Хюен Лам пришла в храм на час раньше обычного, чтобы не толкаться.

Она любила приезжать до того, как придут Элейн и Кристин. Они всегда сильно красятся в храм: ресницы тяжелее кирпичей, стрелки острее мачете. Хюен Лам, конечно, любит своих дочерей, но сегодня ей хочется тишины. Она пришла поклониться предкам и попросить их о помощи. Потому что загадочная напасть, поразившая женщин в ее роду, вот-вот перекинется и на ее девочек.

Хюен Лам была в храме совсем одна, что обычно говорило об отчаянии. Она разулась перед золотой аркой, взяла подушку из стопки в углу и вошла. Остановилась перед пятнадцатиметровым золотым изваянием Будды, которое возвышалось над ее миниатюрной фигурой. Она запрокинула голову поглядеть на абхая-мудру, раскрытую ладонь, символ бесстрашия после достижения просветления.

Хюен Лам опустилась на колени, заглянула глубже в свою душу и стала молиться, чтобы Будда направил ее. Пусть он подскажет, как научить ее семью прощению. Настанет ли день, когда все смогут простить друг друга, или им враждовать еще десять лет? Можно ли искупить все до единой ошибки, что привели их в эту точку? Хюен Лам никогда никого ни о чем не просила и впускать просителей обратно в свою жизнь не собиралась, однако теперь она молила Будду дать ей ответ на вопрос, как залечить ее разбитое сердце — разбитое, кажется, за тысячу лет до того, как рассыпалась ее семья.

* * *

После утренней службы Хюен Лам с дочерями отправились в свой флагманский маникюрный салон. Мать велела Элейн и Кристин перенести из машины огромные коробки с покупками, а сама уселась в массажное кресло, включила режим максимального давления и скинула туфли, измотанная семейной драмой.

— Господи, тяжесть-то какая! — закричала Кристин. — Я маникюр испорчу! Парни что, не могут сами это занести? Я думала, буду сегодня бумагами заниматься, а не коробки таскать!

— Где ты тут парней увидела? Покажи, а то у меня секса несколько месяцев не было, — ответила Элейн, закатив глаза на слова младшей сестры. — Хватит ныть. Ты в маникюрном салоне, тут делают ногти, так что, если испортишь маникюр, не умрешь.

Хюен Лам прикрикнула, не вставая с места:

— Вы обе, кончайте болтать и поторопитесь! Мне нужно, чтобы вы съездили за расходниками для кофейни, когда закончите здесь.

Даже Элейн выругалась в ответ на бесконечные поручения матери. Хюен Лам отправила дочерей работать в салоне и кофейне, как только им перерезали пуповину. Она привыкла командовать — как-никак мать и начальница в одном лице. Хюен Лам не пускала соцработников на порог, потому что, когда девочки были маленькие, эти соцработники ходили и ходили к ней, что-то вынюхивали, говорили, что детям запрещено работать, ссылались на какой-то закон «о детском труде», мол, она его нарушает. Американцы, как мякоть жареных булочек бань кам, такие неженки!

Ничего удивительного, что войну они проиграли, думала Хюен Лам всякий раз, когда соцработники уходили восвояси.

Она закрыла глаза и окинула мысленным взором свои владения; одну руку закинула за голову, а другая машинально потянулась к нефритовому кольцу в ухе — Хюен Лам всегда теребила его в задумчивости. Два ее успешных бизнеса — островки спокойствия, максимально далекие от семейных скандалов, за исключением тех, что устраивают ей дочери. Она ничего не могла с собой поделать: вспомнилось, как Маи оставила их и ушла с горечью во взгляде. Столько раз Хюен видела этот полный боли взгляд и всегда молчала. В день, когда мать выдала Маи замуж. В день, когда вынудила Маи уступить дом в Санта-Ане. В день, когда выбрала не их, а свою старшую дочь Ким. Хюен Лам ни разу не поддержала сестру. Чувство вины стало просачиваться в душу. Она в самом деле ни разу не вступилась за Маи. Хюен Лам попыталась оправдаться. Ну что она могла сделать тогда? Ничего! В их семье женщины рождаются упертыми, упертыми и умирают. Нужно сосредоточиться на том, чтобы вести бизнес чисто, чтобы он процветал ради выживания ее же дочерей.

