Меня вывели из ангара три женщины в балахонах. Рука всё ещё пульсировала тупой, тяжёлой болью — не как от ожога, а как от укуса какого-то тропического паразита, который вцепился и теперь сидит под кожей и ждёт.

Пророчицы шли рядом молча, размеренно. Их балахоны почти не шуршали. Сектантки ступали легко, будто не по бетонке шли, а по толстому слою мха. Я же — бряцала. Ошейник тёрся о горло, кандалы на руках тянули цепи, и каждый шаг отзывался железным лязгом.

Вывели на открытую площадку между цехами. Сверху давило серое небо. Воздух — кислый, вонючий, как будто в нём смешали пары от химикатов, тухлую воду и запах старого дизеля. Тут этим пропитано всё. Даже тени. Справа возвышались какие-то производственные здания. Слева стояли ряды старых контейнеров, покосившихся, ржавых.

Я шла, и туман словно оживал под кожей — липкий, с привкусом металла. В какой-то момент на секунду закружилась голова, и я машинально выдохнула порывисто, чтобы прогнать дурноту. Пророчица, шедшая впереди, бросила через плечо:

— Не падай. Не здесь.

Я выровняла дыхание и пошла дальше.

Когда мы свернули за угол, я заметила, что охранников здесь нет. И тогда я решила проверить, насколько сектантки меня контролируют.

Первая ведущая шла близко — на расстоянии вытянутой руки. Я слегка подалась вперёд, выдвигая плечо. Цепь тихо звякнула — я мгновенно остановилась, дала ей зависнуть, чуть ослабнуть, и только тогда медленно подставила ладонь. Не хватало, чтобы они заметили. Осторожно, как вор-карманник, снимающий кошелёк, я провела пальцами по её рукаву. Контакт был. А реакции — нет.

Ни дёрганья, ни напряжения мышцы под тканью, ни микроспазма — ничего. Как будто поверхность мёртвая. Как будто я трогаю холодный камень. Дар внутри меня тоже не шевельнулся. Даже не не попытался проявиться. Я едва не оступилась.

Так не бывает, чтобы дар не сработал совсем. Что-то да проявляется всегда — даже если у кого-то защита, даже если человек сильнее. Есть отдача. Есть сопротивление. А тут — словно провела по пустоте.

Я уже хотела повторить попытку, но пророчица передо мной сказала:

— Не напрягайся.

Она даже не обернулась. Просто сказала. И я поняла — да, они что-то знают. Или чувствуют. Или видят меня так, как я не вижу сама себя. Дар — не пророчицы глушат. Что-то другое.

И только позже, когда мы дошли до старого грузового лифта, и цепи врезались мне в запястья так, что согнуть пальцы стало тяжело, я догадалась: ошейник. Железная дрянь на шее. Как только мысль проскочила, ошейник будто сжал горло — или мне показалось.

Лифт был древний, огромный, с вмятинами по бокам и ржавыми полосами, будто его раньше тащили боком по земле. Пророчица нажала кнопку, и кабина дернулась, заскрипела, начала подниматься на пару миллиметров, потом — резко упала вниз. Мы поехали. Вибрация через ноги пробирала всё тело.

Ехали недолго. Через пару минут лифт дёрнулся, замер на месте, и металлические створки разошлись. Первой шагнула одна из пророчиц — та, что стояла справа. Она двигалась плавно, беззвучно. Я пошла за ней, цепи на руках звякнули лениво.

Коридор встретил нас влажным воздухом, пахнущим ржавчиной и старой проводкой. Свет — белый, холодный, от моргающих люминесцентных ламп на потолке. Стены гладкие, серые, с тянущимися по ним электрическими проводами. И тишина такая, что даже шаги пророчиц звучали приглушённо, как будто землю накрыли плотным войлоком.

Мы двинулись вперёд. Справа — дверь. Слева — ещё. Некоторые приоткрыты, словно кто-то вышел, да не до конца закрыл. Я бросала взгляды в приоткрытые дверные проемы. Маленькие комнаты. Метров по пять, не больше. Узкая кровать, железная, у стены. Тумбочки нет. И пустота. Я поняла — это кельи. Пророчицы вели меня прямо по коридору. Я же — лишь шагала и считала двери.

Мы остановились у одной из приоткрытых дверей.

— Входи, — сказала тихо одна из пророчиц.

Голос был мягкий, но мёртвый. В нём не было ни угрозы, ни сочувствия — ничего.

