Каждый день граф Шрусбери приходил к Тому посидеть вместе с ним на мягкой скамье под большим окном галереи, увешанной гобеленами с изображением – весьма уместно, думал Том, – грехопадения человека. Однажды после обеда, спустя неделю с момента прибытия Тома в Шеффилд-парк, он не мог скрыть своего уныния, и хозяин дома, положив руку ему на плечо, сказал:
– Сэр, я ежедневно получаю письма от короля с распоряжениями принимать вас как человека, которого он любит и высоко ценит, так что причин печалиться нет. И хотя против вашей милости выдвинуты обвинения – по моему мнению, несправедливые, – и король не может не подвергнуть вас суду, я так понимаю, делается это больше для удовлетворения известных персон, чем из недоверия к вам.
Том знал это. Вся эта ужасная история затеяна ночной вещуньей, главной из этих «известных персон».
– Увы! – выпалил Том. – Разве справедливо, что меня так бесчестно очерняют в глазах короля и не дают возможности оправдаться перед его величеством? О, как же меня огорчают подозрения короля! Неужели он думает, будто я мог обманывать его или замышлять дурное против его королевской персоны?
Том снова заплакал от мысли о том, как сильно он любил и до сих пор любит Гарри, как легко и хорошо им было вместе. Он думал, их дружба будет длиться вечно, не рассчитывал, что Гарри влюбится без памяти.
Том заглянул в проницательные глаза графа:
– Милорд, у меня все устроилось, я жил тихо и был всем доволен. Но мой враг не дремлет, а выискивает возможности и строит планы во сне и наяву, как бы меня уничтожить. Мой добрый лорд, вы проявите ко мне истинную дружбу и попросите короля, чтобы он позволил мне встретиться с моими хулителями в его присутствии? Тогда, не сомневаюсь, я смог бы снять с себя все их злостные обвинения и разрушить планы, так они никогда не смогут доказать, что я хотя бы раз в жизни совершил преступление против короля. Иначе, боюсь, эти люди намерены избавиться от меня прежде, чем я смогу предстать перед его величеством.
Шрусбери кивнул:
– Я напишу его милости от вашего имени, сообщу, как горько вы сожалеете о его неудовольствии и возмущении вами, и передам вашу просьбу.
Том в нетерпении ждал ответа. Хозяин дома пытался отвлечь его, устраивая разные забавы и приглашая поохотиться в парке, но Том всякий раз отказывался, предпочитая оставаться в своих молитвах. Однако ему удавалось получать удовольствие от изысканных яств, которые приносили в его покои, где к нему часто присоединялись джентльмены и капелланы графа.
Однажды вечером Тому подали на десерт печеные груши. Кавендиш, который прислуживал у стола, полил их соусом из красного вина, и Том с удовольствием съел угощение. Вдруг он почувствовал ужасный болезненный спазм в желудке. «Просто газы скопились, – заверил он себя, – скоро пройдет». Но боль начала распространяться к груди.
Кавендиш встревоженно наблюдал за ним, нагнулся над столом:
– Сэр, кажется, вашей милости нехорошо. Вы побледнели.
Том молился, чтобы боль отпустила его.
– Мне и правда нехорошо. – Тяжело дыша, он описал симптомы. – Это всего лишь газы, поэтому, прошу вас, уберите скатерть, и закончим здесь.
Его сотрапезники сочувственно повздыхали, пожелали ему скорейшего выздоровления и разошлись. Кавендиш отправился обедать.
Том остался сидеть за столом, чувствуя, что ему становится хуже. В таком виде и застал его вернувшийся Кавендиш.
– Сходите к аптекарю и спросите, есть ли у него какое-нибудь средство от газов, – велел Том.
Кавендиш быстро ушел и вернулся с каким-то завернутым в бумажку белым порошком, который смешал с вином. Том жадно выпил лекарство. Через несколько минут его вырвало.
– Видите, это были газы. Благодаря порошку мне стало легче, слава всемогущему Господу.
Том встал и подошел к своему молитвенному столику, как делал всегда после обеда. Преклонив колени, он ощутил бурление в кишках и едва успел добежать до кресла-клозета. Из него потоком полилась отвратительно пахнущая жижа. Когда извержение закончилось, Том почувствовал себя истощенным. Дотащившись до галереи, он опустился на сундук и начал перебирать четки, повторяя молитвы.
