В Великий пост Совет наконец приказал Тому отправляться на север, в его Йоркскую епархию. Сообщить ему об этом приехал Кромвель, как и прежде убежденный, что враги сговорились заслать Тома подальше во избежание его возвращения. Том согласился. Но, разумеется, приказ был сформулирован в таких выражениях, чтобы не дать Тому повода для возражений: он должен отправиться туда, где сможет принести много пользы, и прочее в том же духе. Гарри не мог воспринять это предложение иначе как обоснованное, и убедить его было легко. Норфолк передал Кромвелю, что король желает скорейшего отъезда Тома, дабы тот принялся за исполнение своих обязанностей в ближайшее время. А Том думал, что Норфолк относится к нему с симпатией!
Он осмелился на легкий протест:
– Ну что ж, Томас, раз нет другого выхода, я намерен сперва посетить свою епархию Винчестера. Прошу вас, сообщите об этом милорду Норфолку.
Однако советники были категорически против. Том знал, что они не позволят ему обосноваться так близко к королю. Они уговорили Гарри назначить Тому пенсию в размере четырех тысяч марок, ничтожной части доходов с Винчестера, а остальное распределить среди знати и убедили короля поступить так же с доходами Сент-Олбанса и колледжей Тома в Оксфорде и Ипсвиче, которые король тоже прибрал к рукам. Кромвелю поручили получать деньги и распределять их. И как он сказал Тому без тщеславия, его стараниями все было сделано так справедливо, что его стали ценить еще больше. Было ясно: Кромвель начинает все больше входить в фавор у короля.
– Таким образом я надеюсь принести пользу и вам, милорд, – заключил он.
Но времени не было. При следующем посещении Кромвель привез дурные вести.
– Вчера вечером ко мне зашел милорд Норфолк, – с мрачным лицом сказал он, – пожаловался, что вы не готовитесь к отъезду, и велел передать вам: если в ближайшее время вы не отправитесь на север – простите, милорд, – он разорвет вас зубами на части. Он настоятельно советует вам как можно быстрее собраться в путь, или вас отправят в Йоркшир под конвоем.
Злоба Норфолка поразила Тома. Оставалось предполагать, что он примирился с ночной вещуньей. Однако Том уступил. В Йорке, как архиепископ, он получит власть и престиж, в его распоряжении будут дворцы и просторные дома. Груз государственных дел не будет тяготить его. Он станет вести простую, более спокойную жизнь, и, сказать по правде, ему даже хотелось приняться за свои духовные обязанности. Но главное, он вздохнет с облегчением, оказавшись вдали от суеты двора и ядовитой злобы своих врагов. Как только он скроется с глаз, о нем забудут.
– Ну, Томас, мне пора, – сказал Том. – Я прошу вас, пойдите к королю и скажите ему, что я с радостью отправился бы в свой приход в Йорке, но у меня нет денег, и я прошу, чтобы его милость помог мне покрыть расходы на дорогу. А милорду Норфолку и другим членам Совета передайте, что я уехал бы, если бы мог себе это позволить.
– Сэр, я постараюсь, – ответил Кромвель и потянулся за шапкой.
Король, не теряя времени, прислал деньги. Пожелав Тому бодрости духа, он отписал ему тысячу марок и прислал через Кромвеля записку с обещанием дать еще тысячу.
Скорбно размышляя о том, увидит ли он когда-нибудь Гарри, Том приказал слугам собираться в дорогу. Он отправил одного из них в Лондон за ливреями для тех, кто будет его сопровождать, а остальных распустил, от души поблагодарив за верность ему после его свержения. Так как Тому предстояло проделать путь длиной более чем в двести миль, он решил ехать в конных носилках, потому что теперь уже не мог преодолевать такие расстояния верхом. Он принял обратно на службу глубоко раскаивающегося доктора Агостини, опасаясь, что его услуги могут ему понадобиться, и простил предательство, зная, что больше никогда не сможет доверять этому человеку, а будет следить за ним.
Том как раз составлял список распоряжений, которые собирался отправить управляющему замком Кавуд, который станет его резиденцией в Йоркшире, когда ему принесли письмо от Джоан. Наконец-то! Он схватил его и сломал печать, взмахом руки прогнал доставившего послание ашера.
Джоан вышла замуж. Вторым ее мужем стал младший брат сэра Уильяма Паулета, Джордж, член королевского Тайного совета. Она покидает Темз-Диттон и вместе с детьми переезжает к нему в Крэндалл, в Гэмпшире, желает Тому всего доброго и благодарит за все, что он для нее сделал.
Ни слова о любви, ни даже признания того, чем они были друг для друга. Том сидел ошарашенный. Сколько еще огорчений сможет вынести его бедное, тяжело ухающее сердце? Потерять Джоан, его любимую Джоан, когда он глупо надеялся, что они могут заново разжечь костер своей страсти, во власянице или без нее, – это был жесточайший удар, еще более болезненный оттого, что заставил его осознать: она считает, что с ним покончено и он теперь не сможет заботиться о ней. Да и кто стал бы ее винить? Его отправляют на север, быть может навсегда. Вероятно, она решила, что там для них нет будущего.
