28 ноября 1988 года, г. Долгопрудный. Подшибякин Александр Александрович

Со двора дачи к серому ноябрьскому небу тянулся дымок, разнося по округе приятный запах жареного мяса. Хозяйство полковника Милютина было скромным, на сторонний взгляд — без особого шика: двухэтажный кирпичный дом, обшитый вагонкой, с резными наличниками и высокой шиферной крышей. Крыльцо покрашено свежей зелёной краской, но у нижней ступеньки она уже облупилась — наследие осенних дождей. За домом — небольшой ухоженный участок: несколько яблонь с голыми мокрыми ветками, кусты смородины, присыпанные первым рыхлым снегом, и крепкая баня из бруса, почерневшая от времени, но всё ещё надёжная.

Во дворе, у застеклённой веранды, возле мангала хлопотал молодой парень в джинсах, кофте и наброшенной на плечи телогрейке, пока двое мужчин солидного возраста и веса, в самом расцвете сил, внимательно наблюдали за его работой и курили.

— Ладно, Саныч. Пойдём в тепло, что ли? А то подмерзаю что-то, — наконец поднялся по ступенькам на крыльцо полковник Милютин, затушил бычок в банке, используемой вместо пепельницы, и вошёл внутрь веранды. Прокурор Подшибякин, громко топая, внёс своё грузное тело следом.

— Пап, я тут вам настрогала салатиков и закуски нарезала! Мы с Сашей, наверное, поедем? — застенчиво улыбнулась мужчинам молодая красивая девушка в симпатичном импортном платье, стоявшая у стола с тряпкой в руках.

— Конечно, Анютка! Сейчас Сашка дожарит мясо — и забирай своего суженого, и езжайте домой! — кивнул Милютин, садясь с товарищем за широкий стол, накрытый клеёнкой и уставленный всевозможными тарелками с яствами. Пальцы сами потянулись к бутылке коньяка.

— Красивая Анютка у тебя! — проследил взглядом за фигурой выходившей с веранды девушки прокурор.

— Да! Ещё недавно, между прочим, пешком под стол ходила, а уже семья! — кивнул Милютин, разливая по рюмкам коричневую жидкость. — Ну что? Приехал ко мне лично рассказать?

— Знаешь уже? — настороженно и с нотками грусти во взгляде посмотрел на товарища прокурор.

— Звонили, — кивнул Милютин, тяжело вздохнул и, чокнувшись рюмкой о рюмку собеседника, выпил.

— Ну а с другой стороны, Миша, тебе полтос уже. Деньги есть. Самое время о здоровье подумать, а там и о внуках, — попытался приободрить товарища прокурор, подхватил с тарелки кусок сервелата и отправил в рот.

— Саня, давай без этих твоих… красивостей, — исподлобья посмотрел на собеседника полкан. — Это на бумаге я на пенсию выхожу. А на деле ты мной свою жопу прикрыл. Говори уж как есть! — Милютин пристально посмотрел на товарища. Тот лишь вздохнул и развёл массивные руки в стороны:

— А что делать-то было? Самому в петлю прыгать? Хомякову нужен был чей-то скальп! Нет, ты скажи — пускай бы он копать начал? И нас обоих бы тогда… — Подшибякин сжал крупный кулак и потряс у носа Милютина. — А так ты после Нового года на пенсию. Человеку из Москвы тёплое местечко под дальнейший рост — и всё! Гладенько! С чистого листа!

— Не-е-ет… Это у тебя, между прочим, всё гладенько… — полковник не договорил. На веранду зашёл парень с небольшим тазиком мяса и поставил на стол. Мужчины взялись за ножи и вилки и накидали себе в тарелки истекающих соком и исходящих паром кусков свинины.

Утолив первый голод, они и не заметили, как дочь Милютина с зятем распрощались и уехали, а прокурор с пока ещё начальником ОВД остались одни.

— Короче, знай, Саша: на тебя я зла не держу, — утолив первый голод и разлив новую порцию коньяка по рюмкам, снова заговорил полковник. — Виноват в случившемся Хромой. Вот он пускай и расплачивается.

— О чём ты? — прищурившись, настороженно посмотрел на товарища прокурор.

— О выходном пособии! — хохотнул мужчина и осушил рюмку. — Сто тысяч рублей! Он меня подставил? Подставил. Вот и пускай платит. Ну а ежели нет… там уж без обид.

— Не до хрена ли, Миша? Сто тыщ? — даже выпить позабыл прокурор. Так и держал рюмку в толстых пальцах-сосисках.