В маникюрном салоне было полно клиентов, помещение наводняли английские и вьетнамские слова, Хюен Лам навострила уши, вслушиваясь в гул, — вдруг услышит какие-нибудь сплетни на любом из двух языков? Рядышком сидели две подружки — в одной руке бокал шампанского, над другой работает маникюрша-вьетнамка.

— Дэвид до сих пор смотрит мои сторис в Инстаграме. Все. До. Одной. От начала и до конца.

— С ума по тебе сходит. Ну, держись!

— Просто он Близнецы.

— Серьезно?! Ты встречалась с Близнецами?

— Ты же меня знаешь, обожаю токсиков.

Скоро Хюен Лам надоело слушать нытье о проблемах белых клиенток, и она настроилась на волну маникюрш — вот где отличные сплетни.

— На прошлой неделе была на рынке, там старушке плохо стало, она упала, — прокричала Вэн из-за первого стола, обращаясь к Нгок за вторым. — Глянь, какие у этой цацки! Ожерелье одно стоит, поди… Сколько, думаешь? И откуда оно у нее, по-твоему?

Нгок бросила быстрый взгляд на гостью — молодую красавицу блондинку, чьи шея и уши были все в бриллиантах, и звучно хохотнула.

— Ожерелье? — по-вьетнамски отозвалась она. — Минимум пару тысяч. Минимум! Гляди, она без кольца. Значит, какой-то богатей ей эти цацки покупает. Ну, в обмен на это самое. И грудь ей оплатил наверняка, ты глянь, какие у нее. Сережки — подделка; глянь, как свет преломляют. Под-дел-ка! Видать, не так уж она и старается, если ты понимаешь, о чем я.

Теперь хохотнула Вэн.

— Злая ты. Будь ты на ее месте, справилась бы не лучше. Сама-то когда последний раз была с мужиком? Во Вьетнаме, поди? Самое большее — тебя мужик по спине похлопает, и то, если повезет. Ты вообще любила когда-нибудь?

Нгок огрызнулась:

— У меня здесь было много мужчин. Разных! Им очень повезло, что такая женщина, как я, оказалась в их объятиях. А любят только дураки. Мне хватает ума и красоты, чтобы не влюбляться. Клиентка твоя, блондинка эта, тоже не дура. Берет бриллианты, и все. Забирай, что выгодно, и двигайся дальше.

— Если такая, как ты, оказалась у них в объятиях, то пора проверить кошельки и карманы. Наверняка обчистила. Потому что иначе ты от них ничего не получишь, — съязвила Вэн. Все маникюрши за столиками с третьего по десятый закатились. Каждая по очереди стала поддевать Нгок, а их белые клиентки, стараясь перекричать смех, продолжали болтать со своими белыми подружками, делая вид, что маникюрш, массирующих им ладони, просто не существует. Как будто они — всего лишь функция.

Хюен Лам усмехнулась из своего массажного кресла, не открывая глаз. Она любила своих сотрудниц. Когда сестры Зыонг рассорились десять лет назад, она, как любая отбившаяся от стаи волчица, начала искать сестринскую поддержку в других местах. Ее работницы стали ей ближе родни, хотя все они, как говорится, ньеу тюен — горстка сплетниц.

— …у старухи была родинка на правой щеке, здоровая такая. Я заметила, потому что разглядывала нефритового Будду у нее на шее. Никогда такой нефрит не видела — необычный, пурпурный переходит в темно-зеленый. Смотрю на нее и думаю, как этот необыкновенный нефрит подходит к ее необыкновенному лицу… — донеслись до Хюен Лам слова Вэн о старушке, которая упала на рынке.

