Ли Минь Зыонг предвидела скорую смерть.

Даже так: она видела все. Тысячу прошлых жизней и еще тысячу тех, что ждут ее в новых перерождениях. В последние мгновения на земле Ли Зыонг поднесла руку к шее, где семьдесят лет носила своего нефритового Будду. Почувствовав прохладу камня, она вспомнила день, когда мать отдала ей эту подвеску, и поняла: время пришло.

Мать лежала на подстилке, укутанная в одеяла, несмотря на то, что на улице царило настоящее пекло. Молодая Ли ухаживала за ней, прикладывала ко лбу тряпочку, смоченную холодной водой, делала все, чтобы ей не стало хуже. Ли храбрилась, зная, что мать умирает, и никак не могла подобрать правильные слова утешения, потому что они не общались несколько месяцев.

Когда Ли отклонила предложение руки и сердца от жениха, которого нашла ей мать, в их отношениях появилась первая трещинка. Протирая шею матери, Ли случайно задела нефритового Будду и вздрогнула — ледяной. Она всегда относилась к маминому кулону настороженно, потому что он был необычный; ни у кого из женщин в их деревне она такого не видела. Камень насыщенного пурпурного оттенка, переходящего в темно-зеленый. Обычно бывает наоборот.

Ли отжала лишнюю воду и осторожно приложила тряпочку к груди матери, стараясь не задеть кулон. Ей не хватало сил посмотреть в глаза под нависшими веками. Она не хотела отпускать мать, каких бы гадостей они ни наговорили друг другу за последние месяцы.

— Это кулон твоей прапрапрабабки, Оань Зыонг, — нарушив тишину, прохрипела мать.

— Из-за которой нашу семью прокляли? — спросила Ли. — Почему ты носишь проклятый кулон? Мало нам горя родиться женщинами в этой семье.

Их взгляды встретились. Мать пристально глядела на Ли, но не так, как раньше; будто впервые видела дочь такой, как есть. До сих пор они смотрели друг на друга угрюмо и с разочарованием.

Мать не ответила. Она попыталась сесть, в легких захрипело даже от такого простого движения. Ли упрашивала ее полежать, но она все-таки села. Потом сняла кулон и вложила его в ладонь дочери. Мать тяжело дышала — у них оставалось совсем мало времени.

— Я разочаровала тебя, ме? — тихо спросила Ли, не зная, что делать с кулоном. Он так и лежал у нее на ладони и ждал, пока она примет его и он перейдет в новую жизнь, к новому поколению.

Веки матери задрожали, как пламя на ветру. Она боролась с собой, чтобы задержаться еще немного. Она сомкнула пальцы дочери вокруг кулона и, не отнимая руки, ответила:

— Нет, Ли, это я тебя разочаровала. Нужно было делать для тебя больше, а не винить за то, что не в твоей власти. Однажды у тебя появятся дети, и ты поймешь, что значит жертвовать. Я знаю, ты будешь лучшей матерью, чем я.

Ли забыла, что было потом. Она помнила только ветер, который обдувал ее опухшее лицо, когда она плакала рядом с безжизненным телом матери. Та ушла душным летним вечером; ветер редко забредал на самый юг Вьетнама: обычно он уставал где-то на полпути. Но в тот вечер он проделал утомительный путь, сражаясь с влажностью, ради Ли. Он пришел, чтобы высушить ее слезы.

Война между севером и югом только началась, ходили слухи о возможном вмешательстве США, отец пропал. Она не знала, на чьей он стороне и жив ли вообще, потому что не могла вспомнить, кто коммунисты — южане или северяне, и кто из двух противников прав, а кто нет. Она знала одно: империализм — это плохо, но разве не против него сражались обе стороны? Теперь-то уже какая разница? Она только что осиротела. Выбирать сторону ей не придется, потому что ей не за кого сражаться.

Она оплакивала мать возле дельты Меконга. Ветви деревьев не шевелились, когда она проходила мимо, но ее новый друг, ласковый ветерок, кажется, ходил за ней по пятам, окутывал ее коконом, помогал успокоиться. Она вспомнила, как мать давала ей перец чили — погрызть в самые жаркие дни, и он остужал ее изнутри. Она надела кулон и почувствовала другую прохладу — холодный камень на горячей коже.

Кулон ее больше не пугал, пусть он и был необычного цвета. Солнце скользнуло за горизонт, исчезая в ночи; Ли чувствовала, как кулон привыкает к ней, как ему становится хорошо на шее у новой хозяйки.

Вечером после похорон матери Ли схватилась за кулон и поняла, чего боится больше всего. Не наступившего одиночества и не того, что придется самой зарабатывать на жизнь. Даже не войны. Больше всего она боится, что мать ошиблась на ее счет. Разве можно подготовиться к жертвам, которых потребует материнство?

