Об эрцгерцогине больше никто не заговаривал. Король лежал больной в Ричмонде. Здоровье его в Рождество ухудшилось, и при дворе шептались, что он недотянет до весны. Генрих исхудал и осунулся. Том с болью в сердце наблюдал, как после жестоких приступов кашля на его платке остаются пятна крови. Он полюбил старого лиса, научился подстраиваться под его настроение и оправдывать ожидания. Можно было даже сказать, что они подружились, если бы короли заводили дружбу с простыми смертными.
Однако присущий Тому прагматизм заставлял его смотреть в будущее, а это означало необходимость снискать расположение следующего короля – нелегкая задача, ибо принц оставался таким же недоступным, как и прежде. При встречах с ним Том старался быть как можно более любезным. Он не хотел, чтобы юный Генрих смешал его в одну кучу с другими советниками отца. Король доверительно сообщил ему, что они с сыном не сходятся по вопросам политики и ссорятся из-за тех, кто помогал разрабатывать ее. Принц побуждал отца избавиться от непопулярных советников Эмпсона и Дадли, но король заявил, что это не его дело.
Том ужаснулся, когда узнал, что Гарри ни разу не позволили увидеть ни одного государственного документа, и даже готов был спросить об этом короля, если бы из этого вопроса не вытекало с очевидностью, что он думает о том времени, когда его повелителя больше не будет на этом свете. Оставалось одно: ненароком дать принцу понять, что Том готов услужить ему, если понадобится.
Дождь хлестал по выходившему во двор окну комнаты Тома в Ричмондском дворце. Он сидел за столом и уныло смотрел на только что доставленное письмо отчима.
Его мать умирала. Она просила, чтобы он приехал.
Том давно уже испытывал чувство вины за то, что редко находит время навестить ее в Ипсвиче, и жаждал увидеть мать в последний раз, прежде чем смерть затребует ее к себе, но при этом ему очень не хотелось покидать двор прямо сейчас, когда жизнь короля могла оборваться в любой момент. Рисковать, что в его отсутствие монарх скончается, Том не смел. Необходимо было находиться при дворе, чтобы оказать поддержку новому королю и не остаться в стороне, когда начнется неизбежное перераспределение должностей. Мало того, стоял апрель, и было очень сыро. Дороги превратились в трясины. Ехать пришлось бы медленно. Как жестока судьба, поставившая его перед такой дилеммой именно сейчас! Но проигнорировать мольбу матери он все-таки не мог.
В конце концов сыновний долг и любовь одержали верх над другими соображениями.
Вскоре Том, закутанный в два плаща, в сопровождении верного Уильяма уже скакал верхом в Саффолк. Каждая миля пути удаляла его от места, где он хотел быть. Он едва не кричал от досады и был вынужден без конца напоминать себе, что король, когда давал ему разрешение на отъезд, выглядел не хуже, чем в последнее время. Даст Бог, его состояние останется стабильным по крайней мере на протяжении следующей недели.
Когда Том доехал до фермы, Уильям и Бесс обняли его с полными слез глазами, и он понял, что следует готовиться к худшему. Поднявшись по лестнице, Том вошел в самую лучшую спальню и ужаснулся, увидев бедную матушку настолько изможденной. Ее грудь шумно вздымалась, дыхание клокотало в горле, когда она с видимым усилием протянула к нему руки и попросила поцеловать ее.
Том склонился, охваченный чувством вины, слезы подкатили к его глазам. Как он мог пренебрегать ею, своей нежной, любящей матерью, которая всегда была так добра к нему? Вдруг он очень обрадовался, что приехал. Двор теперь был так далеко; на самом деле ему казалось, что весь мир сжался до этой, одной-единственной, освещенной свечами комнаты.
Отчим ушел вниз, чтобы принести кружку эля, а Том, сев рядом с матерью, отвечал на ее нетерпеливые вопросы о том, чего он добился, как ему живется при дворе, о его дружбе с королем. Ее старые глаза расширились, засветились гордостью.
– Я всегда знала, что вы сделаетесь заметным человеком в мире, – прошептала она. – В вас было что-то особенное. И вы более чем оправдали эти ранние обещания. Теперь я умру счастливой, мой мальчик.
Том повесил голову. Его подмывало сказать, что не нужно говорить о смерти, но он не мог, не хотел лгать, а вместо этого взял худую руку матери и тихонько погладил ее:
– А теперь отдохните. Я с вами.
Она скончалась утром, тихо и мирно, как цветок, который смыкает лепестки на закате. Произнося молитвы, которые перенесут ее в мир иной, где с нее не взыщут строго за мелкие грехи, Том плакал. Потом пошел в церковь, переговорил с приходским священником и могильщиком, так как убитый горем отчим был не в состоянии заниматься практическими вопросами.