Через некоторое время появился Кавендиш.
– Какие новости? – спросил Том.
Кавендиш улыбнулся:
– Самые лучшие, какие вы только получали, если ваша милость сможет воспринять их хорошо.
– Господи, пусть так и будет! – взмолился Том. – Ну?
Кавендиш как будто занервничал.
– Милорд Шрусбери в своем письме к королю был так убедителен, что его милость отправил господина Кингстона и две дюжины йоменов гвардии, дабы препроводить вас к нему.
Том снова почувствовал, что из его кишок сейчас польется вода, на этот раз от страха. Едва ли это была добрая весть.
Кавендиш почувствовал его испуг.
– Разве вы, ваша милость, не желаете оправдаться перед королем? Господь и ваши друзья сумели добиться этого, и вы не примете такой исход с благодарностью? Король послал к вам доброго господина Кингстона с вашими старыми слугами. Они приехали лишь для того, чтобы обслуживать вас, так как у вас самого нет помощников. Его величество приказал господину Кингстону сопровождать вас на юг со всеми почестями, какие подобают вашему высокому статусу, и обеспечить вам столь легкую поездку, какой вы только могли бы желать. Сэр, я покорнейше прошу вас ободриться.
Том не совсем успокоился:
– Хорошо, но я предвижу в этом то, что вы не можете ни представить себе, ни знать. Предыдущий опыт научил меня.
Он встал и снова поспешил к креслу-клозету, там понос пробрал его с новой силой. На этот раз кровавый. Когда он вернулся в галерею, то чувствовал, будто кишки у него вывернулись наизнанку. Он сидел весь мокрый от пота. К нему присоединился Шрусбери.
– Как вы себя чувствуете, ваша милость?
– Надеюсь, скоро мне станет лучше. Милорд, я благодарен вам за оказанный прием и за то, что вы написали королю.
– Вы должны укрепиться сердцем и не бояться своих врагов, которые, поверьте, больше боятся вас, понимая, что король намерен сам разобрать ваше дело. И я не сомневаюсь, эта поездка для встречи с его высочеством даст вам преимущества и поможет одолеть врагов.
– И все же, сэр, – медленно проговорил Том, – господин Кингстон, помимо прочего, еще и констебль Тауэра.
– Ну и что с того? – спросил Шрусбери. – Уверяю вас, король назначил его лишь потому, что Кингстон – один из ваших друзей и достоин того, чтобы взять на себя ответственность за вашу безопасность в дороге. Король, без сомнения, втайне питает к вам особую милость.
Тому было все труднее поверить в это. Однако в противном случае разве стал бы Шрусбери выказывать такую любезность и доброту к нему?
– Что ж, – произнес Том, – да исполнится воля Господня. Отдаюсь на милость судьбе и готов принять то, что уготовано мне Богом. Сэр, скажите, где господин Кингстон?
– Я пошлю за ним. Он будет рад увидеться с вами.
Завидев идущего по галерее Кингстона, Том поднялся на нетвердые ноги, чтобы поздороваться с ним. Кингстон почтительно приблизился к нему, встал на колени и приветствовал его от имени короля. Том попросил его подняться, но тот не сделал этого.
– Господин Кингстон, прошу вас, встаньте, или мне придется преклонить колени рядом с вами.
Кингстон поднялся:
– Сэр, его величество король просил меня передать вам поклон от него.
– Я благодарю его величество, – приободрившись, ответил Том. – Надеюсь, он здоров и счастлив.
– Да, без сомнения, и он велел мне прежде всего заверить вас, что благоволит к вам, как в былые времена, и желает вам хорошего настроения. И хотя он слышал, что вы совершили некие гнусные преступления против него, но думает, что это неправда. Однако для свершения правосудия и во избежание любых подозрений в пристрастности он не может поступить иначе, кроме как предать вас суду, надеясь, что вы сможете снять с себя все выдвинутые против вас обвинения. Вы поедете к нему по собственному желанию, а я буду сопровождать вас и следить за тем, чтобы вы не испытывали никаких неудобств.