— А ты-то, между прочим, чего переживаешь?

— Я переживаю, потому что нам работать дальше. И проблемы мне точно не нужны! — поставил рюмку на стол Подшибякин. — А если Хромой откажется, на принцип пойдет? Ты что ж, его сажать будешь? Чтобы опять всё говно наружу полезло?

— Заплатит! Как миленький! У него денег много. Он же больше всех нас вместе взятых с города имеет, ты же знаешь? Точно заплатит! — Милютин поднял глаза на прокурора и с вызовом посмотрел. — Или ты считаешь, что я не прав? Что должен просто схавать, как вы меня любимой работы лишили? И с голой жопой уйти в ту сторону, куда вы меня отправили?

— Да прав ты, Миша, прав! Не заводись! — немного испуганно посмотрел на Милютина Сан Саныч и улыбнулся, впрочем, довольно фальшиво. — Только я тебе в этих делах не помощник. Ты тут сам договаривайся. И главное — потихому.

— Ты, Саша, всегда не при делах, — хмыкнул злорадно полковник и снова взялся за бутылку. — Но на этот раз не выйдет. Ты свою жопу моей прикрыл? Будь добр и мне помочь в моем вопросе. Мы с тобой много лет в связке, не забыл? — с намеком посмотрел на товарища полковник. — Вот и не забывай. А я себе уже и домик в Крыму присмотрел. Вот там я свою пенсию и вижу. И ты мне с этим поможешь, с мечтою моей.

28 ноября 1988 года, г. Москва. Никита Игоревич Журов

— Да ровно всё шло по началу, — начал свой рассказ Журик, лёжа на боку и смотря на внимательные чёрные глаза Гии. — Перетёр с Черным. Тот вроде как сам в непонятках. Говорит вернулся со стрелки с лобненскими один, Хромой сказал, что на время отъедет в Ессентуки.

— В Ессентуки? — хмыкнул грузин. — Хромой что, на старости лет решил в компании с пролетариями минералки попить?

— Я сам удивился. Но знакомому корешку своему местному отзвонился — тот обещал пробить, гон это или как, — пожал плечом Журик, от чего тут же поморщился: боль прострелило прямо в заплывший глаз. — Короче, Черный в отказ, вроде бы и не при делах. Вот я и дернул к вечеру в Лобню, к Тяпе. А там в масть подвалил фраерок некий Жук. Друг и близкий Митяя.

Гия кивнул, ожидая продолжения. Кенты Журика однозначно уже рассказали Вору свои версии случившегося, и потому таиться или что-то придумывать со стороны Никиты было глупо.

— Короче, суть да дело — напоили, накормили, и парень давай языком чесать. И прямо в цвет — про стрелку!

— И чего сказал?

— Сказал, что на стрелке были люди, которых там быть никак не должно было. Во-первых, балашихинские, — Гия невозмутимо кивнул, предлагая продолжить. — А во-вторых, какие-то военные. Поставили говорит на колени Хромого и Черного и всех, кто с ними приехал.

— Прямо таки на колени? — уточнил Гия, задумчиво водя пальцем по набалдашнику трости, лежащей у него на коленях.

— Базарит что да, и что балашихинские после этого утащили с собой Хромого и уехали, — Журик невесело ухмыльнулся краешком рта, а потом на пару секунд прикрыл глаза из-за подступивший неожиданно тошноты. — И явно не в Есентуки. Короче, думаю, зажмурили Хромого. Готов спорить, что где-то в той лесополосе и прикопали.

— Положим, ты прав, —кивнул Вор. — Тогда почему Черный жив-здоров и спокойно продолжает заниматься делами города?

— В этом и у меня непонятка, — покачал головой Журик.

— Спросим, — заверил подопечного Гия. — Ну а это, — Гия посмотрел на разукрашенное лицо Журика, — у тебя откуда?

— Вот оттуда. Жук про груз ничё не знал, да и про стрелку вполне мог приукрасить или насвистеть. Вот я и решил: раз уж я в Лобне и человек Митяя у меня, то логично было бы вызвонить и самого Митяя и поспрашать уже у него. По грузу и по Хромому.

— Ну и как? Поспрашал? — с иронией во взгляде посмотрел на Журика грузин.

— Беспредельщик он, в натуре. Приехал толпой и со стволом, — Журик примолк и злобно выдохнул. — Короче, не вышло у нас разговора. Но ничё — за мной не заржавеет.

