2 декабря 1988 года. г. Долгопрудный. Святослав Степанович Григорьев

Чиж приехал минут через тридцать. Я успел потрещать с братом о том о сём, и мы двинули с Серёгой в сторону дома.

— Слушай, а чо там Медведь ничо сегодня не готовил? — лениво спросил парень, с любовь сжимая рукой баранку. — А то я чот дома сегодня в телек залип, а у нас в холодосе как обычно — Горбач повесился! Ха!

— А чего ты еду не купишь? Есть же деньги? — с удивлением посмотрел я на друга.

— Ага! Батек всё сточит в момент. Либо на бухло махнёт. Не, нахер! — покачал головой Чиж, громко фыркнув. — А до заводской столовки лень было ехать. Да и на вокзальную — тоже.

— Да, с общепитом у нас беда, — вздохнув, согласился я, снова задумавшись о том, как бы неплохо было заиметь своё кафе или ресторан в городе.

Мысль скакнула на тему подходящего для это помещения, и вдруг меня осенило:

— Слушай, Серёга! А давай-ка на Лихачёвское, к «Дому книги»? — попросил я.

— А чо там? Его же полгода как закрыли, — удивлённо посмотрел на меня друг, но машину перестроил в правый ряд, готовясь к повороту в сторону указанного адреса.

— Так это ж и отлично! Там ничо не открыли нового?

Серёга покачал головой. А я довольно потирал руки, предвкушая удачу.

Через семь минут я уже стоял у красивого, пусть и слегка обшарпанного двухэтажного здания дореволюционной постройки.

— Клад просто! — с восхищением произнёс я, выйдя из машины и осматривая особняк у самого шоссе.

Светло-розовый фасад с белыми пилястрами и лепным фронтоном над входом смотрелся инородно среди частного сектора. Высокие арочные окна, зарешеченные коваными решётками, козырьки с чугунным литьём, двустворчатые двери с фонарями — всё это хранило налёт былой купеческой или дворянской Москвы, которую сносили и перестраивали, но кое-где она ещё цеплялась за жизнь. Снег припорошил подоконники и карнизы, придавая обветшалому зданию почти театральную торжественность. В Долгопе таких домов не сказать, чтобы было много.

Я медленно ощупал здание взглядом, прикидывая, что тут можно сделать. Потом посмотрел на притёршиеся по бокам к особняку обветшалые домишки.

— И дома старые по бокам можно снести, — пробормотал я себе под нос. — Не забыть бы напрячь Шницермана на этот счёт.

— Ну чо? Увидел чего? — спросил меня Серёга, когда я забрался обратно на переднее пассажирское сиденье.

— Увидел! Место, где ты наконец нажрёшься вдоволь, — хохотнул я и хлопнул Чижа по плечу. — Гони домой!

Двигатель «копейки» чихнул, завёлся, и мы не спеша покатили по заснеженным улицам Долгопрудного, оставляя позади розовый особняк. А я уже мысленно прикидывал, где бы мне найти человека, который шарит в этом деле. Здание на Шницермане — это понятное, по ремонту тоже есть к кому обратиться, но готовка, кухня, повара — официанты? Я ж в этом соображаю максимум на уровне — зайти пожрать. Нужна была помощь.

2 декабря 1988 года. г. Долгопрудный. Витя Кисляк

— Стремает меня такая погодка, — в который раз за последние десять минут проворчал Кисляк с заднего сиденья. Они как раз втроём с Артёмом и Федей-водилой, выруливали с Лихачёвского шоссе на Парковую.

Декабрьское солнце стояло низко над крышами пятиэтажек, слепило глаза, отражаясь от пожухлого редкого снега и голых ветвей. День был солнечный, ясный — хуже не придумаешь для человека, привыкшего к ночной жизни и полумраку подъездов и квартир. Всё как на ладони. Ни укрыться, ни затеряться в толпе.

— Да тебе никакая погода не нравится, Витя, — фыркнул племянник, повернув заплывший тёмно-фиолетовым синяком глаз в сторону дяди.

— Потому и хожу с нормальным лицом — не разукрашенным, — парировал Витя, подкалывая племянника. — Солнце палит — всё на виду. Не наша это погода. Нет в такую погоду фарта.

— Нормальное у меня лицо. Всяко бывает, — буркнул Артём, отворачиваясь к лобовому стеклу.

