Минь Фам заканчивала подготовку завещания. Она старалась не паниковать, но запаниковала и написала дочери с просьбой немедленно приехать домой. В груди время от времени болело; не постоянно, но боль никогда не проходила совсем, отчего ей делалось только страшнее. Что бы ни было у нее внутри, оно превратилось в паразита и рано или поздно сожрет ее.
Со дня похорон матери Минь Фам твердо знала: она следующая. Провидица с острова Кауаи ошиблась. Смертей в этом году будет две. Увидев неподвижное лицо матери в гробу, такое пугающе спокойное, ни кровиночки, Минь Фам отключилась. Оплакивая мать, она не хотела признавать собственную смертность. Ей стали являться духи, говорили, скоро она присоединится к ним.
Минь Фам ворвалась в лавку травника и сразу пошла в дальнюю комнату, по пути сбивая доисторические сосуды с подозрительными снадобьями. Пожилые работники зашипели на нее, мол, дверь кто закрывать будет? Кондиционер работает, а она холод выпускает! Минь Фам разметала занавески из бусин и направилась прямиком к своему травнику, грохнула о стол мешочек, полученный от него на прошлом приеме, и начала жаловаться, что средство, которое он состряпал, не действует.
— Как болело, так и болит! — воскликнула она. — Даже сильнее, чем раньше!
Травник сделал вид, что весьма озадачен, потому что лучше ей не знать правду. Все в Маленьком Сайгоне ощутили, как проклятье семейства Зыонг начало слабеть, во Вселенной произошли сдвиги — это чувствовалось под ногами. Травник знал, от чего на самом деле мучается Минь Фам. Горе наводнило ее реальность, и она оказалась в совершенно другом мире. Ни одно лекарство из физического мира не избавило бы Минь от ее горя и печали.
— Болит там же, в груди? — ласково спросил он, глядя на нее поверх очков.
— Чой ой, да, — простонала Минь Фам, меряя его кабинет шагами. — Такое чувство, что вот-вот умру.
Старый травник кивнул и продолжал свой спектакль. Взял наугад какие-то ингредиенты, бросил их в ступку и начал толочь на глазах у клиентки. Сказал, приготовит ей кое-что посильнее. Сам же замешивал средство для успокоения сердца. Это вряд ли исцелит ее, но, авось, поможет. Травник велел ей пить новый отвар перед сном в течение месяца. Минь Фам поспешила забрать у него кожаный мешочек и поблагодарила.
— Только помни: в этом мире нет средства от твоей боли, — сказал он. — Ты можешь лишь со временем научиться справляться с ней.
Минь Фам кивнула, но поняла его слова буквально: она неизлечимо больна. Это знак: пора приводить дела в порядок. Она уже собралась уходить, когда услышала за спиной голос травника:
— Ти, ты сохранила тот флакончик, что я дал тебе? Там осталась одна капля?
Она развернулась и кивнула:
— Да, я оставила одну каплю, как вы велели. Только не знаю, кому она предназначается и когда придет ее время.
Старый травник чуть улыбнулся и надвинул очки на переносицу.
— Как я тебе и сказал, ты все поймешь.
Вернувшись домой, Минь Фам сбросила туфли у двери, сунула ноги в удобные шелковые тапочки и прошаркала мимо мужа — он отключился в кресле и раскатисто храпел из-под вьетнамских газет. Она косо посмотрела на него, направилась прямиком к холодильнику, достала оттуда тарелку с остатками ми сяо га и поставила в микроволновку. Потом сходила в чулан, отломила ломоть свежего багета и сунула его в печь-тостер. Как только микроволновка и тостер пропищали, она взяла горячие тарелки, шлепнула их на стол в своем углу и приправила соусом «Магги». Отправила ложку лапши в рот, и ей сразу стало хорошо. Так хорошо ей никогда не бывало ни с кем. Ни с мужем, ни с сестрами, ни с дочерью; даже чаи с травами такого эффекта не дают. Она понюхала тарелку, машинально придвигая все больше и больше закусок к себе и заедая ими лапшу.