Успокоившись и подавив готовые пролиться слезы, Том рассудил, что так лучше. Брак с членом семьи Паулет даст Джоан уверенность в завтрашнем дне, обеспечит комфортную жизнь и крышу над головой ее детям. Его детям. Сам он никогда бы не смог дать им это, так как не смел вызвать скандал, когда враги изготовились наброситься на него. Томасу, которому уже двадцать, придется взяться за свои обязанности в одном из бенефициев, которые все еще принадлежали ему. Самое время, потому как парень упускал свои возможности.
Том вздохнул. По крайней мере, теперь он поедет в Йорк, оборвав все нити, которые могли бы опять потянуть его сердце на юг. Он был свободен от всех связей. Такой свободы он не хотел. Лучше уж быть связанным.
В начале Страстной недели, перед Пасхой, Том со свитой в сто шестьдесят человек покинул Ричмонд и поехал на север через Хендон, Ройстон, Хантингдон и Питерборо, а в Вербное воскресенье прибыл в аббатство. Он невольно сравнивал свое путешествие с дорогой Христа в Иерусалим и не мог отделаться от страха, что в конце его ждет нечто ужасное, однако старался эти страхи подавлять, напоминая себе, что он собрался взяться за Божье дело, которым ему следовало заниматься уже много-много лет.
В то Вербное воскресенье Том с процессией монахов пришел на мессу, держа в руке веточку вербы. В Великий четверг он явился в монастырскую церковь Богородицы, где его ждали пятьдесят девять бедняков – по одному за каждый год жизни. Благоговейно, в подражание Христу, он омыл, вытер и поцеловал их ступни, а потом дал каждому по двенадцать пенсов, по три элла[33] холстины на рубашки, по паре новых башмаков, по караваю хлеба, по три копченых и три свежих селедки. В день Пасхи Том присутствовал на службе в церкви аббатства, потом прошел с процессией по городу в кардинальском одеянии, вернулся в церковь и с большим чувством отслужил мессу.
Из Питерборо Том поехал в дом сэра Уильяма Фицуильяма, где его тепло приняли. Это очень порадовало Тома, так как однажды он поддержал Фицуильяма в неприятной распре с лорд-мэром Лондона и взял к себе на службу сперва казначеем, а потом главным камергером, будучи впечатлен умом, серьезностью и красноречием этого человека. Фицуильям возвысился до членства в Совете. Приятно было видеть, с какой готовностью он демонстрирует свою благодарность.
Как-то после вечерни Том прогуливался в саду со своим старинным другом, как вдруг к ним подошел Кавендиш, недавно прибывший из Лондона с новыми ливреями.
– Какие новости? – спросил его Том. – Люди говорят обо мне?
Кавендиш медленно кивнул:
– Сэр, вам будет приятно услышать, что однажды я обедал в Сити и встретил там много старых знакомых, они спрашивали, как у вас дела, как вы пережили свои несчастья и утрату собственности? Я отвечал им, что вы в добром здравии, хвала Господу, и всё восприняли спокойно. Они сокрушались о вашей злой участи и говорили, что это не принесет добра королевству, так как поняли, что вы всегда радели о чести короля. Они удивлялись, что вы, обладая таким умом и предусмотрительностью, запросто признали себя виновным в прамунире, когда могли бы выиграть суд. Говорили, что от некоторых ученых советников короля узнали, как плохо с вами обошлись. На это я отвечал, что не сомневаюсь: вы действовали, исходя из каких-то высших соображений, которых мне не понять.
Том очень обрадовался:
– Это не король плохо обошелся со мной. Видите ли, его обвила змея, которая, если бы я воспротивился ее воле, шипела бы ему в ухо с такой силой, что я заслужил бы скорее его негодование, чем милость. Я имею в виду ночную вещунью. – Том не стал называть ее по имени; его собеседники поняли, кого он имеет в виду. – Поэтому я почел за лучшее сохранить его благоволение, пусть даже ценой потери своего имущества и званий, чем вернуть это себе, но потерять его любовь. Для меня это было бы все равно что стать живым мертвецом. Вот почему я признал себя виновным в прамунире. А с тех пор мне ясно, что короля мучают угрызения совести более тяжелые, чем кажется людям. Так как он один знает, был ли я виноват на самом деле.
Фицуильям хлопнул его по плечу:
– Вы поступили правильно, милорд, и мне искренне жаль, что дело закончилось так плохо для вас. Но будем надеяться, что со временем все исправится.
– Будем надеяться, – горячо поддержал его Том.
Он провел у сэра Уильяма еще несколько дней, наслаждаясь отборной едой, хорошим вином и поистине королевским приемом. Если бы все люди были так же добры, как его теперешний хозяин!