Но Витя уже его не слушал. По левую сторону от них тянулась череда панельных пятиэтажек — унылых, серых, с облупившейся краской на торцах. Старый урка смотрел вперёд, щурясь от низкого зимнего солнца, и вдруг резко вцепился в плечо водилы.

— Стой!

Водила с испугу дёрнулся, но послушно затормозил и припарковался у обочины. Кисляк не отрывал взгляда от Т-образного перекрёстка в пятидесяти метрах впереди. Там, на лавочке у дома, сидели двое мужиков в тёмных куртках. Сидели тихо, неподвижно, и смотрели… смотрели прямо на дом барыги.

— Чо такое? — спросил Артём, напряжённо вглядываясь вперёд.

— Да ничо! Желудок прихватило, язва у меня, — быстро нашёлся старый урка, но про себя отметил: не нравились ему эти двое. И погода тоже. Надо было проверить.

Повернув лицо направо и заметив водоразборную колонку, он открыл дверь.

— Пойду я таблетку выпью, на колонке запью. Без меня к барыге заходите. Я через пять минут подгребу. И это… — Витя уже наполовину вылез из машины и посмотрел на племянника: — Ты, Тёма, первым к барыге не иди. Нечего пугать его своим разбитым рылом.

Под смешки водилы Кисляк выбрался на морозный воздух, тихонько захлопнул дверь и, не спеша, перешёл дорогу. Начал ритмично качать ручку колонки, провожая взглядом «Москвич» — тот медленно двинулся дальше и припарковался прямо у калитки дома барыги.

— Кхе! — Витя кашлянул, набрал в пригоршню ледяную, обжигающую пальцы воду и аккуратно поднёс ко рту. Холодная. Отрезвляющая.

Федя вышел из машины, открыл калитку и нырнул внутрь во двор. Артём вставил ключ в багажник, откинул крышку и достал коробку с видеодвойкой. Поставил её у калитки, на бетонную ступеньку, и уже было собирался вернуться за остальным.

— Кинул Черный, — покачал головой Витя, наблюдая за происходящим с безопасного расстояния.

В ту же секунду «архаровцы» с лавочки, будто по команде, поднялись и споро перебежали дорогу. А с другой стороны еще, из припаркованной у частного сектора белой «девятки». Из неё высыпали трое и бросились к калитке, беря Артёма в клещи.

— Сдал, сука, — процедил Кисляк сквозь зубы, и кулак его сам собой сжался.

≡≡≡≡≡

Артём не сразу понял, что происходит. Поставив коробку, он выпрямился и уже собрался двинуться обратно к багажнику, но краем глаза заметил троих парней, быстро идущих в его сторону. Двое из них смотрели куда-то в сторону — может, просто мимо шли. А вот третий… самый молодой, с цепким взглядом, смотрел прямо на него. В упор.

И Артём понял. Идут по его душу.

Он начал быстро пятиться назад.

— Стой! — сорвался с места «молодой» и побежал.

Двое других — один молча, а второй с отборным матом — сорвались следом. Артём рванул с места так, что пятки засверкали. Только вот бежать пришлось недалеко — прямо на него через дорогу бежали ещё двое.

Взгляд заметался. На бегу он подхватил крупный обломок кирпича, валявшийся у обочины, и, сократив дистанцию, метко запустил его в одного из бегущих наперерез.

Попал!

Парень схватился за ногу и, застонав, упал на здоровое колено. Его напарник тут же подхватил товарища, и в этот миг Артём рванул мимо них, прямо через пустую проезжую часть — в сторону пятиэтажек.

Куда глаза глядят — туда и бежал.

Забегая во двор, он оглянулся: двое всё ещё преследовали его. Один — с пустыми, рыбьими глазами и совершенно бесстрастным лицом. Второй — светловолосый, тот самый, другу которого он заехал кирпичом по ноге.

Артём нырнул за угол дома, заметался взглядом и юркнул в ближайший подъезд. Расчёт был на то, что преследователи не видели его манёвра и он сможет сбросить хвост, затаившись в пятиэтажке.

Не повезло.

В темноте лестничной клетки он врезался в какую-то бабку с авоськами. Та с громким вскриком упала, авоська шлёпнулась о бетон с характерным звоном бьющегося стекла.

— Заткнись, сука! — тихо рыкнул Артём и, как загнанный зверь, рванул вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Сзади хлопнула дверь подъезда — четыре пары ног застучали следом.

