Позже в участке я рассказываю детективу Кроу то, что узнала от Бастера. Мы долго разговариваем, а он всё пишет и пишет в своём блокноте.

— Роксана Шевченко — крутая штучка, — с восхищением произносит детектив.

— Я думала, она мертва.

— Мы её найдём, — обещает он, но сомневаюсь, что у них получится.

Как она, такая раненая, смогла уйти? Где она сейчас?

Тут висит доска с фотографиями Роксаны и Бориса. На одной из них они курят возле стриптиз-клуба; на другой — явно ссорятся у мусорного бака; на третьей — смеются. Она смотрит на него с таким выражением — сразу видно, что их связывает взаимная, всепоглощающая страсть. Вот она на сцене: гибкая и ослепительная в блёстках, в тех самых блестящих туфлях на платформе.

— В прошлом году Шифт ей изменил, и мы почти уговорили её стать информатором. Но они помирились. И на этом всё.

Настоящая любовь. «Стриптизёрша и наркоторговец».

Я размышляю над словами Бастера — как Роксану продали в рабство в подростковом возрасте, а она пробилась наверх и стала управляющей стриптиз-клуба, — и поражаюсь тому, какой запас смелости, уличной хватки и силы воли нужно иметь для этого. Я ловлю себя на мысли, что хотела бы узнать о ней больше, и жалею, что у меня не было другого выбора, кроме как открыть по ней огонь. Но, как я уже сказала, у меня есть ребёнок. Я готова убить кого угодно, лишь бы вернуться к Амелии.

В глубине души я рада, что Роксана всё ещё на свободе. Какое-то время я буду настороже, хотя и не думаю, что у неё есть претензии ко мне. Хотя она может затаить обиду из-за перестрелки — если выживет.

— Вы знали, чем занимался ваш отец? — спрашивает детектив ближе к концу нашего разговора.

— Даже не догадываюсь.

И тогда, и сейчас. Таково было его желание: чтобы об этом никто никогда не узнал. Это очевидно.