— В итоге, — Гия спустил с колен трость и опёрся ей об пол. — Единственный, кто точно может нам рассказать, что ж случилось на этой стрелке и кто находится в прямом доступе — это Черный. Тогда так. Через два дня организую сходняк. Вот пусть на нём нам Черный и расскажет: кто там был на этой стрелке и куда Хромого увезли.

— А с Митяем что? — посмотрел снизу-вверх на поднявшегося на ноги Вора Журик.

— Будем решать. И решать жестко. На Вора руку поднимать нельзя, — кивнул Гия и, развернувшись в сторону выхода, добавил через плечо: — Но уже после сходняка. А ты поправляйся поскорей.

29 ноября 1988 года, г. Лобня. Митяев Олег Петрович

Олег Митяев был расстроен. И не из-за того, что позавчера ударил револьвером московского Вора по голове. Тут парень считал, что был в своём праве: нечего брать в заложники его близкого и так нагло зазывать «на разговор». Да и на разговор ли? Так что жулик тот, черноволосый, получил по заслугам. И на предупреждение Сокола о том, что поднимать руку на Вора чревато последствиями — Митяй махнул рукой. Пускай еще приезжает. Олег готов и теперь научен опытом: меньше, чем с четырьмя кентами никуда не ходит.

Переживал Олег вчерашним утром по другому поводу — всё дело было в Жене Жуке. Друге детства, который где-то год назад пристрастился к картам и всё чаще стал пропадать где-то вне Митяевского поля зрения. Парни заметно отдалились друг от друга, а вчера вообще разругались вдрызг. Хотя, по мнению Олега, предъявил он кенту по делу: какого хера Женек ошивается у Тяпы и через это всех чуть не подставил? Но Жук предъяву принял в штыки — оттаскивали их друг от друга в итоге всей толпою.

А ещё эта Ритка! Чёрт же дёрнул Олега её трахнуть! И ведь сама так и лезла в штаны — всё о деньгах на какую-то косметику трындела. А что Олег — железный, что ли? Ну дал ей денег и оприходовал по синей дыне. Так-то по трезвяку у Митяя на неё не факт, что встал бы. Главное, чтобы эта дурочка не проболталась — а то как-то немного даже неудобно перед Жентосом.

Но все эти переживания — ничто по сравнению с тем удовольствием, какое боксер получил, когда он лично утром доехал до рынка и увидел у входа пустоту! Тяпа не стал залупаться и освободил территорию под Митяя. Это была победа, которая на какое-то время затмила всё. Отдав распоряжения своим напёрсточникам и зарядив Шуру задачей — найти барыгу пожирней и выставить на бабки, — Олег отправился на авторынок, а потом и в «Шарик» по делам.

Однако уже к вечеру настроение снова ушло в ноль. С рынка прибежал Копейка и сообщил неприятные новости: Шуру и Кучу приняли менты, а наперсточников разогнали и строго предупредили: «Увидим ещё раз — поймаем и отвезём следом за товарищами в ГОВД».

Конечно, первым делом Митяй нашёл своего заряженного участкового Самойлова. Дал денег и настоятельно попросил сгонять в родную ментуру и поводить жалом — узнать, что вообще произошло. Поводил. Оказалось, что делом плотно занялся замначальника ГОВД по оперативной части майор Жарков и держал его на контроле. Так что следовало на утро готовить мыльно-рыльные для ребят со сменой одежды. Ну и как-то выручать пацанов. Потому Олег решил идти на приём к этому майору лично — доверить такое было просто некому. Так что к десяти утра Митяй уже сидел на втором этаже родной ментуры у кабинета Жаркова и уже полчаса мариновался в ожидании, когда же его наконец вызовут, заодно пытаясь понять: случившееся — результат банального не фарта или… или что?

— Митяев! — Олег встрепенулся, услышав приглушённый мужской голос за дверью. Подскочил, потянул за ручку и вошёл в кабинет майора.

Кабинет оказался просторным, но без всяких излишеств. Высокие потолки, старый, кое-где потрескавшийся известковый потолок с пожелтевшим плафоном посередине. Стены выкрашены бледно-зелёной масляной. В одном месте краска вздулась пузырём, в другом — пошла паутинкой трещин.

Пол — крашеный дощатый, сероватый, с вытоптанными у прохода и стола белыми пятнами. Под ногами Митяя доски заскрипели, но в целом выглядело добротно, по-рабочему. У дальней стены — два стула для посетителей, в углу — обычный железный сейф, выкрашенный чёрной молотковой эмалью, с облупившейся ручкой. Рядом с ним — платяной шкаф из светлого дерева, дверца чуть приоткрыта, виднеется вешалка с кителем и полка с какими-то папками.