Я вошла.

Пророчицы молча сделали шаг назад. Дверь закрылась. Короткий щелчок замка, и после него — тишина. Я осталась одна.

Комната была выше, чем я ожидала. Подняла голову. Потолок уходил вверх метра на четыре, может, больше. Лампа вмурована прямо в потолок, закрыта частой решёткой, словно клетка для светляка, за которого заранее решили, что жить он будет недолго.

Я повернулась в комнате. Стены — ровные, гладкие. Келья казалась выхолощенной — будто её только что выдраили и выжгли огнём. Ни пылинки, ни царапины. Вот что меня всегда пугало больше всего: не грязь, не вонь, не кровь. А такие места — где люди ходили, жили, умирали, но следов нет. Никаких.

Я шагнула к кровати. Кровать узкая. Покрывало — грубое, будто из мешковины. Матрас — тонкий. Присела, и он почти не промялся. Цепи на кандалах снова зазвенели. Этот звук в таких местах — враг. Он отражается от стен, заполняет комнату так, что кажется, будто здесь не одна я, а целая толпа тех, кто не может выбраться.

Осмотрелась ещё раз. Мой взгляд устремился на лампу под потолком. Высоко. Даже если залезть на кровать — не достать. А темнота была бы моим преимуществом.

Ещё в углу рядом с дверью я увидела санузел. Железная раковина и рядом железный унитаз. Да это не келья, а какая-то одиночка. Но тут я заметила в стене рядом с собой выключатель. Нажала. В стене рядом со мной загорелся встроенный в светильник. Свет от него упал на кровать. Теперь стало немного посветлее, и чуть поодаль от кровати я заметила табуретку, на которой лежало несколько книг. Ну хоть так.

Я откинулась спиной к холодной стене. И тут, в этой глухой камере, под тусклым светом решётчатой лампы, я впервые ощутила не отчаяние, не страх, а злость.

Меня сюда загнали. Одели ошейник. Отключили дар. Решили, что теперь я — вещь. Трофей. Материал для их сектантских дел. И вот эта злость — именно она, а не дар — всегда спасала меня раньше.

— Ну что, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Посмотрим, кто кого.

И начала думать дальше.

Не знаю, сколько времени я уже сидела в келье — часы здесь превращались в пластилин: тянулись, меняли форму, и совершенно невозможно было понять, сколько прошло. Может, два часа. Может, шесть. Может, и вовсе сорок минут.

Сначала я была заряжена как пружина: думала про побег, перебирала варианты, прикидывала, что можно сделать с единственной кроватью, с решёткой на лампе, со стеной — хоть с чем угодно. Но энтузиазм начал улетучиваться, как будто где-то в вентиляции стоял невидимый насос, высасывающий силы.

Свет тусклый, ровный, усыпляющий. Тишина такая, что слышно, как стучит сердце. И от всего этого меня начало аккуратно, мягко, но неотвратимо заваливать в сон. Я прилегла. Не потому что решила отдохнуть, а потому что организм сказал: Хватит, дура, ляг уже. И я послушалась. А что ещё оставалось?

Почти провалилась в сон. Почти. Уже начинало растворяться напряжение, уже тело проваливалось в эту густую, вязкую пустоту, когда дверь дёрнулась, замок щёлкнул так громко, будто по металлу ударили молотком. У меня сердце прыгнуло к горлу. Я рывком поднялась, даже закашлялась от резкого движения.

В дверях — сектантка. Как всегда, бесшумная. Лицо под капюшоном — тень. Голос — ровный, без эмоций:

— Выходи.

Я вышла. Тут же — другая, вторая. Встала сбоку, перекрыв возможность шагнуть куда захочу. Не хватала, не угрожала — просто встала. Оглянулась. Коридор длинный, светлый, чистый. Люминесцентные лампы залили всё белым светом.

И я сразу заметила — мы не одни. Вдоль коридора, у других дверей — девушки. Такие же сонные, такие же потерянные или наоборот — собранные в комок, напряжённые.

Одна из надсмотрщиц шла от двери к двери, и из очередной кельи выходила новая пленница. Механика. Поток. Конвейер. Сравнение неприятное, но подходящее.

Через пять минут всё закончилось.

Колонна собралась сама собой — никто не отдавал команд, но всем было понятно: идти надо за той, кто первая двинулась к лифту. Я оказалась примерно в середине колонны. И тут же заметила, что на остальных пленницах не было кандалов. Ни цепей, ни стальных браслетов, ничего.

