Сознание возвращалось медленно, как будто меня вытягивали со дна мутного пруда. Первым был запах — тяжёлый, влажный, с примесью плесени и ржавчины. Потом — боль в затылке, пульсирующая, будто кто-то долбит молотком.

Открыл глаза — темнота, кирпичная кладка рядом, резкая вспышка боли в запястьях, когда попытался шевельнуться. Кандалы. Настоящие, толстые, ржавые. Я непроизвольно одернул руки в стороны, отчего получил отдачу в шею. Ошейник, который сначала не почувствовал.

— Подъём! — раздалось резко, и кто-то ткнул ботинком в бок.

Я вскинулся, но тут же опять получил удар — короткий, выверенный. Били не ради злости. Били ради дисциплины.

В тусклом свете фонаря надсмотрщиков было видно, что мы лежим в каком-то подвале: низкий потолок, вентиляционные трубы, бетон, сырость, капли воды с редким стуком падают с металлорукавов. Пахнет так, что хочется кашлять — смесь старой химии и мокрой земли.

Воробей уже сидел, держась за голову. Шельма материлась вполголоса. Студент выглядел хуже всех — глаза мутные, губы побледнели, ещё не отошёл от чая. На всех — железные ошейники, как у рабов. Снотворное значит, не случайность. Но тогда кто они? И зачем?

Размышлять долго не дали.

— На выход. Живо.

Нас подняли рывками, цепи звякнули. Толкнули к лестнице, ведущей наверх.

Мы вышли наружу — дневной свет резанул по глазам. Небо затянуто тучами, дождь мелкий, холодный. Вокруг — корпуса завода, огромные, чёрные. Металлические лестницы висят, трубы скручены в узлы, где-то торчит проржавевшая арматура.

Вдоль стен — вывески, облезлые, но кое-что можно прочитать:

Цех № 2, Газовый цех, Склад хранения кислот.

А перед нами — длинное здание с железобетонным фасадом и выцветшей надписью: ЦЕХ № 4. ХЛОРНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ.

Надсмотрщики подгоняли нас вперёд, и мы вошли внутрь.

Внутри был настоящий кошмар. В первый момент я ощутил, как от едкого запаха хлора и старой химии защипало глаза. Воздух сухой, будто выжженный, и в горле сразу заскребло.

Цех огромный, потолка не видно. Слева — целая батарея ржавых бочек, некоторые выгнуты от коррозии, будто их поливали кислотой. Справа — резервуар высотой метров в десять, на котором жёлтыми потёками стекает неизвестная дрянь. На полу — трещины, местами забитые крошкой бетона и зелёными лужами. Из труб что-то капает.

Свет — только от переносных ламп, поставленных в круг вокруг железного стола. И этот свет давал жёлтый туман, будто тут не лампы, а свечи горят. Всё это вместе напоминало какое-то старое святилище, только побольше и намного опаснее.

За лампами в темноте стояло несколько фигур в балахонах. Лиц было не разглядеть.

— Подводите, по одному! — повелительно прозвучал низкий мужской голос из темноты.

У стола стояла женщина в сером балахоне. Лицо закрыто капюшоном. Движения плавные, руки тонкие, но не слабые. В руках — керамическая чаша и кисточка. Запах от чаши был такой, что хотелось попятиться: химия, горечь, гниль. Как будто намешали всё самое ядовитое, что нашли в подвалах.

Первым подтащили Шельму. Она сопротивлялась, но всё бесполезно. Надсмотрщик с силой припечатал её руку к столу, чтобы даже не шелохнулась.

Женщина в балахоне наклонилась, окунула кисть в чашу и быстрым, уверенным движением провела по коже Шельмы. Шельма взвыла так, будто ей ножом прошлись по руке.

Смесь зашипела, как кислота, выделив едкий дымок. Запах прожёг ноздри. На коже моментально выступила красно-буро-жёлтая фигура — символ, который я не узнал, но запомнил сразу: три пересекающихся в треугольник линии и уходящие дальше.

— Свечу забирайте! — скомандовал главарь, и тут же из темноты вышли трое женщин в балахонах, которые взяли Шельму под руки и повели куда-то из ангара.