Неделю Том провел дома, дожидаясь похорон, а когда гроб опускали в сырую землю, чувствовал себя так, будто сердце у него вот-вот разорвется. После этого он встречал друзей и соседей, которые пришли помянуть покойницу к ним на ферму. Он не видел их много лет. Среди них был дядя Эдмунд и еще несколько членов семьи Даунди. Дядюшка постарел, но был полон планов – хотел построить в Ипсвиче дом призрения.
– Это будет вечный памятник мне, лучше любой гробницы, – сказал он Тому. – Но когда придет время, Ипсвич воздвигнет более величественный монумент вам, мой мальчик. Слышал, вы прекрасно проявляете себя при дворе. Я всегда говорил, вы далеко пойдете.
– Все благодаря вам, дядя, – отозвался Том.
– Да, и я доволен собой, сумел разглядеть ваш потенциал. Матушка так гордилась вами, упокой Господь ее душу. – Он смахнул слезу.
Том двигался сквозь толпу гостей. Некоторых людей он узнавал, вспоминал по старым дням в таверне, среди них был и Эдвард Винтер, который обнял его исхудалыми руками. Старик выглядел так, будто ему лет сто.
– Иди познакомься с моим кузеном.
Нетвердыми шагами, спотыкаясь, он повел Тома через комнату к группе увлеченных беседой людей, подергал за рукав одного высокого мужчину в одежде священника.
Когда тот обернулся, Том сразу узнал его и воскликнул:
– Томас Ларк! Я и не мечтал встретить вас здесь!
Отец Ларк улыбнулся:
– А я надеялся вас увидеть, Том.
– Разумеется, вы знаете, семья Томаса происходит из Норфолка, – объяснил Винтер. – У них есть дома в Тетфорде и Ярмуте. Они гораздо знатнее меня! Я всего лишь бедный родственник. – Старик усмехнулся. – Но как приятно видеть некоторых из них здесь сегодня.
– Я встречался с вашей матушкой всего несколько раз, но она всегда была очень добра и гостеприимна, – сказал отец Ларк. – Простите мою неучтивость. Позвольте представить вам моих родных.
Том поприветствовал братьев Ларка, но его глаза были прикованы к единственной женщине в группе.
Лет двадцати, стройная, в черном платье, с руками как у ребенка, блестящие каштановые волосы распущены, что свидетельствовало о ее девственности. У нее было милое лицо, сияющие голубые глаза, мягкие губы и чуть вздернутый нос. С такой внешностью удивительно, что ее до сих пор никто не взял замуж. Господи, если бы он не дал обетов… Том не мог оторвать взгляда от этой девушки; в ее голубых глазах читались мудрость и доброта… и очарование. Он едва сознавал, что Ларк представляет ему незнакомку.
– Отец Уолси, это моя сестра Джоан.
Вспомнив о хороших манерах, Том улыбнулся ей. Разговор возобновился. Время от времени Том украдкой косился на девушку и вскоре заметил, что она тоже смотрит на него с плохо скрываемым интересом. Когда ее брат отошел, чтобы пообщаться с другими скорбящими, Том бочком придвинулся к Джоан:
– Принести вам еще эля или какое-нибудь угощение, мистрис[8] Ларк?
Ему понравилось, как она встретилась с ним взглядом – не дерзко, но с теплотой.
– Нет, благодарю вас, отец. – Голос у нее был мелодичный, как колокольчик. – Вы тоже капеллан короля?
Том подозревал, что она, вероятно, слегка благоговеет перед ним.
– Да, – ответил он. – Есть у меня такая привилегия.
Вдруг Джоан рассмеялась:
– Ну, с этим можно поспорить, судя по тому, что я слышала! – (Значит, не благоговеет.) – Этот старый скряга чуть не до полусмерти уморил нас своими налогами.
Том опешил от такой прямоты.
– Вы не должны плохо говорить о короле. Некоторые считают его вторым Соломоном за мудрость.
– Я говорю, что думаю, – бесстрашно возразила девушка, но так мило, что Том не мог сердиться на нее.
Джоан было любопытно узнать о жизни при дворе, и Том с готовностью отвечал на все вопросы, желая продлить удовольствие от общения с ней. Вскоре они уже рассказывали друг другу о себе. Ее отец, сообщила Джоан, скотовод и фермер, два раза был мэром Тетфорда. Семья с давних времен живет в Норфолке. Том чувствовал себя в обществе Джоан необыкновенно комфортно, вероятно, потому, что они вышли из одной среды. С ней было легко говорить. И никогда еще Тома не влекло к женщине с такой силой.
