На следующий день после ночного разговора с Лектором всё пошло не так, как обычно. В этот раз нас погнали не по привычному маршруту, а в другую сторону — вглубь территории Завода, туда, где здания стояли плотнее, и их было больше. Похоже Лектор все-таки прочитал мои мысли или что-то заподозрил на ночной встрече. Нас троих построили в колонну по одному и неожиданно четвертым добавили Сторожа.

Здание, к которому нас привели, было широкое, приземистое, без окон на первом уровне. Бетон, потёки ржавчины, толстые металлические двери. Над входом — облупившаяся табличка без надписей.

— Стоять, — сказал надсмотрщик.

Еще двое сектантов с автоматами наизготовку встали по бокам.

Мы простояли минут пятнадцать. Может, двадцать. Время тянулось медленно, как смола. Я успел подумать обо всём — и о туннеле, и о Лекторе, и о фляге с живцом, которую мне дали ночью. Живец ещё работал в моём организме, давал ясность голове, и от этого было ещё хуже — рой депрессивных мыслей крутился в моих мозгах.

Вдруг из-за соседнего здания раздался гул моторов. Затем появились три пикапа.

Когда они подъехали ближе, я увидел, чем они загружены. Кузова были забиты телами зараженных, наваленными, как дрова.

— Выгружаем, — скомандовал надсмотрщик.

Мы полезли в кузов. Мерзкий запах сразу ударил в нос. Тухлятина, гниль, химия, кровь, что-то сладковатое и металлическое одновременно. Руки скользили по коже, по засохшей крови, по чему-то, что уже перестало быть человеком. И это были не медляки. Бегуны. Третья стадия эволюции стиксовской пищевой цепочки.

Бегуны были тяжёлые. Мышцы плотные, тела массивные. Мы брали тела вдвоем, за руки и за ноги. Дверь в цех открыли, и мы сразу заносили трупы внутрь.

А внутри… внутри был ад.

Огромные металлические чаны, врытые в пол. Над ними — трубы, клапаны, шланги. Воздух щипал глаза и горло. Я сразу понял — кислота. Много кислоты. Серьёзной. Запах был такой, что хотелось отступить. Не резкий, не как уксус. Он был тяжёлый, густой, будто сам воздух стал опасным.

Когда мы занесли последний труп, пикапы тут же уехали. Дверь за нами закрылась. Мы остались внутри.

— Вот теперь смотрите внимательно, — сказал Сторож.

Голос у него был ровный, без эмоций. Как у инструктора, который объясняет технику безопасности.

— Кислота — серная. Концентрированная. Если попадёт на кожу — считайте, что кожи больше нет. Если вдохнёте пары — лёгкие сожжёт. Работаете аккуратно. Медленно. Трупы опускать полностью. Не бросать.

Мы надели специальные защитные фартуки, перчатки, респираторы, сапоги.

— Всё как на спец предприятии, — отметил я про себя.

Он взял длинный металлический крюк, подцепил бегуна за плечо, подтащил к чану, и с усилием начал сдвигать его в кислоту. Как только тело коснулось поверхности, кислота зашипела. Кожа начала темнеть и сходить слоями. Мышцы обнажались, потом начинали расползаться.

После пары часов этой новой работы Сторож поднял руку и сипло сказал:

— Перекур.

Мы подтащили очередной труп бегуна к краю чана, опустили его вниз. Кислота внизу булькала лениво, как густой суп, и от неё шёл такой запах, что глаза начинали слезиться сами собой. Мы отошли к стене, где воздух был немного чище. Там стояли пустые металлические бочки, и мы просто опёрлись на них спинами.

И вот тогда я окончательно понял одну вещь: на этой работе старшим стал Сторож. Его сюда поставили специально. Сектанты не просто так привели его с нами. И это случилось сразу после моего ночного разговора с Лектором.

Я смотрел на Студента. Тот стоял, опустив голову, и тяжело дышал. Руки у него дрожали. Воробей выглядел не лучше — осунулся, глаза запали, губы побелели. Он пытался держаться бодрячком, но движения выдавали — сил у него осталось до вечера, не больше. Им живец не давали.