Том поблагодарил его, желая, чтобы в животе у него перестало бурлить. Кроме того, ему хотелось верить, что Кингстон говорит правду. Вот он, обвиненный в измене, находится под арестом и ждет суда. Враги жаждут его крови. Церковные привилегии его не спасут. Месяцами король слал ему утешительные слова. Разве Гарри когда-нибудь перечил ночной вещунье? Никогда. Теперь за ним приехал констебль Тауэра. Собственная участь ясно вырисовывалась перед Томом, как разверзшаяся пропасть. Это было все равно что стоять перед вратами ада.
Они, верно, принимают его за дурака.
Том выдавил из себя улыбку:
– Господин Кингстон, если бы я был таким же здоровым и сильным, как до недавнего времени, то непременно поехал бы с вами уже завтра. Но у меня диарея, отчего я очень слаб. – Он помолчал. – Спасибо за ваши утешительные слова, хотя я опасаюсь, что они имеют целью ввести меня в самообман. Я знаю, что меня ждет. Тем не менее я благодарю вас за доброжелательность и за те труды, которые вы предпринимаете ради меня. Я постараюсь приготовиться к отъезду с вами завтра.
Его сердце сжалось, когда он понял, что Кингстон даже не попытался ему возразить.
Вечером, когда настало время ложиться спать, Тому стало совсем плохо. Ему приходилось то и дело бегать на горшок. К утру он совершил пятьдесят пробежек и так ослабел, что едва мог пошевелить пальцем. Из него вытекало нечто черное.
– Если я не получу какое-нибудь лекарство в ближайшее время, то, боюсь, умру, – сказал он Кавендишу.
Тот помчался за врачом Шрусбери, доктором Николасом, привел его. Врач посмотрел на испражнения Тома и пощупал его живот.
– Сегодня вы никуда не поедете, – заявил он. – А если сделаете это, то не проживете и пяти дней.
– Но я должен ехать с господином Кингстоном, – возразил Том.
– Нет, милорд, вы должны задержаться здесь по крайней мере до завтра.
Том лежал, все тело болело, будто разбитое на куски. У него в жизни не было такого поноса. В голову лезли ужасные мысли. Неужели его отравили? Может ли яд вызывать такие симптомы? Или он что-то съел? Те груши?
Едва ли. Другие тоже их ели, и с ними ничего не случилось. Так в чем же причина его болезни?
Кое-кому было бы очень удобно, если бы он умер до того, как сможет опровергнуть выдвинутые против него обвинения в присутствии короля, до того, как в Гарри воскреснет любовь к нему, и до того, как вскроется, что все эти наветы лживы, а цель их – избавиться от него. Да, его смерть пришлась бы весьма кстати. Но яд? Как это сделали? Подкупили повара графа или кухонных работников? Или кого-то из его слуг склонили к совершению убийства? В это Том не хотел верить.
Он настроился попасть в Лондон как можно скорее, пока на него не обрушились новые несчастья. На следующий день, не испытав за ночь новых атак болезни, он вытащил себя из постели и приготовился ехать с Кингстоном и стражей.
Когда Тома увидел Кавендиш и другие его слуги, они ужаснулись.
– Милорд, вы не в том состоянии, чтобы отправляться в путь! – заявил Кавендиш. – Вы выглядите больным.
Том и чувствовал себя больным. Ему казалось, что он умирает. Судя по слезам, застывшим на глазах у его слуг, они считали его находящимся на последнем издыхании. Однако Том брал их за руки и уверял, что в силах продолжать путь.
Не успели они отъехать далеко, как он понял, что это совсем не так. Спазматическая боль в животе не отпускала, несколько раз он был вынужден, к своему стыду и унижению, слезать с мула и бежать за живую изгородь, чтобы облегчиться. В тот вечер, когда он устроился на ночлег в Хардвик-холле, тоже принадлежавшем Шрусбери, то, лежа в постели, никак не мог найти удобной позы, так ему было больно.
На следующий день они переехали в Ноттингем, где Том был вынужден признать тот факт, что ему не становится лучше. На самом деле он чувствовал себя хуже, не мог есть из страха, что это вызовет новый приступ диареи. По дороге в Лестер следующим утром Том так ослаб, что едва мог держаться на муле, и упал бы с него много раз, если бы не крепкая рука Кавендиша, скакавшего рядом с ним.
Вечером того дня, когда они прибыли в Лестерское аббатство, Тома встречали у ворот настоятель и вся братия, их лица освещал свет множества факелов.