Наконец он, собравшись с духом, задал вопрос, который его очень волновал:
– Вы помолвлены, мистрис Ларк?
Она обворожительно улыбнулась:
– Нет, отец. Ко мне сватались, но мой отец посчитал, что они недостаточно хороши.
Ни один мужчина не будет достоин вас.
– Могу представить, как они выстраиваются в очередь! – Том улыбнулся. – Вы очень красивы.
Джоан засмеялась:
– А вы льстец, отче.
– Я говорю от всего сердца, – заверил ее Том.
– Вы должны приехать к нам в Ярмут, – сказала Джоан, и в ее глазах можно было прочесть больше чем просто вежливое приглашение.
– Обязательно, – пообещал Том, сжимая ее руки.
От одного прикосновения к коже этой девушки у него закружилась голова. И после этого он заставил себя отойти от Джоан, понимая, что должен общаться и с другими скорбящими.
Оставшись один в своей комнате под самой крышей, Том непрестанно думал о Джоан Ларк. Никогда еще он не желал женщину так сильно. Возможно ли, чтобы мужчина средних лет вроде него, в котором, вероятно, уже высохли все жизненные соки, влюбился с первого взгляда?
Он разделся, сложил одежду и натянул ночную рубашку. Даже если это любовь, он дал обет целомудрия, тут ничего не поделать. И все же его неудержимо влекла и волновала мысль: неужели Джоан испытывает к нему такие же чувства? Осмелится ли он открыться ей? Нет! – одернул себя Том. Никакой мужчина в здравом уме не решится на такое.
Но правда состояла в том, что он не мог заглушить своих чувств. Вот оно, понял Том, то самое безумие, о котором пишут поэты, та самая всепоглощающая страсть к объекту своего желания. То, что он вообще размышлял, а не ввязаться ли ему в любовную интригу, шло наперекор всем доводам разума, ведь эта история могла перечеркнуть все, ради чего он столько трудился. Мог разразиться скандал, а Том провел уже достаточно времени при дворе, чтобы знать: те, кто завидовал его успехам, не преминут воспользоваться любой обнаружившейся в нем слабостью, а этого он допустить не мог, ведь ему так долго пришлось ждать случая, чтобы попасть туда, где он оказался сейчас, и наслаждаться своим положением. И все же, когда он спросил себя, чего хочет больше – любви или власти, в тот момент ответ был: любви. И не просто какой-то абстрактной, а любви прекрасной, восхитительной, фатально обворожительной Джоан Ларк!
Забравшись под одеяло и задув свечу, Том напомнил себе, что, вообще-то, приехал в Ипсвич на похороны матери и по одной этой причине ему не следует предаваться плотским мыслям. К тому же он священник, ему не пристало даже думать о любви, особенно потому, что из этого ничего не могло выйти. Брак вне вопроса, так что он мог предложить Джоан? Ничего, кроме позора!
Нет, сказал себе Том, поворачиваясь лицом к стене, он будет глупцом, если станет и дальше размышлять об этом. Вероятно, горе обострило его чувствительность. Он всегда считал себя рационально мыслящим человеком и гордился этим. Нельзя допустить, чтобы его жизнью управляло вожделение к женщине. Если отдаться на волю фантазий и довести их до реального воплощения, это разрушит его репутацию и даже карьеру, а карьера значила для него все. Кроме того, он не безумно влюбленный юнец, а взрослый мужчина, один из капелланов короля, причем из числа самых доверенных. Нельзя ему отдаваться на волю страстей.
Неожиданно Том расплакался: тяжесть утраты переполнила его, а реальность поразила. Он заснул с мыслями о матери, о любви, которой она так беззаветно его одарила, о том, как она им гордилась. При жизни матери он не был таким преданным сыном, каким ему следовало быть. После ее смерти он не мог покрыть себя позором, поставив под удар свое честное имя, ведь это расстроило бы мать.
Когда Том вернулся в Ричмонд, двор пребывал во мраке. Король умирал. Люди говорили об этом не таясь. А Том не мог не думать о Джоан и о данном ей обещании.
Решительно уняв беспокойные мысли, он поспешил в королевские покои, где ему сообщили, что его милость почивает. Вечером Том еще раз попробовал увидеться с государем, но его попросили прийти утром. Поднявшись в шесть, чтобы готовиться к семичасовой мессе, он пришел в личную молельню короля и застал там отца Ларка.
– Мы должны отслужить мессу в опочивальне короля, – сказал тот.
Том облачился и последовал за отцом Ларком по галерее.