Неделя без живца — и это уже не просто усталость. Это когда тело начинает тянуть изнутри, будто кто-то медленно выкручивает кости. Я это прочувствовал на себе.

А вот Сторож… Сторож стоял ровно. Спина прямая, дыхание спокойное. Он вытер руки тряпкой, аккуратно, без суеты, и даже позволил себе глоток воды из общей фляги — не жадно, а как человек, у которого всё под контролем. И я понял одну вещь. Он пил живец. Не сегодня, так вчера. Или позавчера. Но он был подпитан. Это было видно сразу. Движения не усталые, взгляд ясный, реакция быстрая. Он работал так же бодро, как и я. А я ночью пил живец.

И вот тут в голове у меня щёлкнуло. Я вспомнил слова Лектора. Его спокойный, холодный голос. Его предложение. Его условия. Смотри за настроениями. Говори, если что-то назревает. За это будешь пить живец чаще. Я тогда решил, что просто совру. Скажу, что всё спокойно. Возьму живец и буду делать своё. Но Лектор — не дурак. И я это прекрасно понимал.

Я смотрел на Сторожа и ловил себя на неприятной мысли. А вдруг у него точно такое же задание? А вдруг он не просто старый раб, который всё повидал и смирился, а такой же доверенный, как теперь и я? Только с большим стажем. И с более чётким пониманием, как тут всё устроено.

Я вспомнил, как он спокойно отнёсся к разговору о побеге. Как не стал отговаривать слишком активно, но и не поддержал.

А потом вспомнил другое. Я сам рассказал ему про туннель. Сам поделился мыслью, что нужно рыть ответвление. Что можно попробовать. Что есть шанс.

И теперь вариантов оставалось два.

Первый — Лектор действительно умеет читать мысли. Не полностью, не всё подряд, но ключевые вещи. Намерения. Планы. И он, уловив мои мысли о побеге, просто поставил рядом человека, который будет следить и при необходимости корректировать.

Второй — куда более простой и, если честно, более реалистичный. Сторож стуканул. Не из злобы. Не из подлости. А потому что это выживание. Потому что он тут давно. Потому что он знает, чем заканчиваются попытки побега. Потому что лишний глоток живца — это жизнь. А продолжение жизни — это аргумент сильнее любых моральных принципов.

— Слушай, Сторож, — спросил я как можно более будничным тоном, — а ты не в курсе, где они столько бегунов набрали? Не похоже, чтобы это был случайный улов.

Сторож медленно снял перчатки, аккуратно сложил их на край ящика, сел на перевёрнутую бочку и посмотрел на меня так, будто прикидывал — стоит ли вообще что-то рассказывать. Потом всё-таки заговорил.

— Это не улов, Термит. Это отходы производства. У Лектора есть приближённый, — продолжил Сторож негромко. — Зовут Костыль. Он тут главный по химии и всяким… экспериментам. У него своя лаборатория, отдельный цех, туда даже надсмотрщики без разрешения не суются. Костыль разрабатывает новый состав пасты для меток, чтобы метка работала на более дальнюю дистанцию.

— И при чём тут бегуны? — спросил я.

Сторож усмехнулся.

— А при том, что тестировать на людях — это слишком накладно. Люди слабые, далеко не бегут, их мало. А заражённые — идеальный материал. Выносливые, быстрые, мозгов почти нет. Им всё равно, что у них на коже.

— Берут заражённого, — продолжил он. — Ставят клеймо. Потом выпускают в лес. Но просто так он может начать кружить рядом с Заводом. Поэтому его стимулируют. Перед ним пускают людей, пойманных на перезагрузившихся кластерах, не иммуных. Их всё равно не жалко. Заражённый чует добычу и ломится за ней, подальше от Завода.

На выходе из периметра Завода стоит Свеча, которая чувствует эту метку. Рядом с ней сектант с рацией. Как только Свеча говорит, что не чувствует метку, сектант по рации сообщает другому, который в лесу. Так они и меряют дальность. И соотвественно зараженного валят. Потом труп грузят в пикап и везут сюда.

— А мы, значит финальный этап, — прокомментировал я.

— Утилизация, — подтвердил Сторож. — Чтобы в лесу не валялись трупы и не привлекали других заражённых.

— А что за Свечи такие? — не унимался я.