Затем Том поехал дальше на север через Стамфорд, Грантем и Ньюарк. Епископский дворец в Саутвелле, в восьми милях к востоку, принадлежал епархии Йорка, и Том планировал остановиться там, но оказалось, что здание сильно обветшало, и это, к своему стыду, понял Том, являлось свидетельством его длительного отсутствия в диоцезе. Ему пришлось занять соседний с дворцом дом пребендария и отправить бригаду рабочих ремонтировать дворец. В Саутвелле Том провел бо́льшую часть лета. У него снова был достойный двор, и он с радостью принимал многих местных лордов и джентльменов, упиваясь тем, что вновь может быть радушным хозяином, сидеть во главе стола и устраивать для своих гостей самые лучшие развлечения, какие только мог придумать, а они вознаграждали его тысячекратно своей непритворной любовью и уважением. Это так сильно отличалось от жизни при дворе в окружении своекорыстных льстецов! Северянам он нравился сам по себе, понял Том, и они без стеснения выражали свое мнение, что с ним обошлись очень плохо и несправедливо.
Том заботился, чтобы всем посетителям хватало еды и питья, и у его ворот щедро раздавали милостыню. Он проявлял сострадание к беднякам-арендаторам и обездоленным, посещал их лачуги с корзинами продуктов, раздавал монеты нищим, которые собирались у его дома. Наконец он ощутил настоящую радость оттого, что творит добро, и научился просто, без церемоний, общаться со своими подчиненными. Он выступал посредником, улаживая ссоры между членами своей паствы, и многих привел к согласию; иногда ему удавалось даже прекратить вражду, тянувшуюся долгие годы. Как же было приятно устанавливать мир и возрождать дружеские отношения! Не забывал Том ни о своих духовных обязанностях, ни о личном благочестии. Постепенно он завоевывал любовь и дружбу, а про себя не мог удержаться от улыбки, думая, как обозлятся его враги, узнав, каких успехов он добился в том месте, куда они его сослали. Такие новости им не понравятся!
Накануне Праздника Тела Христова Том отправился на покой рано, так как на следующий день планировал служить торжественную мессу в кафедральном соборе Саутвелла. Он стоял на коленях у постели в ночной рубашке и молился, когда в дверях появился Кавендиш.
– Сэр, господин Бреретон и господин Ризли, два джентльмена личных покоев короля, приехали от его высочества поговорить с вами. Они не могут ждать и желают встретиться с вами немедленно. Я оставил их в домике привратника.
– Хорошо, – сказал Том, поднимаясь на ноги, – пусть пройдут в столовую, пока я приготовлюсь к встрече.
Войдя, Том обрадовался, увидев, что оба посетителя вежливо кланяются ему. Он взял их за руки:
– Добрые господа, как поживает король, мой полноправный владыка?
– Хорошо. Здоров и весел, сэр, благодарение Господу, – ответил Бреретон, глядя на Кавендиша, который топтался у двери. – Сэр, мы желали бы поговорить с вами наедине.
Кавендиш скрылся, и Том отвел посетителей в нишу окна, где они поставили на каменное сиденье небольшой сундучок, обтянутый зеленым бархатом и отделанный полосками золоченого серебра. Открыв сундучок, приехавшие извлекли оттуда два листа пергамента, к которым было приложено множество печатей.
– Это, милорд, прошение к папе о том, чтобы его святейшество решил Великое дело в пользу короля, – объяснил Ризли. – Его подписали и скрепили печатями все английские лорды, духовные и мирские. Мы приехали к вам, чтобы вы тоже поставили свою подпись.
– С удовольствием это сделаю.
Том улыбнулся, радуясь, что ему выпал шанс опровергнуть лживые утверждения Анны, будто он работал против короля, хотя про себя он назвал их всех дураками, если они рассчитывают, что Климент прислушается к их просьбе. Мольбы Тома он ни разу не удостоил ответом.
Ему дали воск для печати, и он написал свое имя.
– Надеюсь, это поможет исполнению желания его милости, – сказал Том, необыкновенно обрадованный тем, что его попросили оказать эту услугу Гарри.
Пробили часы.
– Господа, уже за полночь. Вы не останетесь ночевать?
Гости покачали головами:
– Благодарим вас, но нет. Мы должны как можно скорее ехать к графу Шрусбери.
Том вызвал Кавендиша.
– Принесите этим господам холодного мяса и пару кубков вина, – распорядился он, игнорируя их протесты.
Они быстро перекусили, и Том дал каждому по четыре золотых соверена в награду за труды:
– Возьмите. Если бы я был более состоятельным, то вознаградил бы вас щедрее.
У него сложилось впечатление, что они ожидали большего.