Том едва слышал почтительные слова приветствия.
– Отец-аббат, – дрожащим голосом произнес он, думая, что в любой момент может отойти, – я прибыл сюда, чтобы оставить свои кости среди вас.
Тома прямо на муле проводили в дом, довезли до лестницы, которая вела в приготовленные для него покои, помогли спешиться, а потом Кингстон, поддерживая под руку, отвел его наверх. Как только Том оказался в своей комнате, он упал на постель, чувствуя себя так плохо, как никогда в жизни. Он погрузился в глубокий сон, а когда проснулся, ему пришлось принести ночной горшок, потому что от слабости он не мог подняться.
Том заснул, и ему снилось, что он умирает. Появился ангел и сказал, что он будет мертв к восьми часам. Его наполнил лучезарный свет. Он подумал, что это и есть слава Божья. Если такова смерть, как ей не радоваться!
Но он очнулся от сна и почти испытал разочарование. Было еще темно. На буфете горели свечи в оловянных плошках-подсвечниках, шторы задернуты. Том почувствовал чье-то присутствие рядом с постелью и, неспособный полностью пробудиться, слабым голосом спросил:
– Кто здесь? – думая, что к нему подкрался убийца.
– Сэр, это я, – отозвался Кавендиш.
– Как вы? – прохрипел Том.
– Все было бы хорошо, если бы я видел вашу милость в лучшем состоянии.
– Который час?
– Уже больше восьми часов.
– Больше восьми часов? – эхом повторил Том. – Не может быть, нет, нет, ведь к восьми часам вы должны были потерять своего господина. Время близится к моменту, когда я должен покинуть этот мир.
Он услышал голос доктора Палмса, своего духовника, который что-то тихо говорил Кавендишу.
– Вы исповедуетесь? – спросил Кавендиш.
Том вдруг испугался. Испугался смерти и того, что за ней. Как рассудит его Господь? Ждет его Небо или вечный ад?
Он резко бросил Кавендишу, даже отчасти как будто с прежней энергией:
– Почему вы меня об этом спрашиваете? Хотите знать тайны моей души?
– Сэр, господин Кавендиш всего лишь исполнил мою просьбу, – урезонил его Палмс.
Мигом исполнившись раскаяния, Том махнул рукой Кавендишу:
– Простите меня, дружище.
– Тут нечего прощать, – мягко ответил тот и всхлипнул.
Во второй половине дня Тома навестил сэр Уильям Кингстон.
– Как чувствует себя ваша милость?
– Бывало и получше, – ответил Том.
Он полулежал, откинувшись на подушки, умытый и переодетый в чистую ночную рубашку из голландского полотна. С утра его не мучил понос, и он думал, что ему немного полегчало. Тому представлялось, что его болезнь может быть недугом не только тела, но и ума тоже, а вернуть ему здоровье способно лишь присутствие рядом любимого Гарри или доброе письмо от него. Без любви Гарри и жить не стоило.
Том вздохнул и посмотрел на своего гостя.
– Боюсь, я должен потревожить вас одним делом, которое требует решения, – сказал Кингстон. – Милорд Нортумберленд обнаружил в Кавуде счетную книгу, в которой указано, что недавно у вас было полторы тысячи фунтов наличными, однако ни пенни из них не найдено. Естественно, он сообщил об этом королю, и король в письме поручил мне спросить вас, не знаете ли вы, где эти деньги, так как будет жаль, если их кто-то присвоил и этой суммы лишитесь вы оба. Я обязан просить вас от имени короля, чтобы вы честно ответили, и тогда я доложил бы об этом его величеству.
На несколько мгновений Том прикрыл глаза.
– Боже правый, как же это прискорбно! Король считает меня обманщиком, когда я не отказал ему ни в одном пенни! – Том говорил горячо, несмотря на слабость. – Господь да будет мне судьей, все, чем я владел, принадлежало королю, и я знал, что пользуюсь этим только при жизни. И я намерен после смерти оставить все его милости. А деньги, которые вы требуете от меня, они не мои, я взял их взаймы у нескольких друзей, чтобы заплатить за мои похороны и выдать небольшие вознаграждения моим слугам. Если его милости угодно забрать эти деньги, я соглашусь, но буду покорнейше просить его, чтобы он расплатился с моими займодавцами для облегчения моей совести.
