Кристин Лам мечтала загрузить все свои вещи в старенькую «тойоту» и поехать по прибрежной дороге на север. Обычно она заезжала на эстакаду по направлению к трассе Ай-5 Север, но, доехав до границы округа Лос-Анджелес, разворачивалась: мать ни за что не даст ей уехать из округа Ориндж.

Она не меняла машину вот уже лет десять, с тех пор как мать заставила ее купить практичный автомобиль — все, что делают японцы, служит долго. Зато вьетнамцы, частенько говорила она, ничего толкового произвести не могут. Кристин глядела на свои вьетнамские руки с наращенными ногтями, покрытыми черным лаком: интересно, она сама хоть на что-нибудь годится? Быть дочерью владелицы нескольких маникюрных салонов и сомнительных бикини-кофеен не в счет.

Уехав из заведения, где заправляла ее сестра Элейн, Кристин написала своей кузине Рози Лыонг, чтобы узнать, чем она занята и не хочет ли выкурить по косячку у реки Санта-Ана. Кристин нежно любила реки. Какое утешение — знать, что не ты решаешь, куда тебя понесет течением, что есть вещи, на которые ты не в состоянии повлиять. Она понимала, каково это — погрязнуть в собственном мире и не иметь возможности ничего изменить в своей жизни. Экран телефона подсветился, Рози ответила: «Даааа, нужно отвлечься. Мать опять достает».

Кристин развернулась и поехала обратно в Санта-Ану. Несмотря на холодные отношения, даже вражду между их матерями, двоюродные сестры подружились. Девушки были младшими детьми в семье, никто не обращал на них внимания и не спрашивал их мнения — вот почему им удавалось улизнуть от всестороннего контроля.

Кристин ехала по Больса-авеню, в зеркало заднего вида мелькали знакомые атрибуты вьетнамских жилищ; день за днем одно и то же — надоело! Традиционные собаки Фу, драконы и каменные Будды таращились на прохожих из кустов базилика и густых лаймовых деревьев на каждом углу. На первый взгляд все дома вьетнамцев, поселившихся в этом районе после войны, выглядели одинаково, но не заметить четкое разделение на горечь и гордость было невозможно.

Она проехала мимо дома, где рядом с американским флагом на ветру громко хлопал старый вьетнамский. В детстве Кристин часто видела его то там, то сям в Маленьком Сайгоне — на сентиментальных граффити, которые рисовали пылкие юнцы, или на стенах старомодных ресторанов, что сохранились еще с семидесятых, где подавали фо. Желтый фон с тремя горизонтальными красными полосами по центру — символ северной, центральной и южной частей Вьетнама, — постоянное напоминание о том, почему она родилась не там, а здесь.

На фасаде дома напротив, из противоположного лагеря, ему в ответ яростно развевался новый флаг Вьетнама. Желтая звезда на красном фоне как символ социалистической республики. Проезжая мимо этих домов, Кристин не чувствовала ровным счетом ничего, потому что знала: вообще неважно, что она думает. Когда какой-нибудь белый журналист в авторской колонке какой-нибудь высоколобой газеты разглагольствует о том, почему США проиграли войну во Вьетнаме, тогда да, его мнение важно. Журналисты, родители, старики со своим мнением — как же они все надоели! Она хотела просто курить траву и строить свою жизнь.

Кристин свернула в тупик, доехала до конца улицы и, остановившись перед стареньким синим домишком, отправила сообщение Рози. Кузина выбежала из дома, села на пассажирское сиденье, отогнула козырек с зеркалом и подкрасила губы. Потом взбила прическу и высвободила фиолетовые волоски, приставшие к губам.

— Ну что? Как оно? — спросила Рози сквозь зубы, потому что наносила блеск для губ поверх помады. — Что на работе?

— Все те же на манеже, — ответила Кристин. — Очередной день сурка в этой дыре.

— Блин, прости, что спросила. Ты сегодня сама не своя.

— Есть такое. Округ Ориндж надоел до смерти.

— А кому не надоел? Я иногда ужасно завидую Лили. Живет в Сиэтле, по миру катается, пишет докторскую. И я — тупица, так и не уехала, — ответила Рози, несколько раз причмокнув губами, чтобы блеск распределился ровнее. — Потом я вспоминаю, что она, как робот, только и делает, что клацает по клавиатуре, и думаю: да ну на фиг!

— Твоя мать хотя бы подталкивает тебя уехать. Моя вцепится намертво, стоит мне отодвинуться от нее хотя бы на метр, — пожаловалась Кристин, протягивая Рози косяк. — Я даже в Лос-Анджелес уехать не могу. В Лос-Анджелес! Всего час езды, а для меня он недосягаем, как Париж!

— Дерьмо всегда зеленее на другом берегу. — Рози затянулась поглубже, пару раз кашлянула, выпуская струйку дыма. — Поверь мне: то, что наши родственники из кожи вон лезут, диссертации пишут, стартапы открывают, на врачей учатся, универы экстерном заканчивают, или эта, которая мнит себя человеком мира, потому что живет в Сайгоне, — это все вранье для соцсетей, чтобы отвлечься от реальных проблем. По-твоему, хоть кто-нибудь в нашей семье счастлив по-настоящему? Да у нас все ненавидят друг друга! Никто ни с кем не общается, во всем винят мою мать, а моя обвиняет их, и, будем честны, никто в конечном итоге не получает, чего хочет. Якобы родовое проклятье всему причина, а по-моему, единственное наше проклятье в том, какие мы люди. Все совершают одну и ту же ошибку раз за разом.