За всю свою жизнь она так и не нашла ответа на этот вопрос и только в шаге от смерти все поняла. Ли Минь Зыонг тоже ходила к ясновидящей — к старухе-вьетнамке, некогда знаменитой в храмах Хойана, — и та предрекла, что в этом году Ли Минь Зыонг уже не сможет как следует переваривать пищу. Она понемногу откажется от еды, и вскоре ее тело совсем ослабеет. Через сорок девять дней ее дух вознесется, и в следующем воплощении она опять станет матерью, а значит, ее ждут те же самые тяготы.

Когда Ли Зыонг услышала предсказание, она испытала глубокое удовлетворение, потому что только такой судьбы и желала для себя. Если в другой жизни ей не быть матерью, то такая жизнь ей не нужна. Ее мать оказалась права — Ли стала лучшей матерью своим детям. Материнская жертва мучительна, но Ли все равно была готова отдавать свою жизнь снова и снова, потому что оно того стоило.

Ли Зыонг умерла в одиночестве в больнице соседнего города Фаунтин-Вэлли.

В той же больнице родились шесть ее внучек. В отличие от их рождения, ее смерть прошла незамеченной, только кардиомонитор пищал в палате. Дочерей рядом с ней не оказалось, а Бао ушел домой, чтобы немного поспать. Она не хотела дольше ждать и не собиралась никого задерживать. Ее путь завершился. Ли знала: идеальной матерью она не была, но старалась как могла. Она готова отпустить все, за что так долго держалась.

Перед тем как покинуть этот мир, Ли Зыонг забрала с собой последнее воспоминание о том, как ее старшая дочь Ким появилась на пороге старого синего домишки в Санта-Ане, таща за собой два чемодана и держа за руки двух маленьких девочек. Ким воскресла из мертвых. До того как дочери разругались, поглощенные злобой и враждой, в их семье ненадолго воцарился мир, всем было любопытно, что ждет их дальше. Момент был радостный, как будто отныне несколько проклятых настрадавшихся женщин наконец заживут счастливо.

Для Ли Зыонг это было светлое воспоминание, потому что тогда единственный раз четыре ее дочери и восемь внучек укрылись от остального мира под одной крышей. Дом выполнил свое предназначение, и Ли Зыонг тоже.

* * *

Со всех концов мира хлынули оправдания.

Присцилла Нгуен прислала цветы из Сиэтла и попросила Грейс, свою помощницу, написать в записке, что не сможет приехать на похороны — нужно готовиться к переговорам по поводу финансирования серии В, и потом, бабушку она не то чтобы хорошо знала, поэтому ее отсутствия никто не заметит. Они не общались десять лет. Тхюи Нгуен не сможет приехать, потому что у ее звездной клиентки высыпания на лице, которые нужно убрать до начала съемок фильма — другого шанса получить номинацию на «Оскар» у этой актрисы не будет. Но Тхюи обязательно зайдет в храм на выходных. Тхао Нгуен прислала цветы из Сайгона, а в сообщении написала, что не может сорваться вот так вдруг — слишком дорого выходит, но она обо всех помнит, и добавила множество грустных эмодзи. Джойс Фам прислала цветы из Нью-Йорка; она израсходовала все свои отгулы, но она соболезнует и сожалеет о том, что так плохо знала бабушку. Элейн и Кристин Лам привезли в храм продукты, но не стали задерживаться, потому что тоже плохо знали бабушку, и потом — нужно спешить в салон и в кофейню, раз их мать занята приготовлениями к похоронам. Лили Лыонг тоже прислала цветы — она училась в магистратуре в Сиэтле и стажировалась в компании у Присциллы. Ей искренне жаль, потому что бабушка помогала растить ее, но стажировка только началась, и взять больничный у Лили нет возможности, но, может, когда-нибудь она познакомится со своими двоюродными сестрами и тетушками. В другой раз. Младшая сестра Лили, Рози, как обычно, где-то пропадает, курит травку и ни о чем не тревожится, потому что, по ее мнению, смерть — это всего лишь часть пути, понимаете?

Никто из восьми внучек не приедет на похороны, хотя последние мысли Ли Зыонг были именно о них. Но она и так знала, что они не приедут.

Ли Минь Зыонг оставила предельно четкие инструкции о том, какими должны быть ее похороны, и, если родственники нарушат хотя бы один пункт, ее дух узнает. Она составила список блюд, выбрала фотографию для алтаря, одежду, в которой хочет быть похороненной, выбрала даже монаха из любимого монастыря для церемонии прощания. Потом она нарисовала карту дома с указанием мест, куда спрятала все золотые слитки, украшения и наличные деньги, и завещание с требованием, чтобы при чтении последней воли присутствовали все ее дочери. Все четыре, и пожирнее обвела слово «все».

Без исключений.

Маи Нгуен, Минь Фам и Хюен Лам прибыли в храм порознь. Заметив друг друга, сестры отвели глаза и сделали вид, что не знакомы. Каждая дала себе слово не уступать первой.