В комнате было полно народа, стоял запах болезни и плотно сбившейся людской массы. Тайные советники, врачи, придворные и церковники собрались вокруг широкой постели. В ее головах сидел принц Уэльский и с тревогой держал отца за руку. Глаза короля были закрыты, лицо восковое, белое, как подушка, но спокойное.
Все расступились, давая дорогу Тому и отцу Ларку, а потом разом опустились на колени, когда священники приступили к соборованию умирающего. Затем осталось только наблюдать и ждать. Принц выглядел печальным и явно нервничал. Том пытался не думать о паре зовущих глаз и блестящих волосах, струящихся по плечам. Как же трудно, почти невозможно было изгнать Джоан из своих мыслей!
Вдруг король открыл глаза, сосредоточил взгляд на сыне и слабо взмахнул рукой.
– Идите, мой мальчик. От вас будет больше пользы в часовне, молитесь о моем избавлении от боли.
Принц живо поднялся и ушел. За окном церковный колокол отбил очередной час. Том преклонил колени и помолился о легкой смерти для своего господина.
Через некоторое время раздался дрожащий голос короля:
– Пошлите за моим сыном. Пусть вернется. Я чувствую, во мне что-то меняется.
Том протолкался сквозь ряды придворных и поспешил в покои принца, где и застал его за книгой, в которую он глядел невидящим взором. Гарри устало поднял глаза.
– Милорд принц, король, ваш отец, зовет вас, – тихо произнес Том. – Поспешите, ибо он in extremis[9].
– Почему меня не позвали раньше? – спросил Гарри. – Меня это касается больше других.
– Простите, сир, но его милости внезапно стало хуже. Давайте поторопимся!
Принц, казалось, не хотел приближаться к постели. Он морщил нос от спертого воздуха. Том знал, что Гарри неприятно все связанное с болезнью и смертью. Однако король тянул к нему свои костлявые руки и хрипел:
– Гарри, мой мальчик! Послушайте меня!
Принц встал на колени рядом с королем и взял его за руку:
– Отец…
– Я умираю, сын мой. Скоро вы станете королем. Мои советники поклялись, что передача власти пройдет гладко. – Хриплый голос умирающего слабел. – Прежде чем отправиться на встречу с Создателем, я повелеваю вам жениться на леди Екатерине.
– Я это сделаю, сир, – пообещал Гарри.
Но король уже ничего не слышал, его скрутил жестокий приступ кашля, который вызвал кровотечение из горла. Когда приступ закончился, король лежал, хватая ртом воздух. Джон Фишер, епископ Рочестерский, капеллан и духовник матери Генриха, леди Маргарет, поднял перед глазами умирающего украшенное камнями распятие. Король слабой рукой взял его и прижал к груди.
Настал момент Тому выйти вперед.
– В твои руки, о Господь, предаю я дух мой во имя Отца, Сына и Святого Духа.
Пока он говорил, король выронил распятие, и его голова откинулась набок.
Все встали на колени, отдавая последние почести отходящей душе. Епископ Фишер осенил крестным знамением тело усопшего.
– Даруй ему вечный покой, Господи, и пусть вечный свет сияет над ним! – провозгласил он.
Принц стоял на коленях с опущенной головой.
– Аминь, – произнес он, когда молитва была завершена, затем поднялся на ноги и окинул взглядом окружавшие его склоненные головы.
Никто не вставал с колен, но все обратились к нему.
– Король умер, – произнес граф Суррей. – Да здравствует король!
– Да здравствует король! – подхватил Том хором со всеми.
Много лет жадно стремясь оказаться в центре придворной жизни, Том даже не мечтал о том, что будет ехать по Лондонскому Сити в королевской процессии, но вот он здесь, чуть впереди короля, с другими церковнослужителями направляется в Лондонский Тауэр по улицам, вдоль которых собрались ликующие толпы. Разумеется, приветственные крики были адресованы не ему, а юному королю, который уже полюбился народу, хотя еще и недели не прошло после объявления его новым правителем.
Немного раньше в тот же день Том стоял на почтительном удалении, пока король Генрих VIII в наряде из серебряной парчи и темно-синего бархата, символизировавших королевский траур, отдавал последние почести своему покойному отцу, который лежал в Королевской часовне Ричмондского дворца, где будет оставаться до перенесения для упокоения в Вестминстерское аббатство. Тело еще не успело остыть, а новый монарх уже попросил Тома заняться приготовлениями к торжественному обряду погребения.
– Мой отец очень хвалил ваши организаторские способности, – сказал он. – Я уверен, что могу положиться на вас в этом важном деле.