Он назвал Кингстону имена.
– Король вас не подведет, – заверил его Кингстон. – Он поступит с вами правильно.
Кингстон ушел ужинать, а Том почувствовал себя оскорбленным тем, что его травили – да, вот самое подходящее слово – подобными расспросами, когда он так болен. Разве нельзя было подождать, пока, даст Бог, ему не станет лучше? Казалось, враги никогда не прекратят терзать его. Они велели Нортумберленду собирать любые, даже самые мелкие, обличительные свидетельства? Похоже на то. И все же графу явно не по душе то, чем он вынужден заниматься. Возможно ли, что ночная вещунья и теперь еще имеет какую-то власть над ним? Питает ли он по-прежнему некие чувства к ней, раз ради нее взялся за такое неблаговидное дело?
В тот вечер есть за ужином Том не мог. С приближением ночи он опять был ни жив ни мертв. За обедом он немного перекусил, и это вызвало возвращение поноса с убийственной силой. От нестерпимой боли в животе он лишился чувств и думал, что умирает. Ничто не приносило ему облегчения.
Всю ночь Кавендиш сидел рядом с ним, помогая ему с самыми интимными, часто весьма неприятными делами, поддерживал его в чистоте, избавляя от дурных запахов, но вся эта возня вокруг него была почти невыносима.
Часы пробили четыре утра. Кавендиш, видя, что Том не спит, спросил, как он себя чувствует.
Прошел час с того момента, как Том в последний раз воспользовался ночным горшком, и боль спала. Вдруг он ощутил голод.
– Вот что, – сказал Том, – если в доме есть мясо, прошу вас, принесите мне немного.
– Сэр, готового нет, но я позову повара, он приготовит для вас, и еще господина Палмса, чтобы вы могли поговорить с ним.
Том беседовал со священником, когда вернулся Кавендиш с миской куриного бульона. Том отхлебнул две ложки и больше не стал.
– Знаю, я сам просил мяса, – сказал он, – но только сейчас сообразил, что сегодня ведь канун Дня святого Андрея, постный день.
– Сэр, вам нарушение поста простительно по болезни, – заверил его доктор Палмс.
– Да, но я больше есть не буду, – отозвался Том; аппетит у него внезапно пропал. – Я исповедуюсь.
Доктор Палмс надел столу[35] и встал на колени у постели:
– Я слушаю вас, сын мой.
– Благословите меня, отец, ибо я согрешил, – пробормотал Том. – Я повинен в грехах гордыни, зависти, обжорства… Боюсь, я повинен во всех семи смертных грехах.
– Неужели и в лености?
Том слабо улыбнулся:
– Вероятно, в этом одном – нет. Но в любострастии – да. Последние двадцать лет я провел, вожделея… нет, любя одну женщину. Если бы я не принял обеты священника, то женился бы на ней. Но я жил с ней во грехе, хотя даже сейчас, перед лицом Божьего суда, не могу по-настоящему считать это грехом и никогда не раскаюсь в нем, потому как боюсь, что совершил бы его вновь, если бы мне было дано заново прожить мою жизнь.
Милое лицо Джоан неизгладимо врезалось в его память.
Доктор Палмс немного помолчал.
– Если вы не считаете это грехом, тогда зачем исповедались в нем?
– Потому что мир признает это грехом. Я нарушил обеты.
– И вы полагаете, Господь считает это грехом?
– Если бы было так, зачем Он вложил в нас эту любовь и эти природные инстинкты? Это не ощущается как грех. И если Бог хотел наказать нас, то сделал это при нашей жизни. Моя иногда казалась мне Божьей карой.
Доктор Палмс положил ладонь на руку Тома:
– Покайтесь в своем грехе, сын мой. Я отпущу его вам. Господь отпустит.
Том проснулся, когда часы пробили семь. Вошел Кингстон, пожелал ему доброго утра.
– Как чувствует себя сегодня ваша милость? – тихо спросил он.
Том едва мог найти слова.
– Сэр, я ожидаю, когда свершится воля Господня, чтобы передать свою душу в Его руки.
– Нет-нет, сэр, не теперь! – отозвался Кингстон с фальшивой сердечностью, как обычно разговаривают с больными. – Милостью Божьей вы поправитесь и еще поживете. Не падайте духом!