Том наблюдал из окна, как посетители уезжали. Мысли о Великом деле все еще занимали его, однако, не получив ответа ни от папы, ни от императора, он давно уже заключил, что те считают его обратившимся в ничто. В любом случае надеялся он напрасно. Если смотреть на дело реалистично и учесть, что ему не удалось добиться развода и в то время, когда он был при власти, то какая может быть надежда на это теперь? В постель Том лег с мыслью, что ради Гарри ему нужно продолжать попытки.
Был один человек, который мог бы помочь, – Юстас Шапюи, новый императорский посол, мнение которого, как говорил Тому Кромвель, император очень ценил. В конце июня Том написал Шапюи – поинтересовался, как продвигается дело королевы.
Сэр, я призываю Вас к немедленным и решительным действиям, полагая, что, как только дело завершится, у меня появятся хорошие шансы вернуться к власти.
В июле Том узнал от Кромвеля, что император потребовал от папы, чтобы тот приказал Гарри расстаться с Анной, пока решение по его делу не будет принято, так как их отношения производят скандал. Том тоже написал папе – вставил и свое словцо, будучи уверен: если Анна уберется с дороги, Гарри станет поступать более рационально и не останется препятствий к его, Тома, восстановлению в прежних должностях. Но папа, как обычно, колебался, и ничего не изменилось.
Том сильно сокрушался, узнав, что Гарри приказал закрыть созданный им в Ипсвиче колледж. Он написал протест, но все осталось на своих местах. Услышав о том, что прекрасные здания сносят, он заплакал.
Утешался Том молитвами и любовью северян. До его приезда сюда его здесь ненавидели, и по заслугам, ведь он ни разу не появился в своей епархии и не заботился о духовных нуждах паствы. Но теперь он восполняет упущенное. Удивительно было видеть, как менялось отношение людей к нему, как настроенные враждебно превращались в лучших друзей. Том делал все возможное, чтобы завоевать сердца. В дни праздников он теперь ездил верхом за пять-шесть миль от своего дома – служить мессы в разных приходских церквях или помогать кому-нибудь из священников с проповедью. Ему нравилось сидеть среди людей, выслушивать их проблемы, давать советы. Он занялся восстановлением местных церквей, многие из которых разрушались. Куда бы Том ни поехал, он всегда брал с собой обед и делился с теми, кого посещал. Иногда просто раздавал свою еду. Интересовался у людей, нет ли между ними какого-нибудь спора или распри, и, если таковые обнаруживались, вызывал обе стороны в церковь и заставлял примириться.
В Саутвелле Том прожил до наступления сезона охоты, а затем организовал переезд своего двора на север, в Скроби, еще одну резиденцию архиепископов Йоркских. Столько местных жителей собралось провожать его, сетуя на отъезд пастыря, что он был тронут почти до слез. За день до отъезда к нему съехались многие рыцари и джентльмены, желавшие сопровождать его в пути. Том забеспокоился, как отнесется король к таким почестям, оказываемым ему, и испугался, как бы враги не воспользовались этим предлогом, чтобы настроить против него государя. Однако он не хотел оскорблять этих благонамеренных джентльменов. Ему нужно было придумать, как их отговорить.
Вечером Том тайно вызвал к себе Кавендиша и приказал к рассвету оседлать его мула и шесть лошадей. Ранним утром, сразу после мессы, он уехал в Уэлбекское аббатство, расположенное в шестнадцати милях от Саутвелла, взяв с собой только Кавендиша и еще нескольких джентльменов. Его доброжелатели все еще спали в своих постелях в Саутвелле, не подозревая о его отъезде.
Как и предполагал Том, проснувшись и поняв, что его нет, они поскакали за ним. А когда добрались до аббатства, Том был уже в постели, оставив распоряжение, чтобы их хорошо накормили. Когда Том присоединился к ним за столом, то пошутил по поводу своей эскапады, чем вызвал много смеха, и все уладилось.
По прибытии в Скроби Том сильно расчувствовался, обнаружив, что его встречает радостная, ликующая толпа. Он скромно слез с мула, опустился на колени посреди дороги и поблагодарил людей, а во время пребывания в Скроби продолжил вершить дела милосердия.
В Михайлов день Том снова тронулся в путь. Его ждал последний отрезок, который завершится в замке Кавуд, его епископской резиденции, расположенной в семи милях от Йорка. По дороге он остановился в аббатстве Святого Освальда, где простоял в церкви с восьми утра до полудня, совершая конфирмацию[34] детей. Урвав немного времени для быстрого обеда, он вернулся и продолжил то же занятие до четырех часов вечера, когда, чрезвычайно утомленный, был вынужден сесть в кресло. Однако быстро оправился и присутствовал на вечерне, после чего, довольный и радостный, пошел ужинать с братией в трапезную.