Том с усердием взялся за то, что получалось у него лучше всего, – управление и планирование, хотя ему еще не доводилось делать это с таким размахом. Новая задача отвлекла его от опасных мыслей о Джоан Ларк, и он обнаружил, что обрел покой и удовлетворение, будучи настроен сделать все как можно лучше, ведь если он справится, на его долю наверняка выпадет что-нибудь получше. С кончиной Генриха VII он лишился должности олмонера, но Генрих VIII оставил его капелланом.
Судя по неистовым приветственным крикам, было совершенно ясно, что кончину покойного короля оплакивали немногие. Том понимал: на месте юного Генриха он чувствовал бы себя ошеломленным, столь оглушительно выражал свою радость народ. Прямолинейная Джоан говорила правду. Генрих VII, может, и принес Англии мир вкупе с хорошим управлением, но его ненавидели как скупердяя и вымогателя. Разница между ним и его наследником не могла быть более разительной.
Однако не будем забывать, рассуждал сам с собой Том, тем временем как показался Тауэр: покойный король создал Англии столь впечатляющую репутацию, что все христианские народы стремились войти в союз с ней. Казна была полна богатств, накопленных за долгие годы, а в этих сокровищах заключались сила и безопасность государства. Том считал, что люди всегда недооценивали величие Генриха VII. Они видели в нем человека мрачного, подозрительного – Бог свидетель, у него имелись на то причины, его трон находился под постоянной угрозой – и не доверяли ему. Они не признавали в короле мудрого основателя прочной династии и защитника мира. Только взгляните, как они радуются его уходу!
Новый король оценил настроение людей и, не теряя времени, дал ему понять, что намерен отойти от непопулярной политики отца. Сегодня он объявил всеобщую амнистию и приказал арестовать ненавистных Эмпсона и Дадли. Их головы упрочат его популярность в народе. Он хотел показать своим подданным, что не позволит министрам заниматься таким злостным вымогательством. Том легко мог представить, как чопорно подожмет король губы, выражая праведное негодование и решимость.
Тауэрский холм запрудила счастливая толпа, все махали руками и выкрикивали благословения новому монарху. Огромная процессия остановилась. Том наблюдал, как вперед вышел констебль Тауэра с подушкой, на которой лежали ключи от крепости, и, преклонив одно колено, преподнес их королю, а тот после этого проехал на коне сквозь огромную Львиную башню во внешний двор Тауэра, где йомены гвардии с трудом сдерживали натиск народа. То же самое повторилось при въезде Генриха в королевский дворец, где собрался двор и парадные апартаменты ломились от публики: все стремились поймать взгляд нового монарха или подать ему прошение. Отныне источником почестей и патронажа был он – он мог по своему хотению возвысить человека или повергнуть его в прах. Головокружительная перспектива для столь молодого человека, особенно такого, который долгое время был отдален от мира и досадовал на это. Том молился: пусть юный монарх пользуется своей властью мудро и не забывает, что хороший правитель дает возможность расти тем, кто может быть ему полезен, и вознаграждает тех, кто способен оказать ему необходимые услуги, как, например, он сам.
Раскланиваясь направо и налево, король двигался сквозь толпу, впереди него шагали йомены гвардии, его личные телохранители. Он взошел на помост, где под роскошным парадным балдахином, расшитым королевскими гербами Англии, стоял трон, и на мгновение замер. Усевшись, Генрих выпрямил спину, упер одну руку в бедро и, вздернув вверх голый подбородок, обратился к собравшимся:
– Милорды, добро пожаловать! Мы благодарим вас за теплые приветствия и желаем, чтобы вы и все люди знали: мы намерены управлять вами мудро и хорошо. Мы любим справедливость и добродетель, а также питаем большую привязанность к ученым мужам, которых всегда будем милостиво принимать при дворе. Знайте, мы не желаем золота, самоцветов и драгоценных металлов, нам нужны добродетель, слава и бессмертие!
Тома эти слова впечатлили. Придворные разразились громом оваций, а юный король зарделся от переполнявших его чувств. Он встал, величественно воздел руку, отвечая на приветствия, после чего удалился. Придворные разошлись. Том нашел свои покои – тесную комнатку в Соляной башне – и распаковал немудреный багаж, думая, что он тоже хорошо начал, так как заручился доверием своего нового повелителя и выполнил важную задачу.
Мечтания о Джоан не оставляли Тома. До сей поры ни одна женщина не завладевала его воображением столь властно, и теперь ему трудно было внимать голосу совести и противиться жажде обладать ею. Дошло до того, что Том стал раздумывать, когда и как ему найти возможность вновь увидеться с Джоан. Осмелится ли он поймать ее на слове и воспользоваться приглашением в Ярмут? И не ошибся ли, решив, что прочел в ее глазах призыв? Однако прямо сейчас негоже ему отсутствовать при дворе. Нужно укрепить свое положение здесь, сделаться незаменимым для короля.
