Завершив разговор с Ленни, я распечатываю запотевшую ледяную бутылку водки. Я переворачиваю дом вверх дном: роюсь в ящиках и папках, старых фотоальбомах, стаскиваю коробки с верхней полки в шкафу. И всё это время пью. Я ищу код от сейфа, какие-нибудь каракули с цифрами. Перелистываю книги на полках, заглядываю под кровать, обыскиваю все шкафчики в ванной и на кухне.

Ничего. Как может быть так много «ничего»?

Спускаюсь в подвальное помещение. Мигающий красный огонёк камеры погас. Что это значит?

Я думаю о Роксане, о тех вечерах у костра, о вечеринках в лесу. Была ли она там? Кем она была тогда? Кем стала теперь? Её маска скорби. Её всепоглощающая ярость.

Был ли мой отец киллером?

Прошу прощения, может, я и не знала его так хорошо, как следовало бы, но я знаю точно: он не был наёмным убийцей.

Шкаф с документами наглухо заперт. Если я снова попробую ввести код от сейфа, боюсь, меня заблокируют окончательно. Так что я отказываюсь от обеих попыток, хотя, вероятно, все ответы находятся именно там.

Некоторое время я разглядываю оружие в стеклянном шкафу. Отличная коллекция — каждый экземпляр тщательно очищен и отполирован. В конце концов, я возвращаюсь наверх. Когда я уеду отсюда, я точно заберу с собой часть этих стволов.

Разочарованная и обессиленная, я ложусь на диван в темноте, попеременно следя за тем, как телефон отца мигает на экране ноутбука, и за тем, как Амелия снуёт по Нью-Йорку, прежде чем, наконец, возвращается в общежитие. Я продолжаю пить. Телевизор включён, но звук выключен. Сериал «Закон и порядок».

Мне снится отец: он тонет, и я не могу его спасти. Снится Роксана: она смеётся надо мной в лесу, говорит, что я избалованная маленькая девочка, ничего не знающая о реальной жизни.

Я резко просыпаюсь в слезах. Требуется секунда, пока я лежу в мерцающем свете телевизора, но я почти сразу понимаю: в доме кто-то есть.

Затем — тот самый предательский скрип на лестнице, ведущей в подвал, который всегда предупреждал нас о приближении родителей.

Я лежу неподвижно, вспоминая, что мой пистолет разобран и лежит на столешнице. Голова раскалывается, сердце бешено колотится. Я тихо сажусь, выглядываю из-за спинки дивана. Меня слегка подташнивает. На самом деле я довольно плохо переношу алкоголь в последнее время. Сейчас я почти не пью.

Дверь в подвал открыта; на полу виден прямоугольник света, похожий на масло. Ступени скрипят ещё раз, затем наступает тишина. Через мгновение раздаётся сигнал — бип-бип-бип — от кодовой двери. Я действую быстро: хватаю и собираю своё оружие, а затем спускаюсь вниз, стараясь избегать скрипучих мест на ступенях.

Свет зажжён, дверь потайной комнаты распахнута. Не похоже, что кто-то старается остаться незамеченным.

Я осторожно заглядываю в открытый дверной проём.

На секунду мне кажется, что это отец. Шокирующая копна седых волос, морщинистая бледная кожа, больничный халат под плащом… Что?! Сердце сжимается от облегчения, от нежности, о существовании которой я даже не подозревала.

Но потом приходит осознание: это, конечно же, не он. Передо мной мужчина с фотографии; я пытаюсь вспомнить его имя… Бастер. Он сидит на корточках перед сейфом.

Я решительно вхожу в дверной проход, держа пистолет наготове, и жду, пока приятель отца сориентируется. Предполагаю, что он безоружен, судя по его нелепому наряду, но осторожность никогда не бывает излишней. Я пристально слежу за его руками.

Дверца сейфа распахивается. В этот момент Бастер замирает, видимо, почувствовав моё присутствие или заметив меня боковым зрением, и говорит:

— Ты, должно быть, Рэй. Я много о тебе слышал.

— Чем могу помочь?

— Можете опустить пистолет.

— Вы вторглись в чужое жилище.

Мужчина встаёт, поднимает руки, слегка пошатываясь. Затем опускается в кресло за столом моего отца. Выглядит он действительно ужасно — бледный, весь в поту, — и я думаю, что, пожалуй, мне стоит вызвать скорую. Даже отсюда я чувствую исходящий от него запах какого-то антисептика.