На следующее утро Том приготовился ехать в Кавуд, но вдруг явилась толпа родителей с детьми, и ему пришлось провести конфирмацию почти сотни малышей, прежде чем он смог покинуть аббатство Святого Освальда. Слава о его деяниях летела впереди него, и у каменного креста, стоявшего на лугу около Феррибриджа, Тома ждало множество людей. Он спешился и, поднимая руку в благословении, совершил конфирмацию еще двухсот детей. Потом он снова сел на мула и поскакал в Кавуд, где тоже собрался народ. Тома очень тронули любовь и почет, какими он пользовался здесь у богачей и бедняков. Перед гейтхаусом замка он встал на колени в пыли и возблагодарил Господа за благополучное завершение пути.
Управляющий провел его по замку, и Том с удовольствием отметил, что в доме чисто, тепло и уютно, однако зданию явно требовался ремонт, так как за пятнадцать лет своего архиепископства он ни разу здесь не был.
– Я тут все обновлю, – пообещал он, глядя на ведро, подставленное в часовне в том месте, где протекала крыша.
От желающих помочь ему в этом не было отбоя. Свои услуги поспешили предложить по крайней мере триста мастеров и работников, которым Том с благодарностью платил ежедневный заработок. Вскоре он уже мог в приличных условиях, с почетом и щедрым радушием принимать всех, кто заходил к нему.
Йоркское духовенство часто посещало его как своего духовного отца и покровителя. Церковники все до одного радовались его приезду.
– Очень приятно видеть вас здесь, милорд, – от лица всех гостей заявил декан, когда Том принимал их за прекрасным обедом, а октябрьский ветер дребезжал ромбовидными стеклами окон столовой. – Это большое утешение – лицезреть нашего архиепископа, который так долго не посещал нас, а теперь отправляет службы, творит благие дела, улаживает разногласия. Мы были как безутешные сироты, лишенные отца, и ждали, когда же увидим вас в вашей церкви.
Это был мягкий и благонамеренный упрек. Том склонил голову:
– Потому я и приехал в эти края с намерением побыть среди вас не временно, а провести с вами свою жизнь, как истинный отец и отзывчивый брат.
Он начинал свыкаться с мыслью, что вернуться на юг ему, вероятно, не суждено.
Они немного поговорили о том, как устроено управление архидиоцезом, обсудили, чем могут помочь Тому каноники, чтобы направить его в исполнении служб, и он ясно дал им понять, что со временем готов взять на себя все обязанности.
– Сэр, позвольте ознакомить вас с древними обычаями Йоркского собора, – продолжил декан. – По традиции архиепископ не должен занимать ни одну ложу на хорах, пока его не введут в должность официально. Если вам случится умереть прежде этой церемонии, вас похоронят не на хорах, а в нефе храма. Поэтому мы просим вашу милость дать обещание, что вы будете поступать так же, как ваши почтенные предшественники, и не посягнете нарушить ни одно из наших установлений.
Они показали Тому документ, подтверждающий этот обычай, он со всем согласился и назначил день своего поставления на епархию в качестве архиепископа. Начались приготовления, однако Том распорядился, чтобы церемония не была такой роскошной, как при его предшественниках. Он не хотел давать повод для злословия клеветникам и навлекать на себя обвинения в расточительности.
В День Всех Святых декан снова пришел в Кавуд – пообедать с Томом и обсудить последние приготовления к интронизации.
– Ваша милость пройдет по тканой дорожке от часовни Святого Иакова, которая стоит за городскими воротами, до кафедрального собора. Потом эту ткань нарежут на куски и раздадут беднякам.
Том вспомнил рассказ о том, как однажды новоизбранный папа, перед тем как войти в Рим, снял чулки и туфли и вступил в священный город босиком. В таком виде он с полным смирением прошел по улицам к своему дворцу, отчего люди прониклись к нему уважением.
– Хотя мои предшественники шли по ткани, причем в роскоши, я не намерен, да будет это угодно Господу, идти в чулках, а пойду босиком, так как не осмелюсь вступить в собор с торжеством или тщеславием, но сделаю это лишь для того, чтобы исполнить свой долг перед Церковью. Поэтому довольствуйтесь моей простотой.
Декан одобрительно кивнул:
– Пусть будет так, как вы хотите, милорд.
– Я намерен приехать в Йорк накануне вечером и остановиться в вашем доме, если возможно. После поставления на епархию я устрою обед для вас и всего духовенства собора. На следующий день пообедаю с мэром и в тот же вечер вернусь в Кавуд.
После завершения трапезы Том распрощался с деканом и остался со своими священниками и служителями, пребывая в гармонии с собой и окружающим миром. Грядущая интронизация, которая будет сопровождаться простой церемонией, станет единственным прославлением для него, большего ему теперь и не нужно.
Наступило 4 ноября, вечером Тому предстояло отправиться в Йорк. Когда убрали со стола после обеда и его сотрапезники готовы были разойтись, в зал влетел доктор Агостини. Вид его – вытаращенные глаза и очевидное крайнее смятение – вызвал у Тома страх, и он в ужасе глядел, как врач, скинув с себя черную бархатную мантию, набросил ее на большой серебряный крест архиепископа, который всегда несли впереди Тома, когда он шел куда-нибудь с процессией. Теперь крест стоял в углу столовой, прислоненный к настенному гобелену.