Колонна двигалась медленно, но уверенно. И вот мы дошли до грузового лифта, который доставил меня вниз. Мы зашли внутрь. Девушки — вперёд, надсмотрщицы — последними, перекрывая выход. Лифт дёрнулся и поехал вверх. Медленно, размеренно, скрипя пружинами.

Через минуту лифт остановился, двери разошлись, и нас, как стадо, выпустили на первый этаж. Здесь пахло холодом, бетонной пылью и улицей. Сектантка впереди сразу махнула рукой, и колонна сама собой тронулась вперёд.

Я не успела и шагнуть, как поняла: остальные уже знают маршрут. Идут в нужном направлении ровно, спокойно, будто каждое утро у них так начинается. Меня пробило лёгким холодком. Слишком дисциплинированные. Слишком послушные.

Маршрут был знаком наполовину. Сейчас нас вели прямым путём к столовой — той самой, где напоили чаем дружбы.

Я всматривалась в спины впереди: ни одного ошейника, ни одного браслета; ни цепей, ни зажимов, ни блокираторов. Руки у всех свободные. Плечи голые. Никаких следов на запястьях. Всё будто нормально, словно это не пленницы, а обычные работницы, которые идут на завтрак по расписанию. Только глаза у всех одинаковые — выгоревшие. А у меня в голове стучало одно: почему они не сопротивляются?

Пленниц около десятка. Десять иммунных, каждая минимум с одним даром. Пусть у некоторых дар вроде заживления ран или разогрева воды: всё равно десять человек с дарами могут организовать совместно очень сильную атаку. Так почему никто даже не пытается?

Я мысленно перебирала варианты, стараясь не поворачивать голову. Лишних движений здесь лучше не делать. Мой ошейник звенит при каждом шаге, цепь тянет плечи назад — а у них ничего. Чистые шеи. Чистые ключицы. Сектантки идут рядом, смотрят чуть поверх голов — даже не опасаются. Значит, опасность устранена каким-то другим способом. Ответа у меня не было. Только неприятный комок под рёбрами.

Мы дошли до столовой. Девушки шагнули внутрь, как по команде. Одновременно сели за длинный деревянный стол у раздачи, за которым сидели вчера мы.

Я тоже села одновременно со всеми. Через несколько минут две женщины в фартуках, похоже кухонные работницы, принесли всем железные миски с кашей, стаканы с компотом и хлеб. Вся еда была свежая, даже вкусная. Похоже сектанты заботились о том, чтобы рабы не голодали.

И ещё одна вещь бросалась в глаза — кроме нас в столовой не было других рабов мужчин. Из мужчин были только надсмотрщики в черных костюмах. Неужели кормёжка разделена по полу? Женщин держат отдельно. Скорее всего — и используют отдельно.

Одну мысль я гнала от себя, но она возвращалась снова и снова: эти пленницы сломаны. Не сломаны физически — сломаны внутри. Что-то в них отключили. Выжгли. Забрали возможность сопротивляться, принимать решения, проявлять инициативу. И чем дольше я смотрела на них, тем холоднее становилось мне внутри. Потому что я не знала, как именно это сделали — и могут ли сделать так же со мной.

Сектантка хлопнула входной дверью.

— Ешьте.

Голос, как всегда, ровный. Не угрожающий. Не злой. Просто ставящий точку.

Все вокруг синхронно наклонились над мисками. Я тоже. Привлекать к себе лишнее внимание точно не стоило.

После быстрого завтрака нас отвели в цех по производству пасты, которой сектанты наносили метки новоприбывшим.

Цех встретил нас сильным химическим запахом. Помещение было с высоким потолком. Вдоль стен тянулись ряды длинных столов, за которыми стояли пленницы, каждая на своём участке. Сектантки-надсмотрщицы ходили между рядами, внимательно наблюдая за работницами, чтобы те не умыкнули реагенты.

Меня поставили в самое начало, где начиналась цепочка всего производства — первая стадия. На столе стояли металлические ванночки, мерные стаканы, две прозрачные банки с порошком разного цвета — один серо-белый, другой слегка зеленоватый — и пластиковый контейнер с вязкой мутной жижей.

Рядом со мной поставили худую девушку лет двадцати. Волосы коротко обрезаны, под глазами синяки — не от ударов, от усталости. Склонилась ко мне, кивнула на инструменты:

— Я покажу. Смотри внимательно.

