на территорию Завода. Пошла уверенно, ровно, как ходила Багира, не суетясь, не оглядываясь, не ускоряя шаг. Я шла так, словно весь этот проклятый Завод был моей собственностью, а все вокруг — моими рабами.

Маска на лице не давала полноценно дышать. Запах — запах её сладковатых духов — ещё держался на одежде, но это даже к лучшему, это помогало в конспирации.

Центр завода вынырнул из темноты массивом бетонных коробок. Административная зона.

Я подошла к первому охраняемому зданию. Охранник поднял голову, узнал силуэт сразу — даже не меня, а её.

— Лектора нет, — сказал он будничным тоном.

Я не остановилась, но внутри всё сжалось. Значит, не сюда. Если бы это было место Багиры — он бы молчал. Или открыл. Или отступил.

Я кивнула — коротко, почти раздражённо — и развернулась, будто именно это и собиралась сделать. Пошла дальше.

Два здания стояли рядом, чуть в стороне от главного корпуса. Одно — совершенно тёмное, не освещенное. Второе — с одиноким охранником у двери и тусклым фонарем над входом. Он стоял, опершись о стену, и когда увидел меня — выпрямился, лениво, не торопясь. Это было важно.

Я подошла к двери. Не глядя на него. Рука легла на холодный металл ручки. Неторопливо открыла дверь, как будто всегда её открывала так. Охранник не сказал ни слова. Даже не кашлянул. Шагнула внутрь — и только тогда позволила себе выдохнуть.

Первый этаж встретил длинным коридором. Узким, вытянутым, как кишка. Двери по обе стороны — одинаковые, без табличек. Свет тусклый, ночной.

Прошла коридор до конца, не задерживаясь. Лестница на второй этаж была в конце, справа. Поднимаясь, я думала просто: она не спит на первом. Не с её положением. Второй этаж — минимум.

На втором этаже был такой же коридор, как и на первом, с дверями по бокам. Я прошла до самого конца. Остановилась у первой двери. Вставила ключ — не тот. Аккуратно, без звука, вытащила. Вторая. Третья. Ни одного резкого движения. Четвёртая дверь. Ключ вошёл — и провернулся.

Я замерла на долю секунды, слушая. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Толкнула дверь и скользнула внутрь, закрыв её за собой на внутреннюю задвижку. Только когда щёлкнула внутренняя щеколда, позволила себе прислониться к двери спиной.

Я огляделась. Комната была её. Это было понятно сразу по одежде, висевшей на стуле, на вешалке на стене. Сняла маску и прилегла на кровать, не раздеваясь. Но усталость навалилась так неожиданно, что я не заметила, как провалилась в сон.

Утром проснулась так же неожиданно, как и уснула. Спросони не сразу поняла, где нахожусь. Затем, увидев на себе одежду Багиры, вспомнила о ночном инциденте. Вскочила, осмотрелась при свете утреннего солнца.

Комната Багиры была небольшой: узкая кровать, стол, стул, шкаф, вешалка для одежды. Никаких личных вещей. Ни фотографий. Ни записей. Ни напоминаний о прошлом. Как будто человек, который здесь жил, существовал только для Завода.

Сразу же надела маску, застегнула ремни, накинула плащ. Подошла к двери, прислушалась. За дверью было тихо. Приоткрыла её, выглянула в коридор — никого. Вышла не спеша.

На улице Завод жил своей обычной жизнью. Рабы, надсмотрщики, сектанты — двигались по привычным маршрутам, как муравьи. И когда я вышла, маршруты начали подстраиваться под меня. Кто-то замедлялся. Кто-то останавливался. Кто-то отворачивался, делая вид, что занят. Никто не подходил первым. Я шла медленно, уверенно, не оглядываясь. Просто вперёд — туда, где было больше движения.

Когда подошла к кислотному цеху, подбежал сектант, охранявший его.

— В кислотном всё по плану, — отрапортовал он. — Вчерашние растворили. Утром одну партию разгрузили, и ещё две повозки к полудню подъедут.