— Я думала, вы в коме.

Бастер кивает, подпирая голову рукой:

— Был, всего несколько часов назад. Видимо, меня трудно убить.

Большинство этих старых пердунов такие. Они действительно цепляются за жизнь, за свои устаревшие взгляды, за свои привычки.

— Что было настолько важным, что вы пришли сюда посреди ночи, в больничном халате, едва очнувшись от комы?

Он кивает в сторону сейфа. Замешкавшись на мгновение, я вновь оцениваю уровень угрозы в его стороны. Ничего опасного не замечаю. Не опуская пистолет, я подхожу ближе, чтобы взглянуть, что внутри. Сейф забит наличными. Аккуратные пачки заполняют каждую полку. Я даже не могу предположить, сколько там денег. Очень много.

Старик обильно потеет, лицо приобретает ужасный серый оттенок. Он всё сильнее сутулится, дышит с хрипами.

— Эй, Бастер, — протягивая руку, говорю я, — давайте вернёмся в больницу, ладно?

— Нет, — отрезает он. — Я оставлю тебе долю твоего отца, и мы разделим долю Дага. Но мне нужно забрать свои деньги и убраться отсюда. Когда она поймёт, что я не мёртв, то придёт за мной.

— Кто? — спрашиваю я, хотя, кажется, уже знаю ответ.

— Та сука, которая убила вашего отца и Дага.

Независимо от обстоятельств, мне не нравится это слово. Множество причин могут заставить мужчину назвать женщину «сукой». Обычно всё сводится к тому, что ему не нравятся её высказывания, взгляды, или то, что она не позволяет собой манипулировать.

— Роксана Шевченко? — уточняю я.

Бастер поднимает свои белоснежные брови:

— Ты хорошо подготовилась. Она… э-э… думает, что мы убили её мужа.

— Вы убили?

Он пожимает плечами:

— Мы решили проблему клиента. — Он, должно быть, замечает моё осуждение и поднимает ладонь. — Поверь мне, её муж не был хорошим парнем. Он это заслужил.

— Понятно.

Полное имя старика всплывает в моей памяти: Брайан «Бастер» Чаппелл. По словам детектива Кроу, сведения о его должности в государственных структурах засекречены. Бастер выглядит как один из тех парней — старых шпионов, которые за свою карьеру успели провернуть кучу сомнительных дел, не задавая лишних вопросов. Он открывает ящик стола моего отца, роется в нём, достаёт помятую пачку сигарет и зажигалку и обращается ко мне:

— Опустишь пистолет?

— Вы вооружены? — спрашиваю я в ответ.

Бастер хмуро смотрит на меня и кашляет влажным кашлем:

— Я похож на вооружённого? Я даже не смог найти свои трусы.

— Расстегните пальто.

Он подчиняется, закатывая глаза. Я вижу больше, чем кто-либо хотел бы увидеть, и засовываю пистолет за пояс штанов — кстати, худшее место для него: опасно и неосторожно, — но я не готова положить его на какую-либо из ближайших поверхностей. Сложно предугадать, что случится в следующее мгновение.

Старик зажигает сигарету, что, на мой взгляд, действительно кажется плохой идеей. Но когда он предлагает мне одну, я беру. Нервные окончания покалывают, когда я наклоняюсь за огнём.

— Я бы предложил тебе сесть, — усмехается Бастер, — но не думаю, что смогу встать.

— Всё в порядке, спасибо. — Я затягиваюсь, тут же чувствую тошноту, бросаю сигарету на бетонный пол и тушу её.

— Это была пицца, — сообщает старик. — Мы встретились во вторник и заказали пиццу — с грибами и колбасой. Так она нас и подловила. Мы съели пиццу, посмотрели игру, разошлись по домам. Я съел меньше всех. — Он похлопывает себя по большому животу. — Стараюсь следить за своей девичьей фигурой. Думаю, именно поэтому я всё ещё жив.

— Роксана считает, что вы убили её мужа! — возражаю я. — Она жаждала мести. Поэтому она отравила вашу пиццу?

Бастер достаёт из кармана телефон, пару раз касается экрана и придвигает его ко мне. Там ещё одно зернистое фото Роксаны, входящей в бар. Знает ли эта женщина, что её постоянно фотографируют?