Голос тихий, ровный. Руки работают быстро.

— Берёшь две мерки вот этого, — она показала на сероватый порошок. — Потом одну мерку зелёного. Смешиваешь всухую. Только не быстро, иначе пылить начинает.

Я повторяю её движения. Порошок хрустит под пестиком в ступке. Она кивает.

— Теперь шесть миллилитров жижи. Не пять, не семь. Шесть. Эти твари любят точность.

Жижа плюхается в смесь, и она почти сразу начинает подниматься — не пениться, а расти как тесто.

— Мешай медленно, — шепчет она.

Я мешаю. Получается паста — плотная, тугая, словно размятый резиновый клей.

— Затем эту пасту отдаешь на следующий стол, когда накопится целый ковшик, — говорит девушка и переливает готовую пасту из ступки в металлический ковшик.

Я заправила следующую партию и повторила движения. Уловила момент, когда надсмотрщица отошла к другому столу, и наклонилась к напарнице ближе.

— Слушай, — я тихо спросила. — Почему никто не пытается сбежать? Нас тут больше десяти заложниц. И дары у всех есть. Никаких ошейников, никаких кандалов у остальных, кроме меня, нет. Что мешает раскидать эту шваль и уйти?

Она ещё раз оглянулась.

— Они подмешивают что-то в еду.

— Что?

— Не знаю. Никто не знает. Но после пары дней тут — ты как ватная. Дар будто… — она поджала губы, — он есть, но слабый, очень слабый.

— Насколько слабый? — я продолжаю шептать, перемешивая очередную порцию смеси, чтобы не вызывать подозрений.

— Пирокинетики могут разжечь огонёк размером… — она сложила пальцы, оставив маленькую щель, — меньше, чем в дешёвой зажигалке. Клокстоперы один раз прыгнут на метр — и в обморок. Кожа леденеет, мышцы слабнут. Не сбежать. Даже если применить дары получится, далеко не уйдёшь — падаешь через три минуты обессиленная.

Надсмотрщица прошла мимо. Мы синхронно уткнулись в стол. Я размешивать пасту, напарница тоже.

— С тебя ошейник снимут, когда их зелье будет в твоём организме в достаточном количестве, — прошептала напарница, когда сектантка отошла.

— Получается просто надо не есть еду, — констатировала я.

— Не получится, — ответила девушка, — сектантки следят за тем, чтобы все доедали свои порции. А если устроишь голодовку, то тебя посадят в карцер, откуда живой уже не выйдешь. Они готовят нас, чтобы сделать из нас Свечей. Грубо говоря Свечи — это сенсы. И говорят, что когда пленницы получают дар сенса, то они уже и не хотят покидать завод. Специальными химическими составами с добавлением жемчуга сектанты как-то научились вызывать именно нужный им дар. Но вместе с даром сенса приходит и чрезмерная покорность. Свечи становятся как зомби — делают что им говорят.

После этих слов я точно поняла, что отсюда нужно выбираться. Перспектива стать Свечой вообще не прельщала.

Глава 17: Шельма

Несколько дней пролетели так однообразно, что я уже не была уверена, сколько именно прошло. Подъём — столовая — цех — столовая — келья — сон. И снова. И снова. Все эти дни я наблюдала, выстраивая в голове кусочки пазла, который никак не складывался.

После завтрака — цех. Этот пропахший химикатами и какой-то сладковатой вонью ангар, где каждая делает своё. Кто-то толчёт порошки, кто-то размешивает пасту, кто-то смешивает её еще с чем-то. Меня поставили в начало цепочки — первая стадия, работа тупого робота: бери банку, отсыпай порошок, перемешивай, передавай дальше. И всё это под взглядом надсмотрщиц. Ни шага в сторону.

Я присматривалась к каждой мелочи: где трубы ржавеют, где люк приподнят миллиметров на пять — значит кто-то недавно открывал. Искала слабые места. Я буквально жила этим поиском, как зверь, который в клетке скребёт когтями сетку, проверяя, не ослабла ли где-то проволока. Но дни тянулись, и никаких зацепок я не находила. Ничего, что можно использовать. Сектанты были пугающе дисциплинированы. И вот так — завтрак, цех, ужин, келья, день за днём. Словно кто-то зарядил меня в механизм, и он теперь монотонно тикал.