— Завтрак уже был? — спросила я сектанта, голод уже сильно меня одолевал. Но после своего вопроса я вспомнила, что я в маске и мне нельзя никому показывать своё лицо. Но слова уже не заберешь обратно.

— Был, но вам же вроде в любое время можно, — ответил тот.

Я кивнула и пошла дальше. Что значит можно в любое время? Ладно, деваться некуда, без еды я долго не проживу в роли засланного казачка. И пошла в столовую. А может попросить еду на вынос? Да, точно, так и сделаю.

Вошла в столовую, столы были пусты, их протирала какая-то женщина. Я прошла к раздаче, спросила насчет еды, осталось ли еще что-то от завтрака. На моё удивление повар протянул мне закрытый горячий котелок и пакет со словами: Для вас всегда есть самое вкусное!

Вот это поворот. Я молча забрала котелок и пакет, вышла из столовой и быстро пошла к себе. Походу те кто в масках, не едят со всеми остальными, чтобы не раскрывать свою личность. Зачем? Этот вопрос меня очень сильно заинтересовал.

Поев, я вышла на территорию и пошла вперед.

День начал складываться сам.

Цех. Площадка. Склад. Везде одно и то же: короткие доклады, вопросы, которые по сути не были вопросами. Сектанты ждали не приказов, а подтверждения, что порядок остаётся прежним.

— Этих куда?

— В работу или сразу?

— Живец давать или не тратить?

Я отвечала одинаково:

— Как обычно.

— По списку.

— Ты старший — решай.

И этого хватало.

Иногда я просто смотрела — и человек сам принимал решение. Иногда проходила мимо — и решение принималось в моё отсутствие. Я не руководила. Я давила фактом своего присутствия. К полудню поняла главное: меня здесь не проверяют, меня здесь боятся.

К вечеру я уже шла не одна. За мной тянулась тень — не физическая, а социальная. Где бы я ни появлялась, рядом возникал кто-то, готовый открыть дверь, отдать приказ, убрать лишних. В итоге мой день закончился там же, где и начался.

Административное здание. Охрана. Молчаливое приветствие.

Сняла маску только когда задвинула задвижку на двери. Села на кровать. Руки дрожали. Я прожила один день, и Завод не заметил подмены. Это хорошо.

Только сейчас поняла, как я устала. А еще, что нужен живец. Пошарилась в ящиках стола — не нашла. Открыла шкаф с одеждой, внизу в ящике нашла бутылку, открыла — в нос ударил сладковатый спиртовой запах. Глотнула — да, живец, сделанный похоже на коньяке. Эта находка меня очень обрадовала.

В этот раз разделась, легла в кровать уже как нормальный человек. Хотела полежать, подумать над планом дальнейших действий, но усталость взяла свое, и я опять вырубилась почти мгновенно.

Я только-только провалилась в глубокий сон, когда в дверь громко постучали.

Я подскочила на кровати так, будто меня током шибануло. Сердце ухнуло вниз, потом взлетело куда-то под горло и забилось часто-часто, сбивая дыхание. На секунду в голове мелькнула паническая мысль — всё, раскрыли, пришли за мной, сейчас вытащат, сорвут маску, и дальше только крест и кислота.

— Планёрка у Лектора, Багира, просыпайтесь, — сказал голос за дверью.

Голос был спокойный, дежурный. Явно не голос палача. Это немного остудило панику, позволило мозгу снова заработать.

Я рывком схватила маску со стола, прижала к лицу, привычно проверила, как ложится, не смещается ли. Маска была холодной, чужой, но именно она сейчас была моей бронёй.

— Уже собираюсь, — ответила я через неё, нарочно глухо, коротко, чтобы не выдать свой голос, отличающийся от багириного.

За дверью ничего не ответили. Послышались удаляющиеся шаги.