Минь Фам знала: ей плохо. И внутри, и снаружи. Потому что никому нет дела до среднего ребенка. Она заедала свои печали, как делала все последние десять лет. Сидя в одиночестве в своем углу на кухне, где ее никто не беспокоил, она хотела только одного: чтобы муж спросил, может ли что-нибудь сделать для нее; чтобы дочь звонила время от времени; чтобы горе, поселившееся в ее сердце со смертью матери, ушло. Она ела и ела, пока не почувствовала насыщение, хоть и временное.
Тем вечером Минь Фам начала собирать все золотые слитки, наличные деньги и украшения, которые успела рассовать по подкладкам одежды, щелям и углам дома за долгие годы — чтобы пройдоха-муж не увидел, чтобы противные американские банки не дотянулись, чтобы вездесущая треклятая миграционная служба не узнала. Она собрала все свое состояние и заперла на замок в жестяной коробке, а коробку спрятала под кровать.
Наведя порядок в ценностях, Минь Фам написала письмо дочери, Джойс Фам, приложив к нему ключ от жестяной коробки и инструкции по организации похорон. В письме она указала, какую фотографию взять, во что одеть ее тело и какие нефритовые и золотые украшения она хочет носить после смерти. Сделала все в точности, как ее мать. И ради всего святого, эти слова она подчеркнула пожирнее, пусть день похорон будет только ее днем; нельзя, чтобы Маи даже на минуту оказалась в центре внимания. И последнее: обязательно проследить, чтобы Хюен не напилась.
Написать четкие инструкции оказалось просто, труднее было рассказать, что у нее на душе. Кон гаи ме, начала она. Другой возможности выразить наконец свои чувства к единственной дочери у нее не будет. На английском она напишет или на вьетнамском, не важно, раз за всю жизнь так и не смогла сказать, как гордится дочерью. Она знала, как тяжело Джойс каждый день вставать с постели, но она держится. Знала, что свою болезнь дочь унаследовала от нее, но у Джойс недуг проявляется иначе. Минь Фам сидела за деревянным столом и теребила нефритовый кулон, раздумывая, о чем написать. Постепенно она нашла нужные вьетнамские слова.
«Годы идут, а мы с тобой не становимся ближе. Мои волосы седеют, твоя коса делается крепче и гуще. Я не смогла иметь больше детей, поэтому тебе пришлось нести груз всех моих тревог, любви, хлопот, злости, сожалений и особенно моей печали — самое тяжелое бремя, что легло на твои плечи. За это пришлось дорого заплатить. Ты ушла в себя. Я видела, как ты все больше смиряешься, как позволяешь жизни нести тебя куда вздумается, вместо того чтобы потребовать свое. Я никогда не верила в семейное проклятье, потому что у меня была ты. Кон, я знаю, что каждое утро ты просыпаешься печальная. Мне тоже очень тоскливо…»
Минь Фам откинулась на спинку стула, ручка зависла над последним словом. Что-то мешало ей закончить предложение. Они никогда не говорили о тьме, которая была внутри у каждой. Минь Фам знала, как это называется по-английски, но слишком боялась произносить вслух.
Взгляд упал на сумку в углу. Там, в заднем кармане, флакон, а в нем — последняя капля снадобья, которое дал ей травник. Что же такое в этой склянке? Мысли роились в голове. Она положила ручку на стол и сложила неоконченное письмо. Прежде чем покинуть эту землю, она в последний раз поможет Джойс.
Хюен Лам несколько месяцев обходила продовольственный рынок «Ти энд Кей» стороной. Каждую ночь ей снились кошмары, в которых мать опять и опять падает без чувств в азиатском супермаркете, а рядом никого, и помочь ей некому. Со временем лицо матери во сне превратилось в лица сестер, а вскоре и в ее собственное.