Потом Студент. Он попытался прикрыть руку, но получил резкий удар в живот, от которого согнулся, и руку положили силой. Его крик был короче и гораздо тише. Он только дёрнулся и стиснул зубы.

Воробей вообще молчал, но по глазам было видно — лучше бы орал.

А потом — моя очередь.

Меня прижали так, что кандалы звякнули. Рука легла на стол, холодный, влажный. Женщина наклонилась. Я почувствовал кислотный запах смеси, и сердце забилось быстрее. Кисточка коснулась кожи. И будто раскалённый гвоздь всадили под кожу.

Боль была мгновенная, хищная. Она не просто жгла — она как будто пыталась прорваться внутрь, вгрызалась в плоть. Я стиснул зубы, но всё равно застонал, не удержался.

Символ вспыхнул огненно-жёлтой полосой, тут же покраснел, потом почернел. Ожог такой формы я бы нарочно не нарисовал.

— Теперь вы отмечены, — констатировал тот же повелительный голос из тени.

И добавил:

— Добро пожаловать на Завод!

После клеймения охранники молча повели нас в сторону соседнего здания, только прикладами автоматов иногда подталкивали в спину, чтобы шли быстрее. Нас завели на первый этаж какого-то цеха. Потом лестница вниз. Минус первый этаж. Большое прямоугольное помещение, низкий потолок, лампы дневного света под решетками. Вдоль стен — двухъярусные железные кровати, приваренные к полу. Матрасы тонкие, серые.

— Ваши! — надсмотрщик указал рукой в сторону кроватей у входа справа и вышел. Дверь лязгнула, глухо щелкнул засов.

Я присел на нижнюю койку, осмотрелся вокруг. В казарме было еще человек десять. Мужики разного возраста. Кто-то сидел, уставившись перед собой, кто-то лежал, отвернувшись к стене. Ни разговоров, ни суеты. Только взгляды — тяжелые, цепкие, оценивающие. И никаких кандалов, кроме наших.

— Долго здесь? — спросил я тихо у худого мужика с короткой бородкой, лежащего на соседней кровати.

Он хмыкнул.

— Достаточно.

— Термит, — я подвинулся на кровати, сел напротив мужика, протянул руку для рукопожатия.

— Сторож, — пожал он мою руку. — Новенькие?

Я кивнул.

— А почему все кроме нас без кандалов? — спросил я.

— У вас еще сил много, чтобы не сбежали. Снимут через недельку, когда без живца ослабнете. Живца почти не дают. Тут все на минималках. Чтобы не сдох, но и не жил по-настоящему.

Студент нахмурился:

— Совсем не дают?

Тот усмехнулся криво.

— Когда уже совсем плохо становится, когда трясти начинает, тогда вызывают, по одному. Пару глотков. Чисто чтобы не начал перерождаться. Им зараженные тут не нужны, но и чтобы далеко не убежал.

Он посмотрел на мою метку, потом на свою — такую же, только старую, потемневшую.

— Видите? С этим вас найдут везде. У них не только сенс. Есть еще… как бы это сказать… нюх на метки, далеко берёт. Лес, туннель подземный, вода — без разницы. Хоть на дерево залезь, хоть в яму закопайся. Все равно найдут.

Я хотел спросить, были ли попытки… удачные попытки. Но договорить мы не успели. Дверь распахнулась, в казарму вошли надсмотрщики. Черные костюмы, оружие наготове, лица каменные.

— Подъем. На завтрак! — скомандовал один из них.

Нас погнали наверх. Та же столовая, где нас уже однажды угостили. Те же столы, тот же запах дешевой похлебки и чего-то химического, едва уловимого. Мы ели быстро, молча. Никто не разговаривал — за это здесь, похоже, наказывали. Надсмотрщики стояли вдоль стен, автоматы наизготовку.

После завтрака нас троих — меня, Студента и Воробья — охранники вывели отдельно. Повели к зданию у самого забора по периметру Завода. Старый корпус. Лестница вниз, потом ещё одна, и вот мы уже под землёй.