«Она думает, я первая должна извиняться?» — Хюен Лам подняла бровь, проходя мимо Маи.

«Маи всегда получает свое, в каждой ссоре! — ворчала себе под нос Минь Фам. — Но только не в этот раз!»

«Мне надоело вечно всем жертвовать ради семьи. — Маи Нгуен бросила на сестер злобный взгляд. — Они меня ни во что не ставят. Я старшая, я страдала больше них!»

«Во всем виновата Маи. — Хюен Лам прикрыла глаза, с сожалением вспомнив их последнюю встречу. — Мать умерла в одиночестве, ей было страшно».

«Виновата Маи, — с горечью подумала Минь Фам. — Как всегда».

В храме собралось множество людей. Ли Зыонг была не последним человеком в Маленьком Сайгоне, и ее смерть не осталась незамеченной. Необыкновенная женщина, бесстрашная до последней минуты. Она помогала тем, кому могла, и щедро перераспределяла свое состояние. Когда церемония началась, к микрофону подошла женщина шестидесяти лет. У нее на щеке была родинка, в точности как у Ли Зыонг.

Маи ахнула и вцепилась в сиденье.

— Дорогие родственники и друзья. — Женщина заговорила по-вьетнамски и попросила всех занять свои места, а потом продолжала: — Меня зовут Ким, Ким Лыонг. Я старшая дочь Ли Минь Зыонг. Спасибо, что пришли. Моя мать была невероятной женщиной, тихой и скромной, но храброй. Она всем сердцем любила свою семью и место, где живет, до самого конца.

Последний раз Маи видела свою единоутробную сестру Ким десять лет назад. Именно с ней она соревновалась последние двадцать лет, с тех пор как та воскресла из мертвых. И отняла у нее дом в Санта-Ане. Но пока Маи слушала, что Ким говорит об их матери, что вспоминает о последних десяти годах их жизней, злость сменилась горем. Прошлых лет и воспоминаний уже не вернуть. Она поглядела на собственные морщинистые руки и подумала: вдруг и ее отношения с дочерями уже не вернуть? Дочери не звонят ей и даже не приехали поддержать в трудный момент. Она не знала, можно ли что-то исправить. Все эти годы Маи думала не о том, не на то тратила силы. «Похороны, беременность, свадьба, внук». Она сосредоточилась не на тех предсказаниях. Что, если только в одном тетушка Хюа оказалась права?

Что, если в этом году Маи в самом деле потеряет все?

* * *

Во время погребения на крышку гроба поставили плошку с рисом, положили бумажные деньги, очки Ли Зыонг для чтения и несколько газет, чтобы ей было чем себя занять во время недельного перехода в другую жизнь.

После похорон родственники снова собрались в храме — подготовить алтарь усопшей на ближайшие сорок девять дней. Маи зажгла благовония, Минь поставила тарелку свежесваренного риса с овощами, Хюен принесла фрукты и закуски. Ким тоже присоединилась к ним и поставила черно-белую фотографию матери в центр алтаря. На снимке молодая Ли Зыонг с тем самым нефритовым Буддой на шее. Вокруг глаз меньше морщин, аозай облегает стройное тело, подчеркивая его изящные изгибы. С фотографии, сделанной давным-давно, смотрела не вьетнамка, пережившая войну, и не порядочная жена и мать. Просто женщина.

Четыре сестры споро убирали материнский алтарь, не говоря ни слова. Они суетились, расставляли предметы, двигали алтарь, чтобы все точно было по фэншую. Их горе нашло выход в труде. Сестры хотели удостовериться в том, что матери хватит денег и еды на неделю, а потом, через неделю, кто-нибудь принесет еще еды, а потом еще через неделю, и так до тех пор, пока дух матери не завершит переход к следующему перерождению через сорок девять дней. Хюен решила переставить предметы на алтаре, а Маи шлепнула ее по руке. В ответ Хюен оттолкнула Маи и случайно сбила с ног Минь. Ким хотела помочь Минь подняться, но Маи и ее шлепнула по руке. Минь — сестра Маи, а не Ким. Тут Хюен ткнула пальцем в лицо Маи, и прямо перед алтарем матери разразился скандал — ни одна из старших сестер не хотела заговорить с другой первой, и ни одна при этом не скупилась на самые гротескные способы сообщить всем о своих чувствах. И опять все жители Маленького Сайгона заспорили, кто же победит.

Потому что все знали: сестры Зыонг прокляты.

Тем временем Ли Зыонг смотрела со своей черно-белой фотографии, как четыре дочери пытаются совладать со своими чувствами. Она вздохнула в нетерпении, ожидая, пока они закончат и кто-нибудь пригласит ее дух в дом. Пусть у нее было четыре дочери, а по традиции только сыновьям дозволено приглашать духи предков в дом, Ли Зыонг надеялась, что дочери хоть чему-то у нее научились и им хватит предусмотрительности и вьетнамской изворотливости, чтобы найти способ обмануть дурацкое проклятье.