— Если сектанты ловят иммуных свежачек, то из них делают Свечей. Сектанты научились каким-то образом вызывать у свежачек дар, нужный им, а не какой захочет Стикс. Они опаивают девушек специальными зельями, затем скармливают им черный жемчуг. В половине случаев девушка приобретает дар типа Сенс, но не совсем. Она чувствует только тех людей или тварей, на которых нанесена метка. В другой половине случаев, если свежачка мутирует в кваза, то её приносят в жертву Стиксу.

— Сторож, чем дольше тебя слушаю, тем больше понимаю, что ничего не знаю об Улье, — решил я закончить диалог такой фразой. А про себя подумал: слишком много ты знаешь для обычного раба.

На следующий день нас опять назначили на растворение трупов. Дверь в цех закрылась с металлическим лязгом и мы остались наедине с кучей тел зараженных. Уже привычно надели перчатки, фартуки, сапоги, респираторы. Но в этот раз Сторож не взял багор, а сначала подошел к куче трупов.

Он откинул голову одному из бегунов, пальцами раздвинул слипшиеся волосы на затылке и начал внимательно ощупывать нарост. Медленно, вдумчиво, будто проверял замок на сейфе. Я подошёл ближе и посмотрел. Сторож работал аккуратно, почти бережно.

— Ты чего там? — спросил я тихо, хотя понимал, что он делает.

Он повернулся в мою сторону.

— Присоединяйся, — сказал он спокойно.

— Подожди, — я кивнул в сторону двери. — Разве сектанты не проверяют споровые мешки сразу, там, в лесу, после отстрела? Разве они отдадут рабам такую халяву?

Сторож хмыкнул, снова уставился на затылок бегуна и пальцем надавил на нарост, проверяя его плотность.

— Проверяют, — сказал он. — Но не всегда и не всех. Те, кто ниже лотера по развитию, им неинтересны. В бегуне бывает один-два спорана, причем вероятность их наличия максимум процентов десять, не больше. Поэтому сектанты с трупами особо не возятся.

Он аккуратно отодвинул голову бегуна в сторону и перешёл к следующему.

— Иногда они пропускают, даже чаще, чем иногда, — добавил он. — Особенно если партия большая.

Я посмотрел на кучу тел уже по-новому. Не как на мусор, который нужно утилизировать, а как на ресурс. Присел рядом и начал помогать Сторожу в поисках.

Руками рыться было неприятно. Кожа у бегунов уже начала остывать, стала липкой, местами скользкой от засохшей крови. Я откинул голову первому попавшемуся, раздвинул волосы. Нарост был. Большой, плотный, но на ощупь — пустой. Я это понял почти сразу. Слишком мягкий.

— Здесь пусто, — сказал я.

— Идём дальше, — ответил Сторож.

Он выпрямился, подошёл к одному из железных шкафов, стоящих у стены, и вытащил из-за него маленькую железную пластинку. Неровную, ржавую, но с острым краем.

— Держи, — он протянул железяку мне. — Только осторожно.

Я взял железку. Холодная, шершавая. Самодельный инструмент для вспарывания.

Мы работали молча. Я — с одной стороны кучи, Сторож — с другой. Через пару минут я подумал, что с помощью еще четырех рук справимся быстрее.

— Студент! Воробей! — позвал я негромко. — Идите сюда.

Они подошли, настороженные.

— Что делаем? — спросил Воробей.

— Ищем спораны, — ответил я. — Инструменты нужны.

Сторож кивнул в сторону дальнего угла цеха.

— Там, — сказал он. — Куча металлолома. Поройтесь. Найдите что-нибудь острое. Любая заострённая железка сойдёт.

Они ушли. Я снова склонился над трупами. Один за другим. Пусто. Пусто. Пусто. На пятом бегуне мне повезло. Я вскрыл нарост аккуратно, и внутри что-то блеснуло. Маленькое, мутноватое.

— Есть, — выдохнул я.

Сторож подошёл, посмотрел, кивнул.

— Один.

К концу проверки мы нашли четыре. Всего четыре спорана на тридцать трупов. Мало. Почти ничего. И в то же время — слишком много, чтобы просто выкинуть.