На четвёртый день вечером, когда я уже почти уснула — просто от усталости, от накатывающей слабости после их еды, — замок щёлкнул. Я открыла глаза, инстинктивно напряглась, ожидая чего угодно. Дверь медленно распахнулась — на пороге стояла одна из сектанток. Лицо под капюшоном, глаза — две щели.

— Встать. Ты сегодня дежурная по этажу, — произнесла она сухим приказным тоном.

Я поднялась. Кандалы привычно звякнули. Сектантка отступила в сторону, давая мне выйти из кельи. Коридор — тот же ровный свет ламп, тот же запах сырости и пыли. Мы пошли по коридору. Сектантка впереди, я за ней. Я шагала след в след, считая двери.

В конце коридора впервые увидела поворот и за ним несколько запертых дверей. До этого меня сюда никогда не водили — всё было ограничено кельей, столовой, лифтом и их чёртовым цехом.

Она повела меня к одной из дверей. Металл, облезлая краска, замок с двойным оборотом. Открыла ключом. Внутри — подсобка. Самая обычная, как в любом заводском корпусе: тряпки, швабры, металлическое ведро с отбитой ручкой, бутылки с чистящим средством.

— Вот, — сказала надсмотрщица. — Ведро наполняешь из крана. Моешь коридор от лифта до конца. Кельи не трогаешь. Быстро и тихо. После — возвращаешься в свою келью. Приду проверю.

Она смотрела на меня, как смотрят на инструмент — без эмоций, без оценок, просто фиксируя, годна ли я для задачи. Затем отступила на шаг.

— Поняла?

— Поняла, — ответила я показным равнодушным тоном.

Сектантка кивнула едва заметно, развернулась и ушла обратно по коридору. Её шаги стихли за поворотом.

Я осталась одна. Тишина давила на барабанные перепонки. Взяла ведро. Наполнила водой. Набросила тряпку на швабру, слегка выжала — и вышла обратно в коридор. Он был пустой. Лампы освещали пол, отражаясь тусклыми бликами. Начала мыть. Швабра оставляла за собой влажную дорожку. Движения однообразные, механические — как весь мой график последние дни.

И всё равно это было что-то новое. Новое пространство. Новая точка обзора. Новые детали, которые я могла замечать краем глаза, даже не подавая виду.

Трубы под потолком. Пучок кабелей, уходящих куда-то в темноту. Решётка вентиляционного люка чуть выше человеческого роста. Все детали отложились в памяти.

Я мыла дальше. Равномерно. Тихо. Так, как и требовалось. Но внутри уже включался тот самый механизм, который всегда спасал меня раньше: анализ, фиксация, досканальный анализ фактов. Потому что даже самая простая работа вроде мытья полов может стать началом чего-то важного. Если знать, что искать.

На следующий день в цеху я снова стояла на своём рабочем месте. Руки работали сами, я давно приспособилась к ритму, а вот мозг отказывался расслабляться хоть на минуту. Всё время прокручивала в голове коридор, подсобку, лифт. Пазл всё ещё не складывался, пока не всплыла вчерашняя мысль.

Я наклонилась к своей напарнице.

— Слушай, — шепнула я, двигая ковш так, будто просто уточняю густоту смеси, — тут в цеху есть кто с огненным даром?

— Есть, — ответила она едва слышно. — Одна маленькая, тёмненькая такая.

— Где ночует? — я делала вид, что пересыпаю порошок в мерную ёмкость.

— Во второй келье слева от лифта.

Ещё напарница сказала, что дежурства идут по кругу: каждый вечер одна из пленниц моет коридор. Они не в кандалах, и не бренчат железками, потому я и не знала. А я сама в это время спала, быстро отрубаясь после ужина. Ладно. Значит буду ждать, пока выпадет моё следующее дежурство.

Неделя прошла быстро. Работы однообразные, дни монотонные, как под копирку. Я внимательно следила за всем вокруг, смотрела, кто куда ходит, кто насколько задерживается. И вот в один из вечеров, когда после ужина надсмотрщица появилась в проёме двери и сказала:

— Шельма. Дежурная.

Я уже была готова. Не взволнована. Нет. Скорее собранная, как хищник, который неделю сидел в засаде.

Меня подвели к подсобке, как в тот раз. Та же швабра, те же тряпки, то же ржавое ведро. Я кивнула, взяла инвентарь, начала наливать воду в ведро. Надсмотрщица, как и в прошлый раз, дождалась, пока я начну, затем пошла к лифту. Через пять минут я осталась одна в коридоре.