Сам стол майора — тяжёлый, канцелярский, на толстых ножках, с выдвижными ящиками. Столешница — тёмно-коричневый дерматин, протёртый на углах до дыр, кое-где залитый чернилами. На столе — телефон с дисковым набором, чёрная чернильница-непроливайка с торчащей из неё канцелярской ручкой и пепельница, забитая бычками из-под папирос.

Майор Жарков в синей ментовской рубашке что-то сосредоточенно заполнял, сидя за рабочим столом в своём кабинете, даже не подняв головы на вошедшего. Скрипнула ручка, прошуршала бумага. Майору было хорошо за сорок, но выглядел он бодро. Короткая стрижка, волосы тёмные, с обильной сединой на висках — так называемая «соль с перцем». Лицо широкое, простоватое, с крупными чертами, глаза — серые, усталые. На щеках — синеватая щетина.

— Иван Аристархович, можно? — неуверенно спросил Митяй. Называть кого-то по имени-отчеству ему было не особо привычно.

— Проходи, садись, Митяев, — не отрываясь от чтения и не поднимая головы, офицер умудрился кивнуть в сторону стоящего у стола стула. — Чо пришёл?

— Да короче, — начал Олег, присев на стул и положив руку на столешницу, — там моих пацанов на рынке задержали. Вот пришёл узнать чо да как. Может, как-то на предмет отпустить можно порешать?

— Твоих пацанов? — отнял взгляд от бумаг майор, поднял глаза на Олега и вопросительно посмотрел. — Что это значит — «твоих пацанов»? Ты папа их, что ли, ё-моё, или дядя?

— Да ну нет, чо… — замялся боксёр, почесал рукой штанину надетых по такому «особому» случаю брюк и продолжил: — Короче, пацанов моих, ну… друзей, на рынке повязали вчера по беспределу. Вот я и пришёл.

— Твоих друзей, Митяев, задержали, как ты верно сказал, на рынке за вымогательство, — мент откинулся на спинке стула, хмуро рассматривая посетителя. — Заявление есть, взяли на горячем, протокол изъятия денег чин-чинарём, ё-моё. Так что друзья твои, Митяев, будут сидеть. А вот к тебе вопрос — ты-то чо сюда пришёл?

— Ну как чо? Я это… может, надо? Я готов… — растерялся от такого поведения мента парень.

— Чего готов, пионер? Денег, что ли, занести? — краем губ ухмыльнулся милиционер, но потом снова резко посерьёзнел и, поставив локти на столешницу, зло сказал: — Ты, Митяев, свои сторублёвки будешь своему участковому Самойлову совать, чтоб он ваш шалман прикрывал. Ты с чего, шпана пузатая, решил, что своих охламонов можешь на рынок отправлять — по продавцам шакалить?

— Да я…

— Или ты решил чего? Приехал ночью, огнестрелом пошмолял — и всё, ядреный корень? Что тебе теперь рынок принадлежит?

— Я не…

— Чо «ты не»? Окунь, бляха муха, синеглазый? Думаешь, мы тут сидим и мух не ловим, не знаем про твои дела? Скажи спасибо — заявы от Тяпушкина нет, — майор стукнул костяшками ладони по лежащему перед ним на столе протоколу. — А то сидел бы уже в СИЗО со своими «пацанами». — Последнее слово мент произнёс с иронией. Достал папиросу, продул и отправил в рот: — Запомни, Олежа. В этом городе всё давно уже уложено — кто, где и почему. А ты есть никто, и звать тебя никак. И ничо ты дальше своего авторынка собирать не будешь. И то, там ты пока какую-нибудь глупость не отмочишь.

Чем больше Иван Аристархович говорил, тем больше лицо Митяя наливалось дурной кровью и багровело на глазах.

— Так что уясни, мелочь, чтобы я тебя и твою шпану за километр от рынка и от Армена-мясника не видел! Понял меня? И с деньгами своими ответ такой же — пошёл нахер! — последние слова мент практически выкрикнул, подняв вверх палец и указывая на дверь.

Митяй тяжело вздохнул, поднялся на ноги и двинулся на ватных ногах к выходу. Остановился и посмотрел через плечо с ненавистью во взгляде.

— Зенки не таращи, ё-моё, и помни. Пацаны твои получат по полной — тебе и другим наука. А дёрнешься — поедешь прицепом. Доходчиво объяснил? Всё! Пока гуляй.

Митяй отвернулся и вышел из кабинета, находясь где-то между яростью и полным непониманием, что делать дальше.