В тот вечер устроили торжественный пир в главном зале Тауэра, и, хотя двор был в трауре, король появился на нем во всем великолепии. Несмотря на молодость, он понимал: дабы в нем видели великого правителя, необходимо выглядеть соответственно и всем своим видом демонстрировать величие. И он был величав. В отличие от отца, ему даже не приходилось предпринимать для этого особых усилий. Гарри от природы был воплощением всех внешних качеств, которыми должно обладать монарху. Больше шести футов ростом, статен, силен, истинный образец мужской красоты, он имел тонкую талию, широкие плечи, светлую кожу и огненно-рыжие волосы, которые отпускал до подбородка и носил прямыми по французской моде. У него было широкое лицо, пронзительные глаза и нос с горбинкой, как у римских императоров. Многие говорили, что Генрих – самый красивый принц, какого они видели. Наш новый Октавий, который, по милости Божьей, восстановит популярность монархии, думал Том, принесет Англии мир и процветание. Казалось, начинается золотой век.
Следующие несколько дней Гарри – именно так Том мысленно называл его по примеру покойного короля, который имел привычку обращаться к сыну по имени, – не давал ему передышки, не делая секрета из того, что энергия и блестящие успехи капеллана вызывают у него восхищение, как и его стремление потрафить желаниям своего нового повелителя. Том дал понять королю: если тот чего-то хочет, то нужно обратиться именно к нему, Тому. Он льстил Гарри, особенно в моменты, когда юный король демонстрировал, что хорошо разбирается в делах, проявлял умение управлять и государственный ум.
– Это Божье благословение – иметь правителя, который поступает мудро, любит справедливость, добрые дела и имеет такую приязнь к ученым людям, – превознося добродетели государя, сказал он как-то раз одному из лордов при выходе из зала Совета в галерею. – Неудивительно, что все королевство торжествует, обретя столь прекрасного короля.
– Аминь, – пробормотал граф Суррей.
Гарри услышал слова Тома и улыбнулся, принимая комплимент как должное. Однако герцог Бекингем и еще один или двое пэров глянули на Тома с презрительной злобой, будто он был грязью у них под ногами. Его это ничуть не задело. Ум превыше крови! Он понимал, что гораздо полезнее королю, чем герцог и его дружки, а потому мог позволить себе не обращать внимания на их враждебность.
– Полагаю, ваша милость, вы поступаете весьма разумно, когда говорите, что не примете никакого решения, не переспав с этим делом, – говорил тем временем Суррей.
Гарри засиял:
– Вы скоро узнаете, милорд, что стоит мне принять решение, и я считаю себя правым, как Богом избранный король.
– Естественно, ведь ваша милость превосходит мудростью всех простых смертных, – заметил Том.
– Клянусь святым Георгием, вы говорите правду! – отозвался Гарри, приобнимая Тома за плечи.
– Сегодня мои советники были в затруднении, – недовольно фыркнув, сказал король и жестом пригласил Тома сесть; они встретились в его кабинете, чтобы обсудить грядущие похороны, но Гарри, похоже, был больше расположен брюзжать. – Отец оставил мне с избытком полную казну.
Это верно. Мало кому из королей довелось начинать свое правление, имея такое внушительное состояние.
– У меня есть масса планов, как потратить это наследство! – Глаза короля засветились. – Я хочу сделать свой двор самым великолепным в христианском мире. И хочу покорить Францию, которая по праву моя. Отец противился этой идее, но я знаю, что могу привести свой народ к победе, и я не позволю, чтобы седобородые старцы из Совета разубеждали меня.
Сердце Тома упало. Меньше всего Англии была нужна война, которая истощит ее ресурсы.
– Ваша милость, – мягко начал он, – ваш отец оставил это королевство сильным, богатым и мирным после десятков лет междоусобных распрей. Зачем тратить деньги на новую войну?
Гарри вперил в него стальной взгляд:
– Вы такой же, как они, Томас. Но когда меня коронуют в Реймсе, я припомню всем вам, как вы пытались отговорить меня. Я больше не потерплю возражений.
Том знал, когда стоит промолчать. Он склонил голову и перешел к обсуждению списка приглашенных на похороны.