Вода мне была не нужна. Тряпки мочить я и не собиралась — наоборот, забрала все сухие, какие нашла, взяла в охапку, прижимая к груди. Вышла в коридор. Вторая дверь слева от лифта — вот она. Тихо присела на корточки и наклонилась к щели внизу.

— Эй, — тихо прошептала я. — Пирокинез. Нужна помощь.

Тень внутри шевельнулась, подошла к двери.

— Дай огня. Совсем чуть-чуть. Конец тряпки подожги.

Пауза длилась секунд пять. Потом — слабый, едва заметный отблеск. Как будто спичку чиркнули без спички. Кончик тряпки начал тлеть.

Я почти бегом подалась к дальней стене — там была вентиляционная решётка, которую давно заприметила. В первый же день заметила: два винта сорваны, держится только на нижних. Тогда не придала значения, но теперь — это был мой шанс.

Оторвала решётку. Внутри — тёмный короб, где гулял чуть тёплый воздух, едва ощутимо тянущий вверх. Набила короб сухими тряпками. Затем приложила тлеющий конец тряпки к тряпкам внутри короба. Сухая ткань начала тлеть, затем неохотно разгораться. Через полминуты в коробе уже был небольшой костёр. Запах дыма ударил в нос. Жар пошёл. Где-то сверху тихо затянуло воздух. Я подошла к дверям лифта и спряталась справа в небольшом неосвещенном закутке.

Первый звук прозвучал внезапно — металлическое дребезжание тросов. Лифт где-то вверху дёрнулся и начал опускаться. Через пол минуты двери лифта разъехались. Из кабины на полном ходу вылетели две сектантки — обе в своих балахонах, но теперь без привычного вида благостных овечек. Эти — нервные, дерганые, бледные. Они даже не огляделись, сразу рванули в сторону дыма, туда, где из вентиляционной решётки хлестал сизый поток. И в этот момент я поняла, что боятся они гораздо сильнее, чем заставляют бояться нас. Приятная мысль.

И в тот же миг рванула из закутка. Почти влетела в лифт, ткнула в ближайшую кнопку — вверх, и тут же встала к стенке, прижимаясь, будто собиралась слиться с металлом. Двери захлопнулись. Через секунду меня тряхнуло, и кабина поползла, тихо подвывая мотором. Всё, назад пути нет.

На поверхности оказалось темнее, чем я ожидала. Прожекторы не горят, сектанты тщательно скрывают это место, на поверхности никаких признаков жизнедеятельности. Луны на небе нет. Звезд тоже почти нет. Я двигалась осторожно, почти прижавшись к земле. Короткими перебежками, стараясь не бряцать кандалами.

Минут пять спустя упёрлась в забор. И не просто забор — стена. Железные листы высотой метра три, может четыре, гладкие. Выступов нет, за которые можно зацепиться.

Пошла вдоль. Сначала медленно, потом быстрее, пальцами ведя по металлу. И ничего, вообще ничего: никаких зацепок. Только звук моих шагов и редкое позвякивание кандалов, которые я тщетно пыталась приподнять, чтобы не шумели.

Пять минут такой ходьбы — и вдруг удар. Просто вспышка боли где-то в районе основания черепа, как будто кто-то с размаху ударил ломом — и всё. Мир сложился пополам. Ноги сами подкосились, земля пошла вверх, небо вниз, и я провалилась в темноту так стремительно, что даже испугаться не успела.

Очнулась я резко от водного удара. Ледяная вода стекала по лицу, за шиворот, собиралась струйками под воротником, и от этого всё нутро невольно сводило. Потом поняла: меня не просто облили. Меня привели в чувство.

Голова мотается, шея упирается в деревянную дугу. И руки — тоже там же. Колодки. Добротные, деревянные, как в средневековье. Так меня ещё никогда не заковывали. Спина согнута так, что поясницу тянет. Ещё почувствовала, что ягодицам холодно, поддувает. Походу штаны мои приспущены.

Я попыталась поднять взгляд. Получилось. Свет тусклый, комната узкая, без окон, серые бетонные стены. Пахнет сыростью.

Передо мной стояла женщина. Не послушница — на таких я уже насмотрелась за эти дни. Эта была другая, властная. Кожаные штаны — чёрные, плотные. Чёрный плащ — длинный, почти до пола. На лице — маска, кошачья, с узкими прорезями для глаз.