Крест с грохотом упал на пол, ударив по голове одним концом перекладины доктора Боннера, главу духовных юрисдикций Тома, который нагнулся, чтобы поддержать его. К ужасу всех присутствующих, изо лба Боннера потекла кровь, доктор прижал к ране салфетку. В этот момент Агостини выбежал из комнаты.
Том никак не мог оправиться от потрясения.
– Как вы, Эдмунд? – спросил он Боннера.
– Ничего, ваша милость. Это всего лишь царапина.
Том повернулся к Кавендишу:
– Что случилось с доктором Агостини?
Кавендиш выглядел не менее изумленным:
– Понятия не имею, милорд.
Некоторое время Том очень серьезно смотрел на него.
– Дурной знак, – пробормотал он, чувствуя, что поведение врача предвещает недоброе.
Кавендиш с любопытством взглянул на него.
Том покачал головой, произнес благодарственную молитву, встал из-за стола и ушел в свою спальню помолиться.
Агостини сошел с ума? Или пытался что-то сообщить ему? Крест мог представлять самого Тома, а опрокинувший его Агостини – хулителей Тома, которые станут причиной его падения. Пролитая кровь Боннера символизировала смерть.
Том не мог отделаться от тревожного ощущения, что он правильно интерпретировал это происшествие и его крах неминуем. Может быть, таким образом Господь передал ему тайное знание и предупредил о наступлении для него последних дней?
Том вернулся в столовую, где его священники продолжали пережевывать случившееся. Ему подали фрукты, но он лишь повертел их в руках. Услышав шум снаружи, Том отправил ашера искать доктора Агостини, думая, что врач пытается сбежать. Посланец вернулся ни с чем, сказал, что доктора нигде нет, а внизу, в главном зале, находится граф Нортумберленд.
– Вы шутите, – сказал Том.
Ашер подошел к краю лестницы и посмотрел вниз.
– Нет, это граф собственной персоной, – подтвердил он.
Это мог быть просто визит вежливости – многие люди теперь заглядывали в Кавуд.
– Накройте на стол, – велел Том слугам. – Я спущусь, поприветствую его и приведу сюда, пусть он присоединится к нам за столом. Я уверен, мяса осталось достаточно.
Том встал и пошел к лестнице, а тем временем Перси поднимался наверх. Он постарел, выглядел усталым и несчастным, тень того молодого человека, которому Том много лет назад не позволил жениться на Анне Болейн.
– Милорд, добро пожаловать, – произнес Том и, обнимая гостя, заметил, что тот дрожит. – Тысяча извинений. Мы уже пообедали, и, боюсь, рыбы для оказания вам почетного приема не осталось, но я могу с добрыми пожеланиями и любящим сердцем предложить вам мясо.
Тут Том заметил, что за графом поднимаются сэр Уолтер Уолш, член Тайного совета, и большая группа других джентльменов, некоторые из них при оружии, а граф держит в руках ключи от замка.
– Желаю вам доброго дня, милорд, – сдавленным голосом произнес Перси.
И в этот момент Том понял: его ждет что-то ужасное.
Он совершил тщетную попытку и дальше изображать, что это просто визит вежливости одного соседа к другому, как будто таким образом мог отвратить от себя любое зло, и заговорил с напускной беспечностью:
– Я часто желал видеть вас в Кавуде, но надеялся, вы предупредите меня о своем приезде, чтобы я смог оказать вам почетный прием. Тем не менее вы получите такое угощение, какое я могу вам дать, и надеюсь, примете его от своего пожилого и любящего друга. Я и правда надеюсь видеть вас чаще, когда буду лучше обеспечен и смогу попотчевать вас изысканными блюдами. – Том впустую молол языком и сам понимал это.
Он взял Перси за руку и повел его в столовую; свита графа двинулась за ними.
– Милорд, вы должны занять мою спальню, там горит жаркий огонь, вы сможете снять плащ и сапоги. Прошу вас, позвольте мне поздороваться за руку с этими джентльменами, вашими слугами.
Том обошел комнату и поприветствовал всех, а Перси так ничего и не сказал. Он молча стоял у очага. Том вернулся к нему:
– Ах, милорд, вижу, вы не забыли наставление, которое я дал вам, когда вы жили у меня в юности, а именно: ценить и беречь слуг вашего отца, из числа которых я вижу здесь многих. Вы поступили благородно, как мудрый джентльмен. Так как они будут не только служить вам и любить вас, но и посвятят вам жизнь и умрут за вас, останутся верными и преданными вам и с радостью будут заботиться о вашем процветании и о вашей чести, о чем я и прошу Господа, да пошлет он вам это вместе с долгой жизнью.