Том радовался, что король наконец женился на принцессе Екатерине. Их обвенчали в Гринвиче, церемония была скромная. Приготовления к ней вел сам Том. Через две недели, в Иванов день, юная пара отправилась на коронацию. Тома не пригасили – он этого и не ждал, однако в тот день стоял в Вестминстер-холле и вместе со всеми пал ниц при вступлении в зал короля, который казался сказочным видением в темно-красной мантии, отороченной горностаем. Потом началась толкотня, люди поднимались с колен, чтобы идти с процессией в Вестминстерское аббатство. В момент, когда мимо него проходил Гарри, Том с энтузиазмом сказал Джону Фишеру, епископу Рочестерскому:
– Этот день освящает молодого человека, который является непреходящей славой нашего времени!
– Да, – улыбнулся сухопарый епископ. – Этот день знаменует окончание нашего рабства, он исток нашей свободы и начало радости. Посмотрите, как освобожденный люд с ясными лицами бежит навстречу королю!
Король услышал их, остановился и пожал им обоим руки:
– Благодарю вас.
Тут появилась новая королева, златовласая и прекрасная, в темно-красной мантии. Она улыбалась Гарри, ее глаза, полные любви, сияли, отчего у Тома защемило сердце. Ах, если бы он мог вести параллельную жизнь, в которой они с Джоан были бы вместе! Том с завистью смотрел, как король взял Екатерину за руку и они, предшествуемые знатью в отороченных мехом алых мантиях, вместе направились в Вестминстерское аббатство. Снаружи доносился могучий рев толпы.
Гарри жаждал снискать славу. Том понимал: своими ослепительными выходами на тщательно продуманных церемониях и пышными зрелищами король хочет произвести впечатление на подданных, а постоянной темой его разговоров были планы строительства прекрасных дворцов, где будет явлено миру его королевское великолепие. По желанию Гарри было во всеуслышание провозглашено, что он готов привечать при своем дворе архитекторов, художников, музыкантов, ученых. После этого талантливые люди стекались к нему отовсюду, умножая его престиж.
– Пусть меня называют «ваше величество», как монархов на континенте, – как-то раз сказал Гарри вошедшему в его кабинет Тому, поднимая взгляд от старинного трактата о рыцарстве.
Ну, это вряд ли, решил про себя Том, подозревая, что большинство людей и дальше будут использовать традиционные обращения «ваша милость» или «ваше высочество».
Во многом Гарри был еще незрел и наивен, но образованностью поражал. Он всем сердцем принял учение гуманистов о верховной власти и любил порассуждать на эту тему.
– Совершенный правитель, – заявил он Тому во время прогулки верхом по парку, – должен быть великолепным и щедрым, дарующим добро всем. Он должен устраивать банкеты, праздники, игры и публичные зрелища. И я буду таким, можете на меня положиться! Я постараюсь затмить своих соперников, короля Франции и императора. Люди ждут от меня чудес.
– Я не сомневаюсь, что вы удовлетворите их ожидания, ваша милость. – Том улыбнулся.
– Терпеть не могу сидеть на этих советах, – продолжил Гарри. – Я предпочитаю отдавать часть работы своим министрам, пусть они продумывают детали моей политики, а я буду очень строго их контролировать и держаться своего мнения. И я намерен играть заметную роль в христианском мире. Хочу отвоевать земли своих предков, утраченные во Франции. Они мои по праву! – Он нахмурился и покачал головой. – Советники считают, что я лишь ищу славы. Говорят, у короля Франции больше ресурсов и людей, чем у меня. Но разве это удерживало Генриха Пятого или Черного Принца? Клянусь святым Георгием, им не приходилось спорить со старыми бабами вроде Суррея, которые обливают презрением подвиги этих славных героев! Король Фердинанд – мой союзник, но они считают, что он использует меня, принуждая к участию в своих войнах! Я знаю, что говорят люди: Испания через королеву и ее отца исподтишка рулит Англией. Но я не позволю делать из меня дурака, я сам могу все решать!
Король пришпорил коня.
– У нас с Фердинандом общие интересы в том, что касается завоевания Франции! Франция – его давний враг, и мой тоже. Одержав победу над ней, мы оба укрепимся. Но когда я говорю это своим советникам, они меня не слушают. Томас, я знаю свой народ. Люди жаждут побед, как при Азенкуре. А милорды убеждают меня проявлять терпение. Говорят, мол, не стоит рисковать собой, пока у меня нет наследника.
– Это мудрый совет, сир, – осторожно вставил Том, когда Гарри замолчал, чтобы сделать вдох перед новой тирадой. – Если вы погибнете на поле брани, королевство может вновь погрузиться в пучину гражданской войны, ведь найдется немало желающих заявить права на престол. Я дружески советую вам: подождите, пока у вас появится сын, и тогда уже начинайте свое предприятие против Франции.