Она играла в руке плетью. Толстой, кожаной, прошитой. Щёлкнув ею пару раз, она зашла за мою спину. И тут я услышала свист, а боль догнала мгновением позже. Резкая, рваная, такая, что дыхание сбило. Потом — второй удар. Третий.

От боли в глазах темнело, но я всё равно слышала её голос — спокойный, мерзко самодовольный, почти весёлый:

— Будешь знать, как от меня убегать.

Ещё удар.

— Ещё раз попытаешься — я почувствую.

Я выдохнула сквозь зубы, стараясь не застонать.

— Из любого угла вытащу.

Удар.

С каждым разом плётка будто вырывала кусок кожи, оставляя оголённую плоть на месте прожжённой плетью кожи. Колодки держали надёжно, и всё, что я могла — это пытаться не закричать между взмахами.

Когда порка наконец прекратилась, я почти сразу услышала шаги. Надсмотрщики подошли, кто-то щёлкнул замком, и деревянный хомут с треском откинулся. Я рухнула на пол, едва удержав стон во рту.

Сектантка обошла меня спереди, наклонилась, рассматривая как сломанную вещь.

— Её вниз нельзя, — произнесла она спокойно. — Она не Свеча. В прачки её определите.

Надсмотрщики рядом кивнули почти синхронно.

Садистка развернулась резким движением плаща и вышла из пыточной.

Когда меня приволокли в прачечный цех, я сперва даже не поняла, куда попала. Воздух стоял такой густой, влажный и горячий, будто кто-то открыл дверь в огромную баню.

Надсмотрщик показал на свободное место возле огромного чёрного чана, где вода бурлила почти как котёл на ведьминой кухне. Я подошла, руки сами сжались в кулаки. Не от страха — от предчувствия. Я уже поняла, что назад дороги нет, только вперёд, через это.

Вокруг пыхтели женщины — четверо. Тоже в кандалах, с уставшими лицами. У кого-то волосы слиплись грязными верёвками, у кого-то руки были настолько опухшие, что пальцы казались одним большим красным комом. И никто даже не жаловался. Только работали — быстро, монотонно, как машины.

— Давай, новенькая, — буркнула коренастая сухощёкая женщина, даже не глядя на меня. — Ставь сюда. Сортируй. Замачивай. Не тупи.

Типичные наставления работницы, которая давно перешла на автопилот. Я вовсе не собиралась тупить. Я собиралась выжить. Раз уж другого выхода нет.

Я подошла к корзине с грязными вещами. Внутри — гора тряпья: накидки послушниц, пропитанные дешёвыми благовониями и то ли пеплом, то ли землёй; костюмы охранников — тяжёлые, с въевшейся грязью, пятнами, которые можно тереть до посинения — всё равно не уйдут; простыни и пододеяльники, местами жёсткие, как картон, местами влажные и пахнущие сыростью.

Выбрала верхнюю накидку, скривилась, но делать нечего. Поднесла к кипятку. И тут же отдёрнула руки — пар обжёг сильнее, чем я ожидала.

— Засовывай уже, — фыркнула соседка справа. — Оно всё равно хуже не станет.

Я шмыгнула носом, проверила цепи на ногах, чтобы не споткнуться, и всё-таки опустила накидку в кипящий чан.

И меня будто током ударило.

Горячая вода окутала руки моментально, обожгла до костей. Я чуть не выругалась вслух — от рефлекса. Казалось, кожа сдерётся ошмётками, и всё — конец. Но терпимо. Через пять секунд терпимо. Через десять — просто больновато. Тело, как всегда, адаптировалось.

И я начала мешать ткань. Медленно, тщательно. Грязь вылезала волокнами, вода мутнела. Пар бил в лицо, заставляя глаза слезиться.

Следующий этап — вытащить мокрую горячую тряпку и перенести на доску. Я уцепилась за ткань, вытянула её, подняла, переложила.

Взяла деревянную щетку. Упёрлась коленом в край стола, наклонилась и начала тереть быстрыми короткими движениями.

— Не тормози, — возглас сбоку.

Я ускорилась. Руки ныли. Кожа на пальцах распухла почти сразу — от горячего, от воды, от постоянного напряжения. Но я стирала. Потому что если остановлюсь — придёт надсмотрщик.

Когда ткань наконец побелела до состояния приемлемо, я взяла её, тяжёлую и мокрую, и понесла в холодный чан. Контраст оказался хуже кипятка. Пальцы свело так, что я чуть не уронила вещь обратно в грязь. Я выдохнула сквозь зубы и окунула.