— Ну ты даешь. — Кристин присвистнула. — Вот это задвинула! Давно ты стала азиатской Опрой Уинфри?

Рози пожала плечами.

— Нужен здоровый пофигизм. Все равно ничего не изменится, тогда зачем себя изводить?

Кристин промолчала, только подкрутила громкость у стереосистемы, открыла окна в машине и врубила музыку на полную катушку. Они ехали к реке Санта-Ана. Два болванчика — фигурки Будды, которые мать подарила ей как оберег, когда она купила машину, — качали золотыми головами из стороны в сторону, вверх и вниз, как будто смеялись ей в лицо. Кристин не обращала на них внимания и делала вид, что она главная героиня своей истории, потому что только так и умела переживать паршивые дни.

***

Рози высунулась в окно, Кристин вела машину по трассе 405. Рози, как собака, которой ужасно хочется подставить ветру морду, высунулась еще дальше назло сердитым клаксонам других машин. Она любила сделать что-нибудь кому-нибудь наперекор — потому что бунтарка. Мать ей была не закон, да и не понимала ее.

Солнце осветило ее лицо, и она, сколько могла, подставляла его свету, а потом неохотно уселась на место. Кристин передала ей косяк; «тойота» дернулась в сторону — девушка выбирала, какую бы песню поставить. Рози затянулась, стараясь стереть из памяти ссору с матерью: они поругались как раз до того, как Кристин заехала за ней. В голове звучал язвительный голос матери, и Рози закрыла глаза, про себя повторяя обидные слова.

— Бегаешь за парнями, которым ты не нужна! Только время зря тратишь. — Мать ходила за ней хвостом и читала нотации, а Рози торопливо собиралась и примеряла разные наряды. — Почему ты не можешь вести себя как Лили?

— А зачем мне быть как Лили? Она же ни черта не замечает вокруг себя и не чувствует! — закричала в ответ Рози. — О чем ее ни спроси, она вообще ничего не понимает!

— Она хотя бы к чему-то стремится! А ты? Ну чего ты добьешься, если будешь постоянно тусоваться со своими бестолковыми друзьями?

— Не надо проецировать на меня свои проблемы. У тебя, как я понимаю, свои семейные драмы какие-то. Я не виновата, что о тебе больше других сплетничают в Маленьком Сайгоне и тетки тебя все эти годы на дух не переносят. Не надо корчить из себя святошу только потому, что бабушка умерла! Ты прикидываешься мученицей и только делаешь вид, что помирилась с тетками!

Мать всплеснула руками и по-вьетнамски назвала дочь проституткой из-за того, как та нарядилась и накрасилась.

— Не рви мне сердце, Рози, — взмолилась она, суетливо указывая то на все подряд предметы в комнате, то на наряд дочери. — Оглянись! Все, что есть в этом доме, все, что согревало тебя двадцать один год, все наши ссоры и скандалы, это все — ради тебя. Чтобы дать вам с сестрой крышу над головой. У нас ведь сначала ничего не было. Мы приехали сюда с пустыми руками. Мне пришлось согласиться на этот дом, я бы и сейчас согласилась. Я терпела столько лишений, так мучилась, чтобы вы жили нормально в будущем!

— Нормально я живу! — заорала Рози. — Ты, может, иначе представляешь себе нормальную жизнь, но это не значит, что моя плохая!

— Как ты собираешься зарабатывать? Проституткой станешь? Наркотиками будешь торговать?

Рози вытаращилась на мать как на безумную. Она ничего не ответила. Завибрировал телефон. Кристин приехала.

— С меня хватит. И ты будешь говорить мне, что я вечно драматизирую? На себя посмотри! По-твоему, любой сарай из дерева, гвоздей и бетона может быть домом? Нет, ме, это — не дом, а тюрьма!

Она развернулась и выбежала вон, хлопнув дверью.

А вот и приход. Рози распахнула глаза. Слова матери рассеялись, и она улыбнулась:

— А давай переедем в Лос-Анджелес!

Кристин засмеялась.

— Ага. Мамаши нас прикончат.

— Ну правда! Накопления у нас есть. Снимем миленькую квартирку, разберемся, чего хотим от жизни. Купим комнатные растения, винтажную мебель, может, даже кота заведем, а? Ну как все белые девчонки.

Кристин притихла.

— Ты серьезно?

— Ну да! Будем как две рыбки в большом-пребольшом пруду. Поехали отсюда. Ну его, этот Маленький Сайгон!

От этой мысли губы Кристин растянулись в улыбке, хотя она понимала, что на самом деле никто никуда не уедет. Но лелеять такие фантазии все равно было приятно.

— А поехали! Я в деле.

Она несколько раз ударила по клаксону, и сестры заверещали. Они остановились на светофоре, в соседнем автомобиле опустилось стекло, и белый парень крикнул:

— Ни хао, девчонки!

Кристин и Рози поглядели на него и одновременно показали средний палец.

— Чао, придурок!

Загорелся зеленый, и Кристин утопила педаль газа. Сестры захохотали, Рози опять высунулась в окно, выпуская струйку дыма изо рта.