Король фыркнул и пробормотал:
– Экая досада! Скорее бы королева родила мне наследника!
Том улыбнулся:
– Сир, я буду молиться, чтобы ваши надежды поскорее исполнились.
В душе он тревожился. Гарри был молод и упрям. Лорды верно говорили. Разумнее подождать, а не бросаться в бой очертя голову, хотя бы для того, чтобы проверить, можно ли доверять этому лису Фердинанду.
Том сидел в просторной комнате, отделанной панелями с резным декором в виде складчатой ткани, которую использовал как кабинет, за массивным дубовым столом у окна с ажурной решеткой, и смотрел на кипу документов, ждавших, когда он уделит им внимание. Гарри, спешивший отправиться на охоту, попросил просмотреть их и представить на его рассмотрение все важные вопросы. Документы поступали в Совет от секретаря. Перебирая бумаги, Том увидел, что, помимо обращения к архиепископу Кентерберийскому с повелением, чтобы тот приказал молиться о благополучии королевы, ближе всего повседневных дел касалось известие о том, что она ждет ребенка. «Быстро сработано», – подумал Том, улыбаясь самому себе, и ощутил знакомый спазм томления по Джоан. Однако улыбка тут же угасла, как только на глаза ему попался лист с пометкой «копия».
Том затаил дыхание. Об этом королю нужно сообщить немедленно.
Услышав о возвращении Гарри, Том сразу поспешил к нему в кабинет, где и застал своего господина за чтением составленного им краткого отчета о делах Совета, и без всяких предисловий начал:
– Ваша милость, мне стало известно, что некоторые советники от вашего имени написали королю Людовику письмо с предложением мира и дружбы. Я полагаю, вам следует знать об этом.
Том протянул королю копию письма.
В процессе чтения по всему лицу Гарри от шеи вверх расползалась краснота.
– Как смеют они присваивать себе мои прерогативы! – прошипел он. – Созовите их!
Король распалял себя до исступления.
– Найдите французского посла! – приказал Тому король, быстро шагая по галерее. – Пригласите его посмотреть турнир сегодня в полдень. Я намерен принять в нем участие и показать свою воинскую удаль.
– Разумно ли это, ваша милость? Вы не должны рисковать собой…
– Вы собираетесь и это мне запретить?! Нет, Томас, я все решил. И позаботьтесь о том, чтобы послу негде было сесть. Пусть почувствует нашу враждебность к его королю. А когда он ощутит на себе, каково это – оказаться в постыдной ситуации у всех на глазах, сделайте так, чтобы ему дали подушку.
– Ваша милость, это будет расценено как оскорбление.
– Чего я и добиваюсь, – мрачно изрек Гарри.
Том кривился, видя, как смущенно мечется французский посол, а придворные потешаются над ним. Он понимал: Гарри хочет добиться от людей обожания и дает им понять, что разделяет их чувства по отношению к заклятому врагу Англии. После поединков, на которых король покрыл себя славой и вышел из них целехоньким, не получив ни царапины, Том подошел к палатке Гарри и наблюдал оттуда, как тот, шествуя вдоль ристалища, переговаривался и шутил со зрителями, хлопал то одного, то другого по плечу или трепал за подбородок какую-нибудь молодку. Да, он знал, как вести себя с толпой, и народ любил его! Казалось, люди видят в нем не человека из этого мира, а существо, сошедшее с небес. Если молодой король не разочарует их, его правление будет успешным.
– Ваша милость, вы для людей скорее приятель, чем король, – сказал Том, когда Гарри приблизился к нему. – Вы понимаете, как важно быть доступным для подданных.
– Я хочу видеть их, и пусть они видят меня, – ответил король. – Пусть приходят в мои дворцы, смотрят на турниры и развлечения. Кроме того, я намерен каждый год объезжать страну и встречаться с теми, кто живет в отдаленных частях моего королевства.
Том замялся, понимая: то, что он собирался сказать, не будет принято благосклонно. Но он долго обдумывал это дело и сознавал его важность.
– Сир, так как королева ждет ребенка и сезон военных кампаний заканчивается в октябре, не лучше ли будет отложить французское предприятие по крайней мере до следующего года? Вам нужно время на подготовку, если вы хотите преуспеть. А к тому моменту у вас уже появится наследник.
– Хм… – Насупив брови, Гарри задумался, потом его лицо прояснилось. – На вас всегда можно положиться, Том, вы даете превосходные рекомендации. Мои советники тоже это знают, они очень высокого мнения о вас.
«Да, – подумал Том, – только новые люди, а не старая аристократия».
– Франции придется подождать, – вздохнул король. – Даст Бог, недолго.