После ужина нас, пятерых прачек, надсмотрщики-сектанты вывели из столовой строем. Привели в отдельное помещение на минус первом этаже, похожее на казарму. Железные кровати, в два ряда, скрипучие, с тонкими матрасами, но после одиночной каморки здесь дышалось гораздо легче. Охранник молча закрыл дверь, провернул ключ в замке — щёлкнуло сухо. Шаги удалились. Мы остались одни.

Я уже знала Гречку. Она здесь была старшей негласно. Остальные к ней прислушивались. Я подошла к её кровати, села на край соседней.

— Гречка, — тихо сказала я, чтобы не привлекать внимания остальных. — Можно вопрос?

Она повернула голову.

— Спрашивай, Шельма. Всё равно ночь длинная.

— Меня перед прачечным цехом выпорола какая-то байкерша в кожаных штанах, плаще и маске. Это кто такая?

— Багира, — ответила Гречка. — Правая рука Лектора.

— Правая рука, — повторила я. — Значит, не просто надсмотрщица.

— Совсем не просто, — кивнула Гречка. — Если Лектор — голова, то Багира — глаза, когти и клыки.

Я нахмурилась.

Она сенс. Говорят чувствует до полукилометра. И не просто чувствует, а различает: кто свой, кто чужой, кто беглый. С клеймом на Заводе ты для неё, как лампочка в темноте.

— И это не всё, — продолжила она. — У Багиры ещё и пирокинез прокаченный. Она может поджарить человека заживо, если захочет.

— Случаи были, — добавила Гречка. — Когда кто-то слишком дерзил. Или пытался сыграть в героя. Поджигала одежду. Иногда — сразу кожу. Лектору это не всегда нравится, но он ей многое прощает.

Я опустила взгляд на свои руки в кандалах. Металл тёплый от тела, привычный уже.

— Значит лучше не нарываться, — сказала я.

— Вот именно, — кивнула Гречка. — С Багирой не играют. Не дерзят. Не смотрят слишком долго. И уж точно не пытаются сбежать так, чтобы она это почувствовала.

Я легла на кровать, уставившись в потолок. Железо тихо скрипнуло подо мной. Где-то за стенами Завода гудели механизмы, жила своей ночной жизнью эта бетонная тварь.

Я начала замечать это не сразу. Сначала казалось — обычная усталость, обычные взгляды, обычная тишина после отбоя. Прачечный цех выматывал так, что по вечерам хотелось только упасть на железную койку и не думать вообще ни о чём. Руки гудели, кожа на пальцах растрескалась и шелушилась, суставы ныли. Но потом я стала ловить моменты. Обрывки фраз. Взгляды, которыми женщины переглядывались, когда рядом проходил охранник. Они явно что-то замышляли.

И чем дольше я работала в прачечной, тем очевиднее это становилось. Иногда две из них оказывались рядом чуть дольше, чем требовала работа. Иногда Гречка могла внезапно изменить порядок задач, словно подстраивая людей так, чтобы кто-то оказался рядом с кем-то другим. Это не было хаосом. Это была система. Я поняла: либо я узнаю, что происходит, либо однажды окажусь лишней.

В один из вечеров в казарме я заметила, как три женщины собрались в дальнему углу. Они сели почти вплотную, наклонив головы друг к другу, и начали шептаться. Я встала не сразу. Медленно поднялась и пошла к ним не спеша, без резких движений, чтобы не бряцать кандалами.

Как только я подошла ближе, разговор оборвался. Мгновенно. Они подняли головы и уставились на меня. В их глазах читался немой вопрос: тебе чего?

Я остановилась, оперлась бедром о край кровати и спокойно спросила:

— Может, вы меня тоже посвятите в свою тайну?

Секунда тишины показалась вечностью. Я уже приготовилась к тому, что меня пошлют. Или хуже — решат, что я опасна.

Но тут за моей спиной раздался знакомый голос:

— Ладно. Расскажите ей.

Это Гречка неслышно подошла ко мне сзади.

Женщины переглянулись. Потом одна из них медленно кивнула.

— Мы уходим, — сказала она едва слышно. — С Завода.

Они поведали план побега в двух словах. У них есть живец. Они прячут его в прачечном цеху — там, где постоянно влажно и воняет химией, куда надсмотрщики заходят редко и ненадолго. Каждый день пьют живец, чтобы силы возвращались.