Студент с Воробьем вернулись, каждый с куском металла в руках. Поздно. Но они всё равно смотрели на находки так, будто это бесценные артефакты.

Сторож аккуратно собрал спораны, завернул их в кусок грязной ткани, потом отошёл к шкафам. Он нагнулся, пошарил за ними и вытащил бутылку. Стеклянную. Прозрачную. С жидкостью внутри.

— Спирт, — сказал он, будто между делом.

— Слушай, — спросил я тихо, — а ты зачем нам всё это показываешь?

Сторож ответил не сразу. Он аккуратно поставил бутылку на бетонный пол, рядом с кучей трупов, сел на корточки, упёрся локтями в колени и посмотрел сначала на Студента, потом на Воробья. Те стояли, тяжело дыша, будто только что разгрузили вагон угля.

— А ты сам не видишь? — наконец сказал он. — Посмотри на них. Ещё день-два без живца — и они будут не работать, а просто существовать. А трупы сами в кислоту не прыгнут.

Он поднялся, подошёл ко мне ближе и тихо сказал:

— Если они будут такими, как сейчас, мы с тобой вдвоём тут задолбаемся. А сектанты не любят, когда работа стоит. Очень не любят.

Я промолчал. Возразить было нечего — он всё говорил по делу. Я сам видел, как Воробей вчера тащил труп, будто это не дохлый бегун, а бетонная плита. Видел, как у Студента руки дрожат, когда он пытается перевернуть тело.

Сторож тем временем действовал дальше, как человек, который делает привычное дело. Из-за шкафа он вытащил кусок тряпки и ещё одну бутылку, пустую. Поставил всё это на ящик, использованный как импровизированный стол.

Спокойно высыпал четыре спорана в бутылку, будто это не редчайшая ценность в данных условиях, а просто ингредиенты для супа. Потом взял первую бутылку со спиртом, и налил примерно одну треть во вторую пустую. Затем слегка покачал бутылку, подождал. Спораны начали растворяться, превращая прозрачную жидкость в мутноватую, со слабым желтоватым оттенком. Через пару минут он взял тряпку, аккуратно процедил всё это в железную кружку. Кружка тоже явно была не случайной — старая, помятая, но чистая.

— По паре глотков, — сказал Сторож и протянул кружку мне.

Я взял. Посмотрел на жидкость. В голове мелькнула мысль: если сейчас зайдут надсмотрщики — всем конец. Но дверь была закрыта, кислота тихо булькала в чанах, цех жил своей обычной жизнью.

Я отпил.

Спирт был неразбавленный. Горло обожгло так, что на секунду показалось — сейчас задохнусь. Глаза заслезились, внутри всё вспыхнуло. Но почти сразу пришло другое чувство. Тёплое. Живое. Как будто внутри щёлкнул переключатель. Я сделал второй глоток, затем передал кружку Студенту.

Он отпил осторожнее, но эффект был тем же. Потом Воробей. Тот даже поморщиться не успел — просто выдохнул и вдруг выпрямился. Спина распрямилась, взгляд стал осмысленным. Через пару минут они уже двигались иначе — быстрее, увереннее, будто кто-то убрал с них невидимые гири.

— Много нельзя, — сказал Сторож жёстко и сразу убрал кружку. — Иначе заметят.

Он быстро спрятал бутылки, тряпку и кружку обратно за шкаф.

— За день вы всё равно устанете, — продолжил он. — С виду будет казаться, что просто хорошо поработали. Главное — не светиться. Не улыбаться. Не бодрствовать. И особенно — не показывать это другим рабам.

На следующее утро всё началось как обычно — подъём, завтрак. После завтрака построили и повели нас четверых в направлении кислотного цеха.

Те же серые корпуса вокруг, облезлые стены, запах химии, который чувствовался уже издалека. Я даже успел машинально подумать, в каком порядке сегодня будем загружать чаны и сколько трупов нам опять выгружать. Но у кислотного цеха колонна не остановилась. Мы прошли мимо.

Вот тут я напрягся. Нас повели дальше, между зданиями, по узкому проходу. Когда мы вышли за угол очередного корпуса, я сначала не понял, что именно вижу. А потом понял.