Она тут же открыла глаза и вскочила как ошпаренная. Кинулась к столику Вэн и по пути чуть не повалила блондинку с поддельными сережками.

— Как, говоришь, она выглядела? Повтори-ка, да со всеми подробностями, даже незначительными. Мне нужны все детали! Все! От волос до обуви! Ну? — приказала она Вэн, как прапорщик новобранцу, выбивая из нее информацию.

Ошарашенная Вэн чуть не испортила аппликацию из кристаллов Сваровски, которую делала клиентке. Заикаясь, она пожаловалась, что так и переделывать придется. Хюен Лам вытаращилась на нее и рявкнула, чтобы отвечала сейчас же. Вэн раздраженно повторила: старушка с родинкой на щеке. Нефритовый Будда на шее. Пурпурные разводы по диагонали переходят в темно-зеленые. Очки на кончике носа. Фиолетовый шелковый костюм, поверх блузки — белый вязаный жилет. Ну и, конечно, поддельная сумка «Луи Вюиттон» на локте — визитная карточка женщин клана Зыонг.

Хюен Лам чуть в обморок не упала и, чтобы удержаться на ногах, схватилась за Вэн.

— Она была одна? Что было дальше? Скорую вызвали? Отвечай, Вэн! Во имя Будды!

— Чой ой, остынь! Откуда я знаю? — взвыла Вэн, стараясь высвободить руку из хватки Хюен Лам. Но хозяйкины ногти были острее любого ножа и только глубже вонзались ей в кожу. — Ей все бросились помогать! С ней был мужчина, он говорил только по-китайски, я не знаю, что с ней стало после того, как ее увезли на скорой.

Хюен Лам выпустила Вэн и рухнула на стул рядом.

— Женщина, которую ты видела на рынке, моя мать. — Она разрыдалась, вспомнив их встречу месяц тому назад. Уходя от матери, Хюен подумала: что, если она не увидит ее еще десять лет? Чувство вины было тут как тут. Она никогда не заступалась за старшую сестру, а теперь винила себя еще и за то, что не заступилась за мать при последней встрече. Неужели это конец?

Вэн охнула:

— Так это была твоя мать?

Хюен Лам едва заметно кивнула, а потом дрожащими руками достала телефон — позвонить сестрам. Их мать успела овдоветь дважды. Горе черным вороном преследовало ее всю жизнь, помнило все долги, за которые нужно спросить, и по лицу определяло, друг перед ним или враг. Мать такой человек. Либо да, либо нет. Либо простит сразу, либо будет держать на тебя обиду вечно. Сплошные крайности. Ли Минь Зыонг из Кантхо на юге Вьетнама, проживающая в Гарден-Гров, округ Ориндж, всего-навсего восьмидесяти восьми лет от роду, принимала решения не колеблясь и никогда от них не отступалась. Теперь Хюен Лам предстояло поступить так же. Она немедленно простила Маи.

Хюен Лам сидела и ждала, пока кто-нибудь из сестер снимет трубку. Может, это ответ на ее утренние молитвы? Может, Будда, пока не поздно, ниспослал им исцеление? Или уже поздно? Того, что мать уйдет из жизни с горой сожалений, Хюен Лам не боялась, потому что сожаления остаются живым, а не мертвым.

Она посмотрела на Элейн и Кристин. Дочери до сих пор таскали тяжелые коробки с парковки в салон, и чувство вины еще сильнее навалилось на нее. Может, она слишком строга с ними? А вдруг они ее ненавидят? Она не дала им уехать из округа Ориндж, из их пузыря, потому что они нужны ей здесь. У сестер все наоборот: их дочерей разбросало по миру, и Хюен Лам решила не отпускать своих далеко. В глубине души она боялась, что однажды ей тоже станет плохо где-нибудь в супермаркете и никто не придет на помощь, даже дочери.