Он снова взял графа за руку и проводил в свою спальню, оставив Кавендиша у дверей, в пределах слышимости. Перси повернулся к Тому и положил ладонь на его плечо.
– Милорд, я беру вас под арест за государственную измену, – произнес он так тихо, что Том едва расслышал.
У Тома все поплыло перед глазами. Он не мог говорить. Настал тот кошмар, о котором он получил предостережение. Несмотря на тяжелое потрясение, Том нашел в своем сердце место для сочувствия Перси, которому эта миссия явно была крайне неприятна, и он находил ее тошнотворной. Тому пришло в голову: не заставила ли ночная вещунья Гарри нарочно прислать к нему именно Перси в отместку за разрыв той давней помолвки? Но кого еще мог выбрать для такого поручения король, если не самого важного аристократа в графстве?
Том обрел голос:
– Милорд, чьей властью вы арестовываете меня?
– Мне выдан ордер, – ответил ему Перси.
– Где он? Позвольте мне взглянуть.
На этот раз граф ответил ему твердо:
– Нет, сэр, это вам не позволено.
– Ну… тогда я не подчинюсь вашему приказу, – с вызовом заявил Том.
Тут из-за двери донеслись громкие голоса.
– Сэр Уолтер Уолш задерживает доктора Агостини, – пояснил Перси.
Том про себя подивился: «Чем же его врач заслужил это?»
Кавендиш открыл дверь, Уолш с силой толкнул Агостини на колени перед Томом и сорвал с него капюшон.
– Он пытался скрыть под ним свое лицо! – процедил сквозь зубы Уолш. – Сопротивлялся аресту!
Том глянул вниз на креатуру Болейнов и смущенно спросил:
– Что он сделал?
– Соучаствовал в вашей измене, – ответил Уолш.
– Но как?
– Я не имею права сказать вам.
– Похоже, тут никто не имеет права ничего говорить! – рявкнул Том. – Милорд Нортумберленд арестовал меня за измену, но по чьему поручению, не говорит и не показывает ордер, хотя утверждает, что он у него есть. Если вы его видели, прошу вас, покажите мне.
– Ваша милость, это правда, ордер у него есть, – подтвердил Уолш.
– Что ж, тогда предъявите его мне.
– Сэр, я прошу вас извинить нас, – взмолился Уолш. – К нему прилагаются особые инструкции, которые мы не должны разглашать. Вы не можете с ними ознакомиться.
– Почему? – не сдавался Том, силясь подавить в себе злость и панику; он подозревал, что этот ордер выдан его врагами и король ничего о нем не узнает, пока с ним не покончат. – Если бы я ознакомился с этими инструкциями, то, вероятно, смог бы помочь вам их выполнить. Вам обоим известно, что я был причастен к решению многих важных дел вроде этого, и не сомневаюсь, что смогу оправдаться и вопреки ожиданиям моих заклятых врагов доказать свою верность. Если я не увижу ордер, то готов сдаться вам, господин Уолш, как джентльмену личных покоев короля, но не милорду Нортумберленду. Потому что для ареста самого злостного преступника в этом королевстве требуется ордер, как и для ареста главнейшего пэра, причем выданный королем. Если он у вас есть, я готов подчиниться. Исполните поручение короля. Во имя Господа, я покорюсь его воле и желанию. Бог мне свидетель, я никогда не грешил против короля ни словом, ни делом и поклянусь в этом перед лицом любого из живущих.
Граф не отвечал, но сделал знак Кавендишу покинуть комнату. Тот, казалось, не хотел оставлять Тома без помощи, но Перси был тверд:
– Вы должны уйти.
Ашер глянул на Тома, будто спрашивая, должен ли он подчиниться? И Том дал ему знак удалиться. Тогда Перси позвал в комнату свою свиту, забрал у Тома ключи от денежных сундуков и отдал его под охрану своих джентльменов.
– Мы уедем завтра, – сказал он, – после того как приведем здесь все в порядок.
Том подошел к окну и встал спиной к ним. Внизу, во дворе, он увидел, как увозят доктора Агостини, ноги ему связали под брюхом лошади. Том стоял и едва мог пошевелиться, не зная, чему верить. В какой измене его обвиняли?
Перси поручил двум грумам Тома прислуживать ему в спальне. Своих людей он оставил в наружном покое нести стражу до утра. После бессонной ночи Том поднялся усталый, чувствуя себя разбитым. Когда они поедут и куда? Никто не приходил к нему и ничего не сообщал, оставалось сидеть в спальне под надзором.
К счастью, пришел Кавендиш, которого Перси послал находиться при Томе. Но вскоре Кавендиша позвали, и Том увидел, как тот разговаривает с Уолшем во дворе. К тому времени как Кавендиш вернулся, Том был в слезах: его сильно расстроило, что теперь, когда у него забрали все деньги, он не может вознаградить самого верного из своих слуг.