Ледяная вода хлестнула по рукам, словно удар плёткой. Суставы кольнуло, дыхание сбилось. Но надо было полоскать, переворачивать, отжимать. Я делала, и каждая секунда казалась маленькой казнью. Когда отжала — руки просто дрожали.

— Вешай, — сказала сухощёкая.

И я повесила. С трудом, но дотянулась. Кандалы мешали, металл тянул вниз, но я вытянула плечи, подняла руки, цепанула верёвку и накинула ткань.

Жара в прачечном цехе стояла будь здоров. Пар под потолком висел плотным слоем, каплями собирался на ржавых балках и иногда срывался вниз, падая на плечи или шею. Вода в чанах кипела почти постоянно. Химикаты воняли так, что поначалу слёзы сами текли из глаз, а потом нос просто сдавался и переставал различать запахи — оставалось только мерзкое ощущение на языке, как будто лизнул ржавое железо. Надсмотрщиков внутри с нами не было. Они стояли снаружи.

Работали мы молча. Я тёрла щёткой накидки послушниц. Руки болели уже через час. Кожа на пальцах побелела, сморщилась, как у утопленника, а потом начала трескаться. В горячей воде это чувствуется особенно — будто в эти трещины кто-то аккуратно, но настойчиво сыплет соль. Потом — полоскание в прохладной воде, и резкая боль от перепада температуры. И снова горячая. И так по кругу. Простыни, наволочки, пододеяльники. Костюмы охраны — тяжёлые, плотные, которые набирали воду и становились неподъёмными.

Я не сразу заговорила с остальными. Ждала, что в любой момент может зайти сектант, стороживший нас. Но время шло, и никто не заходил. Тогда решила заговорить со старшей. Старшей была Гречка. Сухая, жилистая, с коротко стриженными волосами и взглядом человека, который видел слишком много, чтобы удивляться. Цепи на её ногах были затёрты сильнее, чем у остальных — сразу видно, давно тут.

— Новенькая, — сказала она, не глядя на меня, когда мы вместе вытаскивали из чана очередную партию белья. — Долго не протянешь, если будешь молчать и делать вид, что вокруг никого нет.

— Я думала, что вертухаи за нами следят, зайдут резко, увидят неположенное общение, — хмыкнула я.

— Пей, — Гречка достала откуда-то из-за котла фляжку и протянула мне.

Я сначала насторожилась. Понюхала горлышко фляжки, запах узнала сразу. Живец. Грубый, резкий, с привкусом спирта и старых портянок.

— Откуда? — спросила я.

— Не твоё дело, — усмехнулась она. — Хочешь — пей. Не хочешь — не пей.

Я сделала глоток. Горло обожгло, желудок скрутило, но через несколько секунд по телу разлилось тепло. Усталость чуть отступила, в голове прояснилось, а где-то глубоко шевельнулся мой дар.

— Давно не пила, — пробормотала я.

— Ага, — кивнула Гречка. — Видно.

Я посмотрела на неё, потом на остальных женщин. У всех глаза были одинаковые — уставшие, но цепкие.

— Слушай, — начала я. — А вам не кажется странным, что силы уходят? Как будто подмешивают что-то в еду, ослабляющее.

Гречка фыркнулаи и сухо рассмеялась.

— Ничего не подмешивают. Чем дольше не пьёшь живец, тем слабее становишься. А потом… — она провела пальцем по горлу. — Или сходишь с ума, или начинаешь перерождаться.

— Но нам же его не дают, — возразила я.

— Дают, — спокойно ответила Гречка. — Просто не так, как бы ты хотела.

Она наклонилась ко мне ближе.

— Когда у кого-то совсем край. Когда пленница уже не может работать, падает, глаза мутнеют. Тогда к ней ночью приходят. В келью. Лично. Под присмотром сектанток. Дают живец — ровно столько, чтобы снова могла работать. И всё.

Я молчала, переваривая услышанное.

— Поэтому все думают, что их медленно травят, — добавила она. — Каждая думает, что её травят. А на самом деле — держат на коротком поводке.

Я сделала ещё глоток из фляжки и вернула её.

— Спасибо, — сказала тихо.

Гречка кивнула.

— Привыкай, Шельма. Прачка — это надолго. Тут не убивают быстро. Тут стирают. Медленно. Пока от тебя не останется только тряпка.