Я с облегчением выдохнула. Оделась быстро, без суеты. Руки работали сами, будто я всю жизнь одевалась вот так — молча, в темноте, готовясь к проверке на выживание. Хлыст взяла автоматически, перекинула через плечо. Перед выходом, подумав секунду, достала бутылку, сделала глоток живца. Горло обожгло, внутри сразу потеплело, мышцы будто налились силой. Не панацея, но сейчас — страховка. На всякий случай. Из здания вышла тихо, дверь прикрыла без хлопка. Ночь встретила влажным холодом. Завод спал.

Соседнее административное здание стояло темным прямоугольником. У входа, как и ожидалось, охранник. Он скользнул по мне взглядом, задержался на маске, на хлысте — и тут же отвёл глаза. Ни слова, ни жеста. Я открыла дверь, вошла внутрь.

Коридор оказался почти таким же, как в здании, где я ночевала: длинный, узкий, бетонные стены, тусклые лампы под потолком. Я прошла до конца коридора, стараясь держаться уверенно, не оглядываться, не ускоряться.

Поднялась на второй этаж. Наверху было темнее. Коридор уходил вперёд чёрным тоннелем, и только в самом конце одна дверь была приоткрыта. Из-за неё лился тёплый свет, вырезая из темноты прямоугольник. Поняла, что мне туда.

Кабинет был больше, чем я ожидала. Высокий потолок, массивный стол в центре, вдоль стен — шкафы, сейфы, карты, какие-то схемы, приколотые кнопками. В комнате уже стояли люди. Все в масках.

Лектор сидел за столом.

Я встала у стены, как и остальные. Молча. Маска — на месте. Хлыст — виден.

Минут пять мы просто стояли в тишине, которую никто не пытался нарушить. Потом вошёл ещё один, закрыл за собой дверь. В итоге нас стало шестеро.

Лектор поднял голову в маске.

— Послезавтра днём приедет Кабан за товаром, — сказал он ровным, сухим голосом. — Питон, передашь Багире отработанных из второго барака. Багира, обменяешь доходяг на жемчуг Кабановским, как обычно.

Я утвердительно кивнула. Внутри при этом всё сжалось. Как обычно — самое опасное слово. Потому что для меня тут ничего не было как обычно. Я не знала, как она это делала, какими словами говорила, как смотрела, где стояла, когда считала жемчуг. Но кивок был принят как должное, Лектор уже смотрел дальше.

— Карга, сколько Свечей готово?

— Семь стабильных, две под вопросом, — ответил силуэт в маске женским голосом.

— Отчёт завтра Багире отдашь, — бросил Лектор.

После этого поручения я напряглась. Карга должна прийти ко мне. Или я к ней. Значит, Багира была связующим звеном, контролёром. Не просто надсмотрщицей, а узлом. Это плохо. Чем больше людей завязано на тебе, тем быстрее заметят, что ты не та.

— Костолом, — продолжил Лектор. — Продолжай фармить бегунов.

— Принял, — глухо отозвался массивный силуэт у двери.

— Багира, завтра свежаков привезут. Проконтролируешь их доставку к Костолому.

— Хорошо, — ответила я через маску.

— Костыль, Цепь готова?

— Готова, — хрипло ответил следующий темный силуэт. Голос у него был неприятный, будто через ржавую решётку. — Но надо тестировать!

Лектор повернул голову в мою сторону.

— Багира, завтра проконтролируешь нанесение повторных меток первому бараку.

— Поняла! — отрапортовала я через маску.

— Вопросы есть? — добавил он.

Ответом была тишина.

— Тогда на сегодня всё, — сказал Лектор, и все начали выходить из кабинета.

Я вышла одной из последних, специально выдержав паузу. Багира не спешила.

Ночной воздух во дворе завода был холодный, сырой. Где-то далеко гудел трансформатор, капала вода, и в этом звуке было что-то бесконечное, как сам этот проклятый завод. Я шла к своему зданию размеренно, не ускоряя шаг. Маску снимать нельзя было до самой комнаты — слишком много глаз, даже ночью.