От горя она стала только сильнее все контролировать. Ее железная хватка — в салонах, в кофейнях, дома с дочерями — становилась крепче обычного. Она заставила Элейн и Кристин покупать ей продукты и везде ее сопровождать; у обеих был строгий график, чтобы мать не оставалась одна надолго. Как только Маи и Минь справляются? Их дети далеко в такое непростое время.
— Куда это ты собралась? — спросила Хюен у Элейн, увидев, как дочь подводит глаза и подкручивает ресницы. — В четверг, в десять вечера.
Элейн отвернулась от зеркала, выгнула идеально выщипанную бровь и поглядела на мать в некотором недоумении.
— Мне скоро тридцать, а я все еще живу с матерью. Дай мне пожить, женщина!
— Дать тебе пожить?! Да я тебе эту жизнь и подарила! Кто останется со мной сегодня? — простонала Хюен Лам. — Ты никуда не пойдешь!
Элейн шумно втянула воздух, стараясь не терять самообладание.
— Кристин скоро вернется. Не беспокойся, ме.
— Сейчас-то ее нет, а ты вот-вот уйдешь! — Внутри у Хюен Лам разрасталась тревога. — А если со мной что-нибудь случится? — Она начала машинально теребить нефритовую сережку, расхаживая по коридору из угла в угол.
Элейн положила тушь для ресниц на стол. Вышла из ванной, взяла мать за плечи и встряхнула:
— Ме! Все будет хорошо! Расслабься! Отвлекись, сделай что-нибудь приятное — весь дом в твоем распоряжении! Посмотри сериал какой-нибудь, выпей вина.
Хюен Лам стряхнула руки дочери.
— Это мой самый страшный сон! Что значит «расслабься»? Зачем было рожать дочерей, если они не хотят позаботиться обо мне в старости!
— Никакая ты не старая, ме, хватит воображать! Мы заслужили отдых! Столько месяцев с тобой провели, как сиделки. У нас вообще-то тоже есть жизнь. — Элейн вздохнула. — Может, съезди куда-нибудь отдохнуть? На Гавайи не хочешь?
Хюен Лам волком поглядела на дочь:
— Даже не заикайся о Гавайях!
Вспомнились пророчества гадалки, и Хюен Лам против своей воли оробела перед силой тетушки Хюа. Что дальше? Беременность? Свадьба? Она оглядела старшую дочь с головы до ног, оценила макияж и наряд, и в голосе сразу засквозило осуждение. Может, это ее дочь скоро выйдет замуж?
— Для кого это ты намарафетилась?
— Я одеваюсь для себя, а не для парней!
— Может, начнешь одеваться так, как будто ты хочешь замуж? — бросила Хюен Лам. — Дополнительная защита нам не повредит!
Элейн всплеснула руками, отчаяние заполняло пространство между ней и матерью.
— Я ухожу. Буду поздно, не жди.
Она взяла сумку и направилась к выходу, где стояли ее босоножки на каблуках. Хюен Лам никак не унималась и ни на шаг не отставала от дочери, отчаянно цепляясь за живого и теплого человека. Упрашивала Элейн никуда не ходить, говорила, что ее нельзя оставлять одну в такой непростой период. И уговаривала, и умоляла, но Элейн сунула ноги в босоножки, накинула кожаную куртку, устало поглядела на мать и вышла. Хюен Лам осталась одна впервые за несколько месяцев. Стук каблуков по асфальту все удалялся и удалялся, и вот она уже не слышит Элейн.
Хюен Лам застыла у двери, окруженная тишиной. Она начала заламывать руки, дыша быстро и часто, и опять машинально потеребила нефритовые сережки. Она посмотрела на часы и решила не сидеть дома в одиночестве — мало ли что? Нехотя сняла ключи от машины с крючка и вышла. Села за руль. К кому поехать? К кровным сестрам или к новым, которые появились у нее за последние десять лет их семейного конфликта? Решила поехать к тем, которых ее будущее интересует куда больше, чем ее прошлое.