Туннель начинался прямо из подвала. Низкий, узкий, укреплённый кое-как: старые балки, ржавые металлические дуги, местами просто голая земля. Лопаты, кирки, пара тачек. И больше ничего.

— Копаете туда, — надсмотрщик ткнул пальцем в стену.

Я взял лопату, вогнал её в плотную глину и вдруг поймал себя на мысли, от которой внутри неприятно кольнуло: нас отправили копать выход за периметр. Не канализацию, не котлован, не могилу. Туннель. Наружу. Сектанты, выходит, настолько уверены в своих метках и своих дарах, что позволяют рабам рыть себе дорогу к свободе.

Я работал лопатой, но мысль уже не отпускала. Земля шла тяжело, лопата звенела о камни, спина ныла. Мы копали весь день, делая короткие перерывы, чтобы отдышаться и глотнуть воды из одной фляги на троих.

И всё это время я думал. Если они разрешают копать туда — значит, побега они не боятся. Значит, рассчитывают на метки. На то, что куда бы ты ни вылез — тебя найдут. Не сегодня, так завтра. Но любой контроль имеет предел. Любая система даёт сбой. Вопрос только — где.

Вечером нас вывели наверх. Ужин прошёл, как всегда, — быстро, без разговоров, под взглядами вооружённых надсмотрщиков. Потом обратно в казарму.

В казарме я продолжил утренний диалог со Сторожем.

— Сторож, — тихо сказал я, присев рядом. — Нас сегодня в туннель отправили. Роем в сторону выхода за периметр.

Он даже не удивился. Только усмехнулся уголком рта.

— И что?

— А то, что можно ведь… — я понизил голос ещё сильнее. — Не только прямо копать. Можно ответвление сделать. Уйти в сторону. Выйти в лес.

Сторож посмотрел на меня внимательно, потом медленно покачал головой.

— Думаешь, они этого не понимают?

— Но шанс же есть.

— Есть, — согласился он. — Только не там, где ты его ищешь.

Он наклонился ближе.

— Метки, — сказал он почти шёпотом. — Всё упирается в них. Ты хоть под землю залезь, хоть на верхушку дерева — тебя всё равно почувствуют. У них не только сенс. Есть те, кто метки чует за километры.

— Значит, вообще без вариантов?

— Без снятия метки — да, — ответил Сторож спокойно. — Побег — это не про ноги и не про туннели. Это про голову. И про то, как убрать клеймо.

Я понял, что дальше спорить бесполезно. Лёг на свою койку, глядя в потолок, где лампа тускло мигала. Тело начинало болеть от дневной работы, но мысли не давали покоя.

Туннель есть. Время есть. Но есть и проблема — клеймо. И надо искать способ устранить проблему — стать для них невидимым. И я уже знал: просто копать землю — это лишь прикрытие. Настоящая работа начиналась у меня в голове.

Мы копали туннель уже несколько дней, но работа шла медленно. Однажды надсмотрщики подняли меня среди ночи. Я даже не сразу понял чего от меня хотят. В казарме все спали вповалку, кто-то стонал во сне, кто-то кашлял. Студент на верхнем ярусе дернулся, Воробей что-то пробормотал, но никто не проснулся.

Мне дали минуту — обуться, накинуть грязную куртку. Вывели на поверхность и отвели в административное здание на второй этаж, где меня ждал Лектор. Он как и в первую нашу встречу был в маске.

— Садись, — сказал он, сидя за столом, и кивнул на стул.

Я сел. Ноги сами напряглись, спина вспотела. Метка на коже будто заныла — или мне так показалось.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Знаю, — ответил я.

Он помолчал, разглядывая меня, будто подбирая слова. Потом сказал:

— У меня к тебе предложение, Леха, — продолжил он. — Не приказ. Именно предложение.

Он знал моё настоящее имя, вот тут я реально напрягся.

— Ты живешь в казарме, — продолжил Лектор. — Ты слышишь, о чем говорят коллеги. Кто на грани, кто думает о побеге, кто ненавидит, кто готов резать глотки охране.

Он наклонился вперед, сцепил пальцы.