Площадка между цехами. Открытая, продуваемая ветром. Старый потрескавшийся асфальт. В центре площади — вбитые в грунт железные кресты метра три-четыре высотой. Сварные, грубые, из ржавых труб. На крестах висели люди. Живые.

Нас подвели ближе. И тогда я разглядел, кто висит на крестах. Девушки. А на одном из крестов — Шельма. Но пока ничего не происходило. Мы просто стояли в шеренге напротив крестов. Надсмотрщики стояли чуть позади по периметру.

Через некоторое время начали приводить других рабов. Из нашей казармы. Из других казарм. Колонны подходили одна за другой, заполняя площадку.

Когда площадь заполнилась людьми, из-за одного из зданий вышла женщина в черном плаще и черной маске на лице. В руке — длинный кожаный хлыст, свернутый кольцами. Она шла медленно, не торопясь. Сапоги чётко стучали по камню, и этот звук разносился по всей площадке.

Она прошла перед строем, останавливаясь, глядя на нас по очереди. Потом остановилась.

— Смотрите внимательно, — сказала сектантка спокойным, почти будничным голосом. — Это урок.

Она обвела рукой кресты.

— Урок для тех, кто думает о побеге. Урок для тех, кто считает себя умнее Завода. Урок для тех, кто ещё верит, что отсюда можно уйти просто так.

Она сделала паузу, давая словам впитаться.

— Запомните, — продолжила Багира. — Это судьба беглецов. Чтобы у вас даже не возникало мыслей о побеге.

Затем Багира шагнула к первому кресту и, не говоря ни слова, взмахнула хлыстом. Он рассёк воздух резко, сухо, со свистом. Кожаная плеть легла на тело девушки с чётким, мясным хлопком. Крик вырвался сразу. И снова свист. И снова удар.

Площадь замерла. Никто не шевелился. Даже надсмотрщики стояли неподвижно, словно это был не их спектакль, а нечто большее — ритуал, в котором они тоже были всего лишь зрителями. Я стоял и чувствовал, как по спине ползёт холодный пот, а челюсти сами собой сжимаются до хруста.

Багира работала хлыстом умело, без суеты. Удары были короткие, резкие, выверенные. По спине, по бокам, по ногам. Одежда беглянок рвалась, оставляя тёмные, быстро наливающиеся полосы. Крики накладывались друг на друга, срывались в хрип, переходили в сдавленное мычание. У одной из девушек ноги начали подгибаться, ремни на руках натянулись, удерживая тело на кресте, и от этого зрелища стало совсем мерзко.

Я поймал себя на том, что считаю удары. Не специально — просто мозг цеплялся за любую мелочь, лишь бы не думать об увиденном. Пять. Семь. Десять. Потом сбился. Потом плюнул и перестал считать.

Очередь дошла до Шельмы. Она держалась. Сжимала зубы, пока могла. Потом всё равно закричала. Не сразу, не с первого удара — позже.

Экзекуция длилась минут десять. Может, дольше. Когда Багира наконец опустила хлыст, девушки висели на крестах обмякшие, некоторые без сознания.

— Снять, — коротко сказала Багира.

Несколько надсмотрщиков подошли к крестам. Грубо, без всякой осторожности начали освобождать ремни, поддерживая тела, чтобы те не рухнули сразу на землю. Кто-то всё-таки упал. Надсмотрщик просто поднял беглянку вверх, как мешок, и поставил на ноги.

Багира отошла на шаг, осматривая результат своей работы.

— Эту, — она ткнула хлыстом в сторону Шельмы.

— И эту, — хлыст сместился на соседний крест, на ещё одну женщину. — Растворить.

В этот момент ко мне подошёл надсмотрщик. Я даже не заметил, как он оказался рядом — просто вдруг чья-то рука легла на плечо.

— Пошёл, — коротко бросил он.

Нас начали выводить с площади. Быстро, без задержек. Никто ничего не объяснял — и так всё было понятно. Мы пошли тем же узким проходом между цехами в сторону уже знакомого кислотного цеха.

Проходя мимо крестов, я бросил взгляд налево. Краем глаза увидел, как четверо надсмотрщиков подхватили Шельму и вторую беглянку под руки. Их ноги волочились по земле. Они почти не шли — их тащили. Вслед за нашей колонной. В ту же сторону.