Уже на пятом этаже парень понял: крышка. Дверь на чердак оказалась заперта на тяжёлый навесной замок. Взгляд метнулся к широкому двухстворчатому окну. Скинув с подоконника какие-то горшки с геранью, Артём дёрнул шпингалеты и распахнул створки.

Одним резким прыжком запрыгнул на подоконник, глянул вниз. До железобетонного козырька над подъездом было не так и далеко. Придется рискнуть!

— Стой! — раздалось за спиной.

Артём обернулся. Две пары ног взбегали на четвёртый этаж, стремительно приближаясь.

— Выкусите, гады! — крикнул он, ударил левой рукой по сгибу локтя, показывая преследователям кулак, и развернулся на подоконнике к окну, готовясь прыгнуть.

Нога зацепилась за бортик.

Оттолкнуться нормально не получилось. В следующую долю секунды Артём понял, что летит вниз головой.

* * *

— Наглухо, — констатировал Рома Шишкин, выглядывая из окна.

Он смотрел на распластавшееся на бетонном козырьке тело. Шея погибшего была вывернута под неестественным углом. Вокруг проломленной головы медленно расползалась тёмная, густая лужа.

— Валим, — скомандовал Рэмбо и, не спеша, но быстро перебирая ногами, двинул вниз по лестнице.

* * *

— Ну что, второй? — встретил у «Москвича» вернувшегося Романа Вовка.

— Упал с пятого этажа. Сам. Двухсотый. Надо уходить, — отчитался Рэмбо.

— Ключи от «Москвича» на, отгони, — кинул Вовка ключи Шишкину. — Ты с нами, Рэмбо. Технику забрали. Второго упаковали. Будем колоть на счет бабок. Шиша, ты тачку куда-нибудь поставь в паре кварталов отсюда. Слава сказал — барыгу не палить. Так что работаем.

Шишкин кивнул и прыгнул за руль баклажанового «Москвича». Рэмбо и Сержант направились к «девятке», припаркованной метрах в тридцати пяти впереди, у обочины. Двигатель взревел, и машины одна за другой растворились в ярком, солнечном декабрьском дне Долгопрудного.

Злой как черт, Витя Кисляк на своих двоих двигался в противоположную сторону.

2 декабря 1988 года. г. Лобня. Тяпушкин Александр Сергеевич

Голубятня стояла в глубине двора, за покосившимся штакетником, среди голых яблонь и чёрных от холода кустов смородины. Сколочена была из горбыля и старых дверей, крытых шифером, — неказистая, приземистая, будто вросшая в землю. Но внутри, за фанерными дверцами, ворковала жизнь: десятки сизарей и «турманов» топтали свежую солому, похрустывали зерном, хлопали крыльями в тесных клетках.

Сверху, на плоской крыше, кто-то приладил будку — скорее для вида, чем для дела. Хранилась в ней всякая ерунда по хозяйству. На крыше, на крепко сбитом табурете, поджав под себя ноги в ботинках на меху, сидел Тяпа. Под рукой — початая бутылка водки, накрытая ржаной горбушкой, нож, колбаска в пакете и потемневший от времени термос. Отсюда, с высоты, весь двор был как на ладони. Просёлок, уходящий к пятиэтажкам. Калитка. Синяя «шестёрка» у забора.

Тяпе тут нравилось. Да и погода шептала. Солнце светило в спину, воздух был прозрачный, прохладный, но не кусачий. Голуби над головой рассекали небо — чистое, бледно-голубое, как промороженный лёд. Дым из труб тянулся вверх прямыми столбами. Тишина и простор. В этой голубятне Саня чувствовал себя живым и свободным как нигде и никогда не чувствовал.

Снизу послышались шаги.

— Женя, ты? — крикнул Тяпа и приоткрыл деревянную крышку люка.

— Ага! — донеслось снизу.

Парень взобрался по лестнице и вылез на крышу. Помятый, с покрасневшими от недосыпа и алкоголя глазами, с недельной небритостью на лице и в висящей на нем как тряпка расстегнутой куртке. Вид у Жука был такой, будто он последние три дня не вылезал из-за стола, заливаясь дешевым алкоголем.

— Хреново выглядишь, Женя. Садись, — кивнул Тяпа на свободную табуретку.

Жук глянул на неё, завис на секунду, а потом, кряхтя, сел напротив уголовника. Тот с помощью длинного охотничьего ножа споро соорудил гостю простенький бутерброд и протянул вместе со стаканом водки:

— Или чаю всё-таки?