— Роксана Шевченко. Бывшая танцовщица и проститутка, теперь управляет стриптиз-клубом у шоссе — «Голубой комнатой». Её муж был местным наркоторговцем, крупной рыбой в мелком пруду. Они распространяли в клубе какую-то дрянь, которую называли «Нирваной». Партия оказалась бракованной, люди умерли, поднялась шумиха. Босса Бориса подобный исход не устраивал, как и целый ряд проколов, судя по всему. Это стало последней каплей.

Разочарование и гнев неприятно смешиваются внутри меня.

— Так… что? Пенсия не покрывала ваши расходы на жизнь, и вы решили стать киллерами?

— Не суди так строго, детка, — слегка пожимает плечами Бастер. — Мы предпочитаем называть себя «исправителями». Мы — команда по зачистке, те, к которым обращаются, когда всё идёт наперекосяк. По крайней мере, были такими.

— И вам хватало работы здесь, в этом захолустном городке?

— Иногда мы ездили в другие места. К тому же это было скорее подработкой. Как ты и сказала, мы на пенсии.

— Мой отец…

Он поднимает ладони:

— Честно. Твой отец не пачкал руки подобным образом. Он отказался от определённых видов работы. Занимался исключительно наблюдением и разведкой. У нас с Дагом была другая история. Мы не так щепетильно относились к тому, что делали или не делали.

Как мне на это реагировать? Признаюсь, я испытываю некоторое облегчение, что оказалась права насчёт своего отца и того, что он согласился бы сделать за деньги.

— Он обычно говорил: «Я не собираюсь делать ничего такого, за что моя дочь возненавидит меня ещё сильнее, чем сейчас», — добавляет Бастер.

— Я не ненавидела его, — выпаливаю я.

— Знаю, — отвечает он. Мы смотрим друг другу в глаза. — Он тоже это знал. Мужчины вроде нас… скажем так, не самые лучшие отцы. Издержка профессии. У нас не было ни малейшего представления, что нужно делать.

Мы отклоняемся от темы.

— То есть, вы говорите, что устранили Бориса Шевченко по заказу? А его жена, Роксана, отомстила?

— Яд — оружие женщины. А Роксана контролирует всё в этом городе. По крайней мере, это моя рабочая версия. Она ведь с Украины, знаешь ли, — продолжает старик, явно любящий поболтать. — Ходят слухи, что в подростковом возрасте она стала жертвой торговли людьми, но оказалась умной и пробилась наверх, став управляющей стриптиз-клуба. Настоящая железная леди. Борис влюбился в неё, они поженились. И жили долго и счастливо, верно? Прямо как в старой сказке — «Стриптизёрша и наркоторговец».

Когда кусочки складываются воедино, это происходит мгновенно.

Роксана забрала телефон моего отца из палаты хосписа. С помощью какого-то приложения, установленного на нём, она следила за потайной комнатой. Она вела наблюдение за этим местом.

Возможно, Роксана знала о деньгах и ждала, когда кто-то придёт за ними. Или она надеялась, что я вернусь домой, полагая, что у меня есть код.

И если это правда — что она следит за нами, — то, скорее всего, уже направляется сюда.

И тут я слышу скрип ступеней.

Бастер тоже его слышит. Мы встречаемся взглядами.

Стоя у двери, я резко протягиваю руку и жму на выключатель, погружая комнату во тьму. Бастер замирает на месте. Полагаю, упасть на пол — не вариант. Я отступаю в сторону от дверного проёма, сердце бешено колотится. Из этой подвальной комнаты нет другого выхода.

Тишина сгущается, пока я делаю медленный глубокий вдох, как учил Ленни. «С помощью дыхания можно замедлить течение времени». Когда он впервые это сказал, это прозвучало безумно, но со временем я убедилась, что он прав.

Я достаю пистолет из-за пояса.

Ещё один вдох.

В дверном проёме появляется безошибочно узнаваемая женская фигура с большим чёрным пистолетом в руке.

Время замедляется до черепашьей скорости.

— Ты думал, что тебе это сойдёт с рук? — спрашивает она хриплым голосом. — Что ты можешь просто убить его и уйти, как ни в чём не бывало?

Бастер смеётся:

— Никому из нас это не сходит с рук, Роксана. Ты же знаешь.

Между ними чувствуется какая-то история, что-то известное только им двоим.

— Давайте воздержимся от поспешных действий, — прошу я, стараясь говорить тихо.