Когда мы вышли к нашему цеху, то перед воротами уже стояли пикапы с кузовами, забитыми трупами заражённых.

Надсмотрщики, которые тащили беглянок за нами, не стали ничего объяснять, просто скинули их у стены цеха. Шельма ударилась плечом о бетон, тихо застонала, но даже не попыталась отодвинуться. Вторая — сползла рядом, уткнувшись лбом в колени. Обе полулежали, прислонившись к холодной стене. Было видно сразу — ходить они не могут. Надсмотрщики развернулись и ушли, будто их тут и не было.

Оставшиеся — четверо, с автоматами — заняли позиции у ворот. Старший сектант оглядел нас, потом пикапы, потом пленниц.

— Сначала трупы, — приказал он, ткнув пальцем в сторону машин. — Разгружайте. Машины и так уже долго стоят.

За Шельмой и второй женщиной никто особо не следил. Надсмотрщики даже не смотрели в их сторону. После такой порки бежать они не могли. Да и куда? Метки, забор, охрана.

Мы взялись за работу. Вытаскивали трупы из кузовов, волочили по асфальту, оставляя тёмные разводы, затаскивали внутрь цеха.

Работали молча. Только хриплое дыхание, шорох тел по земле и редкие команды надсмотрщиков. Я старался не смотреть в сторону стены, где лежали женщины, но взгляд всё равно срывался. Шельма подняла голову, когда мы в очередной раз выходили за трупом. Наши взгляды встретились на секунду. В её глазах не было паники. Только усталость и какое-то спокойное понимание.

Когда последний заражённый оказался внутри, старший сектант махнул рукой водилам. Пикапы завелись один за другим и укатили прочь.

— Теперь их, — коротко сказал надсмотрщик, указывая в сторону женщин.

Мы подошли к беглянкам. Я со Сторожем взял Шельму под руки. Вторую женщину подхватили Студент с Воробьём. Та тихо застонала. Мы занесли их внутрь цеха и положили на бетонный пол, чуть в стороне от чанoв.

После того как мы затащили Шельму и вторую женщину внутрь и дверь за нами захлопнулась, я ещё надеялся, что что-нибудь придумаем, чтобы не растворять беглянок. Но тут же дверь за нами открылась и старший надсмотрщик зашёл следом.

Он окинул взглядом цех — чаны, трупы зараженных, нас. Потом посмотрел на женщин. Взгляд был деловой, холодный, без тени эмоций.

— Значит так, — сказал он спокойно. — Сейчас, при мне, сначала растворяете беглянок, затем всех остальных.

Слова дошли не сразу. Я понял смысл, но мозг отказался принимать его как команду, которую можно выполнить. Всё внутри как будто остановилось. Я стоял и смотрел на него, не двигаясь, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое, парализующее. Это были не заражённые. Не безымянные куски мяса. Это были живые люди.

Я застыл. Реально застыл. Не потому что хотел возразить — возразить здесь означало умереть быстро и бесполезно. Я просто не мог сделать шаг.

И тут Сторож вышел вперёд. Спокойно, уверенно, так, будто именно этого и ждал. Он даже не посмотрел на меня — только бросил короткий взгляд на Воробья и негромко сказал:

— Воробей. Помоги.

Воробей сообразил мгновенно. Ни слова, ни секунды колебаний. Он шагнул к женщине, что полулежала у стены, привалившись к куче трупов бегунов.

Сторож с Воробьём взяли её под руки. Она не сопротивлялась. Даже не попыталась. Тело было настолько истощено после порки, что в нём, кажется, не осталось сил даже на страх. Она подняла голову, открыла рот, будто хотела что-то сказать — может, попросить, может, просто вдохнуть — но не смогла выдавить ни звука.

Они потащили её к ближайшему чану. Сторож и Воробей довели её до края чана. И толкнули.

Женщина упала вниз, даже не вскрикнув. Кислота вспенилась, зашипела, воздух наполнился резким, едким запахом. Тело исчезало слишком быстро. Сначала одежда, потом кожа, потом всё остальное. Через пол минуты на поверхности осталось только мутное бурление.