– Господин Кингстон, болезнь моя такова, что мне не выжить, – возразил Том. – У меня диарея и продолжительная лихорадка. Насколько я могу судить, при таком заболевании, если улучшение не наступает в течение восьми дней, исходом становится смерть. И так как сегодня уже восьмой день, а никаких изменений не видно, значит и избавления нет, хотя я могу протянуть еще день или два.
– Нет, сэр, вы в таком взвинченном состоянии, что ожидаете самого худшего и от этого чувствуете себя хуже, чем могли бы, вам не нужно переживать.
– Да-да, господин Кингстон, – устало и с горечью в голосе произнес Том, – я прекрасно вижу, хотя вы, вероятно, нет, как обставлено дело против меня. Это одна из причин моей болезни. Но если бы я служил Господу так же усердно, как королю, Он не оставил бы меня в сединах голым и беззащитным перед моими врагами. Тем не менее вот награда, которую я получаю за труды и заботы, принятые мной на себя ради него, и мой грех состоял в том, что я делал все лишь для удовлетворения его желаний, пренебрегая своим религиозным долгом. – Том замолчал.
Эта речь отняла у него много сил. Глядя на потрясенное лицо Кингстона, Том понимал, что наговорил лишнего. Ему не следовало критиковать Гарри. Нужно пребывать в мире со всеми людьми, когда близится твой конец.
Глубоко вдохнув, Том сказал:
– Господин Кингстон, прошу вас от всего сердца: отрекомендуйте меня покорнейше его величеству и попросите его ради меня милостиво вспомнить все, что было между нами, с самого начала до сего дня, особенно его распрю с королевой Екатериной. Тогда совесть подскажет ему, действовал я против него или нет. Он отважен по-королевски, и у него королевское сердце. Я знаю, он скорее потеряет половину своих владений, чем допустит, чтобы в этом деле не исполнились его воля и его желание. Уверяю вас, я часто по часу и даже по два простаивал на коленях перед ним в его личных покоях, пытаясь отговорить его от этой затеи, но так и не смог. Поэтому, господин Кингстон, если вам когда-нибудь выпадет честь сделаться членом Тайного совета, предупреждаю вас: хорошенько подумайте, прежде чем вкладывать что-либо в его голову, потому что вытащить это оттуда вам уже не удастся.
Он продолжал говорить, ловя себя на том, что теряет нить разговора, перескакивает с ересей на нерадивых королей и разрушение общего благосостояния, сам не вполне понимая, к чему он ведет свою речь, пока не заметил, что Кингстон глядит на него в тревоге. И почувствовал, что погружается туда, откуда нет возврата.
Здесь кончались гордость и высокомерие. Счастливая судьба вознесла его к почестям, высокому статусу, власти и славе, он был главнейшим человеком в Англии и больше ценил свое положение в миру, чем духовное призвание, когда ему полагалось быть воплощенным смирением, кротостью и милосердием. Однако в последние трудные месяцы он искренне старался все исправить и стать тем, кем он должен был быть всегда.
И вот она. Смерть. Жизнь его угасала. Судьба – и его враги – обманутся, какую бы участь они ему ни готовили. Единственный суд, на который его вызовут, – это суд Божий. Камера в Тауэре не для него, и топор палача не опустится на его шею.
– Господин Кингстон, прощайте, – прошептал Том. – Больше я не могу говорить, но желаю, чтобы все дела короля завершились успешно. Мое время истекает. Я не могу задерживаться с вами. Прошу вас, не забудьте, что я сказал.
Его голос затих. Он в последний раз закрыл глаза, с радостью предавая свою душу Господу, вызвал в памяти любимые лица Джоан, Томаса и своих младших детей, подумал, поймут ли они когда-нибудь, как сильно он их любил. А потом к нему пришел Гарри – более молодой, еще не обозленный своим Великим делом, не трепещущий перед ночной вещуньей, его любимый Гарри – и обнял своего доброго друга за плечи.
Он услышал, как доктор Палмс говорит о Страстях Христовых, а Кавендиш отправляет аббата помазать его елеем, пока он совершает переход. Он чувствовал, что ускользает… а потом все стихло.
Часы пробили восемь.