— Мне это интересно. Ты будешь слушать. Запоминать. Иногда — рассказывать мне. Настроения. Мысли. Шепот по ночам. Паника. Заговоры.

Он сделал паузу и добавил, будто между прочим:

— За это ты будешь пить живец чаще остальных.

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Если согласишься — будешь жить дольше. Если нет — ничего не изменится, просто продолжишь гнить вместе с остальными. Я не прошу ответа сейчас, — сказал Лектор, вставая. — Подумай. Я умею ждать.

Он кивнул охраннику.

— Отведите его обратно.

Когда меня вели назад, я чувствовал, как метка под кожей будто пульсирует. Или это просто сердце билось от волнения.

Я лег на свою койку, уставился в темноту потолка и понял одну простую вещь. Если я соглашусь — то не для того, чтобы стучать, или чаще пить живец, а чтобы получше узнать врага изнутри. И придумать, как выбраться из этой западни.

Следующие несколько дней прошли на рытье туннеля. Работа шла тяжело. Земля здесь была плотная, с каменными прожилками. Лопаты тупились, руки гудели так, что по ночам пальцы сводило судорогой.

Я копал и всё время думал: сектанты уверены. Уверены в метках, в своих дарах, в том, что мы никуда не денемся. Настолько уверены, что дают нам рыть дорогу наружу. Парадокс, но именно это и давало надежду.

Вечером — ужин, потом казарма. И вот там начиналась моя вторая работа.

Я лежал на своей койке и слушал. Кто ворочается, кто тихо матерится, кто шепчется с соседом. Иногда кто-то начинал говорить громче, но тут же осекался. Я не собирался стучать. Ни на кого. Но Лектору надо было что-то говорить.

Люди здесь были сломаны. Живец рабам давали очень редко, дозированно. Мысли у всех были простые: дожить до вечера, дотянуть до сна, не упасть на работе. Ни о каких бунтах, побегах или заговорах речи не шло. И это я мог честно сказать Лектору.

Через несколько дней за мной пришли ночью.

Я проснулся не сразу — сначала почувствовал движение воздуха, потом тихий металлический звук. Открыл глаза — над койкой стоял силуэт в тёмной одежде. Один из охранников приложил палец к губам. Я молча поднялся.

На первом этаже я ещё раз огляделся. Свет дежурный, горело несколько светильников. Охраны не видно. Завод ночью словно вымирал, уходил в спячку, оставляя только ключевые точки под присмотром.

На улице было темно. Ночью территория завода совсем не освещалась. Охраны на территории я не заметил.

Лектор сидел за столом. Как всегда — в маске. Свет падал так, что лица не было видно вовсе, только глаза. Они и в прошлый раз не давали мне покоя, а сейчас — тем более. Взгляд цепкий, спокойный, будто он не на меня смотрит, а сквозь.

— Говори, — сказал он негромко.

— В казарме спокойно, — начал я. — Люди вымотаны. Живца почти не дают, сил ни на что не хватает. Разговоры — только про сон и еду. Никто ничего не планирует.

Он молчал. Просто смотрел. Я кожей чувствовал, как он меня сканирует, будто лезет внутрь, перебирает мысли. И тогда у меня мелькнула мысль: ментат. Или какой-то похожий дар. Но я не подал виду, я говорил правду.

— Бегство сейчас никому в голову не приходит, — добавил я. — Все понимают, что далеко не уйдут.

Ещё пауза. Долгая. Потом Лектор чуть наклонил голову.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжай наблюдать.

Он махнул рукой. Охранник шагнул вперёд и протянул мне флягу. Я взял её, открутил крышку, сделал несколько глотков. Горький, жгучий, как всегда. Тепло разлилось по телу, голова прояснилась, сонливость сразу пропала. Я закрыл флягу и вернул охраннику.

Меня вывели так же тихо, как и привели. По дороге обратно я уже не смотрел по сторонам. В голове крутились мысли: он мне не верит до конца. Но живец он дал. Значит, игра продолжается.

В казарме я лёг на койку и долго смотрел в темноту. Тело отдыхало, разум — нет. Я знал одно: если Лектор играет со мной, значит, и у меня есть шанс сыграть с ним. Главное — не торопиться.