В полумраке взгляд Роксаны останавливается на мне:

— Я тебя помню, — заявляет она с лёгким, приятным акцентом.

Я тоже её помню. Она немолода, но моложе меня. Однако в глазах её — древняя печаль, как у человека, который многое пережил, многое потерял и страдал без меры. Мне жилось легко, я была ребёнком из относительно благополучной семьи, меня достаточно любили, и большую часть жизни я чувствовала себя в безопасности. Сложно представить, какой была её жизнь; наши пути привели нас сюда, к этому мрачному моменту.

— К тебе претензий нет, — обращается ко мне Роксана и кивает в сторону двери. — Уходи отсюда.

Когда я в последний раз прислушивалась к хорошему совету?

— Я не могу позволить тебе убить его, Роксана.

Её взгляд — пустой и холодный — перемещается к Бастеру, затем обратно ко мне:

— С какой стати тебя это заботит?

— Пожалуйста.

Мы все зашли слишком далеко. Теперь нет простого выхода из этой ситуации.

Роксана дёргает плечом, выдавая намерение стрелять.

Я стреляю первой, но она успевает сделать два выстрела, прежде чем её тень оседает на пол — глухой стук упавшего тела и шелест одежды.

Я жду. Один удар сердца. Второй. Боли нет, но иногда она приходит не сразу. Ранена ли я? Я думаю об Амелии, моей милой, умной, весёлой девочке. «Прости, малышка. Какая катастрофа».

Бастер стонет. Раздаётся ужасный булькающий звук.

Я тянусь к выключателю, щёлкаю им и осматриваюсь. Со мной всё в порядке. Если Роксана целилась в меня, то промахнулась. Но не думаю, что её целью была я. Если бы это было так, она пришла бы раньше.

Ссутулившись в дверном проёме, Роксана устремляет на меня свой пронзительно-синий взгляд. На её лице я вижу упрёк и что-то ещё. Возможно, уважение. Я — меткий стрелок. Я не промахиваюсь. Под Роксаной растекается лужа крови. На ней пара блестящих туфель на платформе. Я впечатлена. Я бы надела кроссовки.

— Мне жаль, — шепчу я. И это правда. Её веки опускаются.

Я подхожу к Бастеру. В центре его груди расцветает ужасная чёрная роза. Отличный выстрел при тусклом освещении. Это лишь подтверждает, что Роксана следила за нами через камеру и чётко представляла наши позиции в комнате.

Вдалеке слышны сирены (видимо, детектив следил за домом), но я всё равно набираю 911, просто чтобы зафиксировать.

— В мой дом проник посторонний, — сообщаю я. — Я застрелила её. Она мертва. Ещё один мужчина ранен. — Я называю свой адрес и соглашаюсь оставаться на линии.

Бастер кивает в сторону сейфа, и я закрываю его. Он царапает комбинацию на обёртке от сигаретной пачки. Я прячу её в карман.

— Держитесь, Бастер, — умоляю я, опускаясь на колени рядом с ним и беря его за руку. — Помощь уже в пути.

Он чужой человек, но в каком-то смысле — нет. От него ужасно пахнет, но хватка на моей ладони сильная. В этот момент мы близки как никогда.

— Не уходи, — прошу я и понимаю, что плачу. Я обращаюсь не к нему — я говорю с отцом. «У меня так много вопросов. Пожалуйста, не уходи».

— Он хотел бы, чтобы я сказал… — хрипит Бастер, но не заканчивает. Он судорожно вздыхает — и покидает этот мир.

Всё в порядке. Я могу закончить за него: «Он хотел бы, чтобы я сказал… что он любил тебя. Старался изо всех сил. Что он не привык извиняться, но с годами прозрел, вот только язык не повернулся сказать это раньше, а теперь было уже слишком поздно».

Момент затягивается, и я слышу топот шагов наверху.

— Полиция! — кричит кто-то, а когда они спускаются вниз: — Руки туда, где я их вижу!

Я отодвигаюсь от Бастера, поднимаю руки к голове.

Детектив Кроу замирает в дверном проёме, его глаза широко раскрыты от страха, лицо красное. Затем он видит меня на коленях и Бастера, сгорбившегося рядом. Он опускает пистолет, обводя взглядом всё вокруг.

— Вы ранены? — спрашивает он.

Я качаю головой:

— Нет. Я в порядке.

И я говорю правду.

Мне требуется секунда, чтобы осознать: Роксана исчезла.