Хюен Лам выключила зажигание и зашла в салон. В нос сразу ударил знакомый запах ацетона. Рабочий день кончился, но вонь будет стоять в душном помещении всю ночь. К запаху она давно привыкла, потому что прошла весь путь от маникюрши до владелицы нескольких салонов. Если бы кто-нибудь задумал отравить ее ацетоном, у него бы ничего не получилось. Было темно, хоть глаз коли, и почти тихо, только из подсобки доносился приглушенный гул. Она знала: девочки не спят, пытаются починить телевизор, чтобы показывал без помех. Она поплелась по коридору, в который из окон лился лунный свет.
Хюен Лам не постучала и никак не заявила о своем приходе. Она просто ввалилась в подсобку и чуть не сбила телевизор, качнувшийся на сломанной тумбе.
— Хюен! — завопила орда сердитых женщин. — Осторожнее!
— Наш единственный источник развлечения!
— Думает, что может просто взять и вломиться…
— Ни минуты покоя!
Ван жестом велела Хюен Лам подвинуться — загораживает экран. Нгок попросила отойти в другую сторону, иначе не видно ей. Хюен Лам обошла каждую из пяти женщин в пижамах, сгрудившихся на ковриках, и наконец нашла, где бы ей приткнуться. Кто-то сунул ей корзинку с рамбутанами, она взяла один и начала чистить, щурясь и глядя в телевизор.
— Почему вы смотрите новости? — спросила она с набитым ртом, зубами отделяя мякоть от косточки. На нее зашикали со всех сторон, а Нгок сделала погромче. Все притихли, глядя на кадры протестов и волнений.
— Страшная страна — Америка, правда? — сказала Ван, не отрывая глаз от телеэкрана и водя рукой вокруг себя в поисках корзинки с фруктами. Все женщины согласились. — Почему американцы такие пассивные? Сместили бы президента, и дело с концом. Протащили бы его по улицам, чтоб другим неповадно было. Ну как в старые времена.
— Проку было бы больше, — согласилась Нгок.
— Проку?! — усмехнулась Куен. — Да его сразу заменят другим диктатором! Их тут как собак нерезаных!
— Черным в Америке быть нельзя. Желтым тоже. Кем тогда можно?
— Свободным.
Все женщины захохотали — свободным, как же! — а кто-то даже бросил рамбутан в ту, которая такое сморозила.
— И зачем я только уехала из Вьетнама? Там намного безопаснее. — Куен тяжело вздохнула, глотнув пива. — Сплю на полу в маникюрном салоне. Не так я себе представляла свободу.
— Чой ой, по-твоему, полицейские во Вьетнаме лучше здешних? Ты бредишь. Там у тебя полиция деньги бы вымогала, — громко усмехнулась Нгок.
— А здесь, думаешь, копы тебя не убьют? — засмеялась Куен, ткнув в экран.
— Во Вьетнаме хотя бы есть свои, и родной язык мы знаем, не то, что здесь. Тут каждый за себя! Не надо романтизировать империализм!
— Наслаждайся капитализмом, пока дают. Думаешь, во Вьетнаме у тебя был бы маникюрный салон? А хочешь мучиться при коммунизме, так возвращайся! Мне в Калифорнии нравится намного больше.
— Замолчи, Ван! Тебе пропаганда мозги промыла!
— А ты меня не затыкай, Нгок! — Куен встала и швырнула пустую банку из-под пива на пол. — Моя семья прошла через ужасы войны…
— Ты думаешь, ты одна такая?
Завязалась очередная перепалка, женщины старались перекричать друг друга. Хюен Лам не встревала, она молча сидела на месте и благодарила высшие силы за то, что сейчас у нее целых два дома, а ведь так долго не было ни одного.