— Не! Водка годится, — покачал головой Жук, выдохнул и выпил содержимое стакана в пару глотков. Водка обожгла горло, но он даже не поморщился. Закусив, посмотрел на Тяпу: — Чо звал-то, Тяпа? Если на счёт долга, то я пустой. А если на счёт того случая с Журиком этим, то я так-то не при делах.

— Да не, не про долг. Потолковать хочу, — покачал головой хозяин и посмотрел на небо. — А на счёт случая того, я зла не держу. Не при делах ты. Никаких обид. Митяй этот твой — совсем отмороженный беспредельщик. На Вора руку поднять московского? — Тяпа сделал трагичное лицо и покачал головой, будто сам не мог поверить в такое кощунство.

— Чо? Будет чего за это? — настороженно глянул Жук из-под бровей.

— Тебе — нет. Я слово за тебя замолвил. А вот друг твой… — Тяпа вздохнул с огорчением, сокрушённо.

— Да какой он, в жопу, мне друг, — буркнул парень. Потянулся, крякнув, за водкой, налил себе полстакана и сделал глоток. Пальцы его, грязные, с обкусанными ногтями, слегка дрожали.

— Слышал, слышал. Поругались вы вроде? Он теперь с этим дела делает всё больше — с Соколом, что ли? — сочувственно покачал головой Тяпа, в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание. — Был у меня один корешок. Тоже дружили по молодости — не разлей вода. А как поднялся — так все… — Тяпа вздохнул и отпил чая прямо из крышки термоса. — Был друг — да весь вышел.

— Да и хуй бы с ним. Ты чего звал-то? На больное подавить? — поднял красные от недосыпа и злости глаза Жук на собеседника.

— Нет. По делу позвал, говорю же, — покачал головой Тяпа. Голос его стал твёрже, взгляд — цепче. — Ты ж в курсе, сколько Митяй твой сейчас на Шарике зашибает? Очень много. А ты мне какую неделю долг отдать в три штуки не можешь. А вы ведь вроде как вместе подымались. Дело ли это?

— Да ему похер на дружбу! Он всё под себя загребает, — окрысился Жук и допил водку. Стакан стукнул о деревянный настил глухо, с обидой. — И капусту, и баб. Всё мало.

— Вот и я о том же, — покачал головой Тяпа. — Не хорошо это, Женя. Это предательство. А по-простому — кидок. Подымались вы вместе, а бабки — ему. От дел отодвинул. Даже в постель залез… — на словах про постель глаз Жука дёрнулся, кулаки сжались. — Ты не злись, Женя. Думаешь, тайна это? Так слышали люди, как он хвалился как бабу твою… — Тяпа для виду замялся, натурально так, на зависть любому актеру, а через секунду продолжил: — Тебе тут виднее — правда это или нет. Мне соврали — я соврал. Но я так думаю: раз он об этом болтает налево и направо, значит, совсем уважение всякое потерял.

— Сука! — сквозь зубы прошипел Жук. — Какая же он сука!

— Ты не ярись, Женя. Ярость разум застилает, — покачал головой Тяпа, подался вперёд, положил тяжёлую ладонь на колено собеседнику. — Я как мыслю? Ежели делает такое Митяй, то не друг он тебе. А самый настоящий враг. Забрал твоё? Ну так поди и отними обратно.

— Ага! И как я чо отниму? Так он мне что-то и отдал, — фыркнул Жук недоверчиво, но в глазах уже загорелся нездоровый, лихорадочный блеск.

— Ну так, а я на что? Подскажу, Женя. Мы ж с тобой завсегда дружили. Ну так и дальше будем дружить. Ты пацан с понятиями. А Митяю твоему так и так крышка — Воры ему обиду не простят. Но только зачем нам тута москвичи? Если ты сам всё можешь себе забрать? А я помогу — не сомневайся.

Тяпа откинулся назад, взял в руки стакан с недопитым чаем, отпил глоток и посмотрел на Жука поверх жестяной крышки. Жук уже клюнул и Тяпа подсекал. Обида, особенно такая — на бывшего друга, который отнял и дело, и девку, — обида эта хуже любого крючка. На неё клюют все.

Жук молчал. Смотрел куда-то в сторону, на пятиэтажки, на дым из труб. Пальцы его теребили край куртки. А потом он медленно, будто через силу, кивнул:

— Чо делать надо?