— Вторую! — скомандовал сектант.

И именно в этот момент снаружи кто-то крикнул:

— Старшой! К тебе!

Надсмотрщик резко обернулся. Недовольно цокнул языком. Дверь захлопнулась за ним, но засов ещё не закрыли.

Сторож повернулся ко мне.

— Лёха, — прошипел он. — Быстрее.

Он показал на Шельму.

Я очнулся, как от удара. Мы подхватили её под руки. Она была почти без сознания, но всё же открыла глаза, когда мы подняли её с пола. Взгляд был мутный, но осмысленный. Она поняла, что происходит.

Мы потащили её вглубь цеха, в полумрак, за старые металлические шкафы и груду хлама. Уложили её между шкафами, прикрыли кусками линолеума.

— Тихо, — шепнул я, хотя она и так не могла кричать.

Она моргнула. Один раз. Это было всё.

Мы бросились обратно к чанам, стараясь не шуметь. Я схватил багор, зацепил ближайший труп бегуна, Сторож уже зацепил его за другое плечо. Мы работали быстро, нервно, боясь не успеть.

В этот момент дверь в цех открылась. Старшой вошёл, оглядываясь, явно раздражённый тем, что его отвлекли.

Сторож выпрямился и шагнул вперёд.

— Всё готово, начальник! — бодро, почти весело отрапортовал он. — Нет больше хабалок. Можем продолжать работу?

Надсмотрщик посмотрел по сторонам. На чаны. На нас. На кучу трупов. Ничего подозрительного не увидел.

— Да, — сказал он равнодушно. — Работайте.

И вышел.

Дверь за ним закрылась. Глухо лязгнул засов снаружи.

Работали часа два, больше никто нас проверить не заходил. Затем сделали перекур. Я сразу же пошел в дальний угол цеха.

Шельма лежала там же, где мы её оставили. Между шкафами и пустыми бочками, на грязном бетонном полу. Дышала часто, неглубоко, но дышала. Глаза были закрыты, губы пересохли, кожа горячая, озноб.

Я присел рядом, осторожно положил руку ей на плечо.

— Шельма, — шепнул. — Слышишь?

Она не ответила. Только слегка дёрнулись пальцы.

И тут меня будто током ударило — воспоминание всплыло само собой, резко, как вспышка. Тортуга. Задание. Шприц со спеком. Тогда, на всякий случай, я пришил внутрь штанины маленький кармашек. На крайний случай. Но так тогда его и не использовал. Аккуратно задрал штанину, нащупал шов. Достал шприц. Проверил — цел, не вытек, игла на месте. Подтащил Шельму чуть ближе к свету, осторожно нашёл вену. Руки дрожали от волнения.

Игла вошла легко. Я медленно надавил на поршень, чувствуя, как внутри всё сжимается. Спек ушёл полностью. Вытащил шприц, прижал место укола пальцем, потом аккуратно спрятал пустой шприц обратно.

И в этот момент сзади послышались шаги. Я резко обернулся, уже готовый к худшему. Но это был Сторож. В руке у него была бутылка живца. Он присел рядом, посмотрел на Шельму оценивающим взглядом.

— Вовремя, — коротко сказал он мне.

Потом наклонился к ней и поставил бутылку рядом с её рукой.

— Как полегчает, вот живец, — сказал он уже ей. — Поняла?

Шельма не открыла глаза, но губы едва заметно шевельнулись.

Мы не стали задерживаться. Вернулись к чанам, снова взяли крюки, снова потащили очередной мешок мяса к кислоте. Работа шла, как по накатанной. Час за часом. Кислота бурлила, разъедала трупы, руки работали автоматически. День прошёл без происшествий.

Вечером нас загнали в казарму. Отбой. Темнота. Храп, кашель, стоны. Я лежал, глядя в потолок, и только когда шаги надсмотрщиков стихли окончательно, подошел ближе к Воробью и Студенту.

— Утром, — прошептал я. — На завтраке. Попробуйте спрятать хлеб. В карман, в рукав, куда угодно.

Оба кивнули, сразу поняли зачем.

На следующий день удалось вынести пару кусков хлеба из столовой. Шельме заметно полегчало. Спек, живец и Стикс реально творят чудеса.