— Через пару дней будем готовы, — сказала Гречка. — Тогда и пойдём.

— Я с вами, — кивнула я. — Если не против.

Никто не возразил.

— Дар какой? — спросила одна из них.

— Паралич, — ответила я честно. — Контактный. Через кожу.

Несколько секунд они молчали, оценивая.

— Не самый удобный, — наконец сказала Гречка. — Но если догонят — сгодится. Главное — не лезь первой.

Со следующего дня мне начали давать живец пару раз в день во время работы в цеху.

Прошло тря дня, как я отпивалась живцом. Я чувствовала, как в тело возвращает упругость, как мышцы снова слушаются, как внутри появляется та самая холодная собранность. Дар мой дремал, но был рядом — тяжёлый, вязкий, готовый проснуться.

Мы не переглядывались, не кивали друг другу. Всё было проговорено и пережёвано за эти дни столько раз, что слова стали лишними. В цеху химчистки стояла привычная духота, влажный пар ел глаза, в горле першило от химии, руки ныли от постоянной работы. Я механически выполняла движения, но внутри всё было натянуто, как проволока.

Когда дверь цеха закрылась за последним надсмотрщиком, Гречка бросила короткий взгляд. Всё. Начали.

Линка шагнула ближе. Я даже не увидела, как именно она это сделала. Просто — сухой хруст, будто ломают старую доску. Потом ещё один. И ещё. Кандалы, которые мы уже считали частью собственного тела, рассыпались, как гнилая кора. Металл не выдержал её прикосновений.

Затем настал черед Гречки. Она шагнула к двери, положила ладонь на дверь. Сначала — треск краски, потом — язык пламени, один, второй. Дверь начала чернеть, дым пошёл плотной волной.

Через минуту охранники ворвались внутрь — и тут же получили кипяток в лицо. Пар, ошпаренные лица, оружие падает на пол. Мы не смотрели. Мы бежали.

Территория Завода раскрылась перед нами лабиринтом: трубы, бетон, здания, тени. Нас заметили почти сразу. Крики, мат, команды. Первые выстрелы — и тут вторая из наших включила Глушь.

Звук будто умер. Не исчез — именно умер. Выстрелы стали глухими, ватными, словно кто-то накрыл весь мир толстым одеялом. Я видела, как охранники орут, как дёргают затворы, но всё это происходило в странной, почти нереальной тишине. Только моё дыхание и топот ног.

Третья работала почти незаметно. Искажение зрения — дар коварный. Я видела, как пули уходят мимо, как стволы следят за нами и каждый раз промахиваются на какие-то смешные полметра. Будто мы были призраками, смещёнными относительно реальности. Охранники стреляли зло, истерично, но без толку.

Я бежала и всё время ждала удара — в спину, в бок. Но по мне не стреляли. Про меня вообще будто забыли. Может, повезло. Может, просто в хаосе меня потеряли. Я свой дар так и не использовала.

КПП вспыхнул, как факел. Гречка не сдерживалась — пламя рвануло широко, ярко. Охрана там даже не успела толком среагировать. Кто-то бросился бежать, кто-то катался по земле, сбивая огонь. Мы проскочили мимо, сквозь дым, сквозь крики.

Выбежав через КПП, сразу нырнули в лес. Мы бежали, спотыкаясь о корни, цепляясь одеждой за ветки. Лес встретил нас глухо и равнодушно: темный, влажный, пахнущий гнилью и прошлогодней листвой. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу и бежать впереди меня, показывая дорогу.

Я бежала рядом с Гречкой, стараясь держать темп. Она была крепче нас всех — жилистая, упрямая, привыкшая выживать.

— Какой план? — выдохнула я на бегу, когда легкие уже начинали гореть.

Гречка даже головы не повернула, только чуть сбавила шаг.

— Через лес — река, — ответила она на бегу. — Километра три, может четыре. Выйдем к воде, вдоль берега направо. Там рыбацкая деревня. Лодки. Уйдем по реке. Дальше — стаб, я там людей знаю. Сектанты туда не сунутся.

Мы бежали. Лес тянулся бесконечной полосой. Ноги подкашивались от усталости, в висках стучало. Когда впереди показалась река, я едва не засмеялась от облегчения. Черная лента воды блеснула в темноте, отражая редкие звезды. Мы выскочили на берег, перешли на быстрый шаг. Мы держались вдоль воды, как и сказала Гречка. Я уже начинала верить, что нам повезло. Что в этот раз Улей решил дать шанс.

И тут я услышала низкий, тянущийся гул моторов. Внедорожники, несколько. Я остановилась как вкопанная, повернулась, вглядываясь в темноту за нами.

— Машины, — глухо сказала я.

Из темноты, вдоль реки, показались фары. Сначала одна пара, потом еще. Внедорожники. Они ехали быстро и уверенно, будто знали, где мы будем бежать. Конечно, знали. Мы были слишком предсказуемы.

— Бегом! — крикнула Гречка, и мы рванули снова.

Но это была уже не гонка, а агония. Машины легко держали темп. Фары резали ночь, высвечивая наши спины, превращая нас в мишени.

Хлопок. Не выстрел — что-то другое. И тут же воздух передо мной словно ожил. Сеть.

Я даже не успела толком понять, что происходит, когда меня сбило с ног. Грубые нити стянули руки и ноги, врезались в тело. Я упала, ударилась боком о камень, выбив из легких воздух.

Еще хлопки. Еще сети.

Мир сузился до дерганых теней и яркого света фар. Сектанты действовали молча и слаженно. Подбежали, перевернули, проверили, связали дополнительно. Кто-то пнул меня под ребра — не со злости, а просто для порядка.

— Живая, — сказал мужской голос где-то сверху. — Грузи.

Меня подняли, как мешок, и закинули в кузов пикапа. Металл был холодный, пах соляркой и старой кровью. Рядом швырнули еще одну из наших. Она застонала, потом затихла.

Машина дернулась и поехала. Я лежала, уткнувшись лицом в сетку, и смотрела, как лес уходит назад, растворяясь в темноте. Река исчезла, будто ее и не было. План рассыпался, как пепел.

Дар мой так и остался неиспользованным. Не потому что я не хотела — просто не успела. Или потому что Улей снова напомнил: в этом мире удача — вещь временная.

Когда впереди показались знакомые очертания Завода, я уже не чувствовала злости. Только пустоту и тяжелое, вязкое понимание: нас ждали. И теперь за побег придется платить.

Нас привезли обратно молча. Без криков, без показательной злобы, без привычного ритуала унижений. И именно это пугало больше всего.

Машины въехали на территорию Завода, ворота сомкнулись за нами с металлическим лязгом. Я ждала, что нас сразу потащат вниз, в подвалы. Или закинут обратно в казарму, чтобы утром устроить показательный разбор полётов. Или сразу к Багире — а это вообще был худший вариант из возможных. Но нас повезли не туда.

Пикапы проехали вглубь территории и остановились на открытой площадке между цехами.

Кресты. Я увидела их не сразу. Сначала — просто вертикальные металлические конструкции, торчащие из земли. Потом взгляд сфокусировался. Железные. Грубые, сваренные из балок и уголков, высотой метра три, а то и четыре. Потемневшие от времени, с пятнами ржавчины.

Нас вытащили из кузовов по одной. Нас не били. Делали всё быстро, деловито, как рабочие, выполняющие неприятную, но привычную работу.

Меня первой подтащили к кресту.

Металл был холодный, несмотря на тёплый воздух. Спину прижали к вертикальной балке, руки развели в стороны. Запястья обхватили железными скобами и затянули. Металл врезался в кожу, я стиснула зубы, но крик не вырвался — в рот тут же вдавили кляп. Мир сузился до вкуса старой тряпки и звона крови в ушах.

Ноги тоже закрепили. Теперь я висела, чуть согнув колени, опираясь на узкую перекладину. Вес тела тянул вниз, и я сразу поняла — долго так не простоишь. Это не казнь. Это ожидание.

Я повернула голову, насколько позволяли скобы.

Рядом распинали остальных. Одну за другой. Без слов. Без комментариев. Просто закрепляли и отходили. Когда последняя беглянка была зафиксирована, надсмотрщики проверили кляпы, осмотрели нас, и начали уходить.

Один из них, уже отходя, бросил через плечо:

— До утра.

И всё.

Я осталась одна. Мы остались одни.

Время потекло иначе. Минуты растягивались, тело быстро начало ныть. Руки затекали, плечи горели, спину ломило так, будто в позвоночник вбили лом. Я старалась дышать ровно, экономить силы.