Кавендиш, разинув рот, глядел на него:
– О милорд…
– Нет, Джордж, я плачу о вас. У меня ничего нет, чтобы отплатить вам за все, что вы для меня сделали. Видя вас, я вспоминаю и других своих верных слуг, которых надеялся продвинуть на лучшие места. Но теперь у меня ничего не осталось, чтобы отблагодарить вас, ведь у меня отняли все.
Кавендиш встал на колени у его кресла:
– Милорд, не падайте духом. Злоба и клевета ваших врагов никогда не смогут возобладать над вашей правдой, и я не сомневаюсь, с вас снимут эти ложные обвинения и вернут вам прежнее достоинство.
– Надеюсь, вы правы, друг мой, – сказал Том, собирая всю свою стойкость. – У меня нет причин бояться кого бы то ни было. Ни один человек, который взглянет мне в лицо, не сможет обвинить меня ни в каком преступлении, и это очень хорошо известно моим врагам. Но я все равно опасаюсь их. Или я не получу беспристрастного правосудия, или они отыщут какой-нибудь подлый способ уничтожить меня.
– Сэр, не сомневайтесь, – мягко произнес Кавендиш, – король будет для вас милостивым господином, каким показывал себя всегда, когда у вас возникали трудности.
В этот момент в столовой подали обед. Некоторые джентльмены Перси присоединились к ним за столом. Но Том ел мало и беспрестанно лил слезы, думая об ожидающей его участи. Отправят ли его в Тауэр? Эта перспектива ужасала Тома: мало кто выходил оттуда живым. Неужели Гарри потребует его голову – Тома передернуло – или даже подвергнет ужасной казни, полагающейся изменникам? Он был человеком духовного сана, одно это должно служить ему защитой. Можно сослаться на привилегии церковников, что избавит его от высшей меры наказания, какой подвергались миряне. Но потом Том вспомнил, что привилегии духовенства перестают действовать в случае государственной измены. От осознания этого холод пробрал его до мозга костей, и он так тяжко вздохнул, что все окружающие уставились на него; некоторые даже молча обронили слезу. Том заставил себя собраться и пробормотал слова гимна, восхваляющего стойкость мучеников.
После обеда ему наконец сообщили, что они все-таки не отправятся в путь нынче вечером. Утром, проведя еще одну ночь без сна, Том оделся для поездки верхом, но только ближе к сумеркам Перси определил пятерых слуг, которые будут прислуживать ему: его капеллана, его брадобрея, двух грумов и Кавендиша, за что Том был особенно признателен Перси.
Пока граф сопровождал его вниз по лестнице, Том поинтересовался, где остальные его слуги.
– Здесь, – ответил граф.
– Сэр, прошу вас, позвольте мне увидеться с ними перед отъездом.
– Увы, милорд, они расстроены, и вам эта встреча не доставит радости, потому вам лучше не видеться с ними.
Том разозлился на него и заявил:
– Я не покину этот дом, если не попрощаюсь с ними!
– Как вам будет угодно, – согласился граф.
Слуг собрали – Том подозревал, что они сидели под замком в часовне, – и поставили перед ним на колени в главном зале. У всех глаза были на мокром месте. Том попытался утешить их, похвалил за неизменную верность. Потом, обливаясь слезами, потряс руку каждого и вышел во двор.
Там его ждал мул под седлом и лошади сопровождающих Уолша. Привратник открыл ворота, и они отправились в путь бог знает куда. Перси с ними не было, он остался закрывать Кавуд и, без сомнения, обыскивать его на предмет обнаружения обличительных свидетельств.
Проехав под аркой гейтхауса, Том увидел собравшуюся снаружи огромную толпу людей, громко сокрушавшихся по поводу его ареста и отъезда. Там было, наверное, около трех тысяч человек. Когда Том показался на виду, кто-то крикнул:
– Пусть дьявол заберет тех, кто забирает у нас вас! Мы молим Господа, чтобы их постигла кара за это!
Остальные хором заголосили:
– Спаси, Господи, вашу милость!
Люди бежали за ним по всему городку Кавуду, посылая благословения. Том был тронут, поняв, как сильно его здесь полюбили.
Том повернулся к Кавендишу, который скакал рысцой рядом с ним, и спросил, не знает ли он, куда они направляются?
– В Понтефракт, – ответил Кавендиш.
У Тома по спине поползли мурашки. В этом замке заморили голодом короля Ричарда II. Все считали это место очень мрачным. Том стал перебирать в голове варианты развития событий, один ужаснее другого.
– Увы, – произнес он, – неужели я проведу эту ночь в замке и умру как загнанный зверь?
Кавендиш потянулся к нему и положил свою руку в перчатке на его плечо:
– Сэр, вас разместят в аббатстве.
– Благословенна будь, Святая Дева! Как я рад слышать это! – воскликнул Том.
На следующий день вся партия двинулась дальше, к Донкастеру. Отъезд откладывали, с тем чтобы прибыть на место поздно вечером, – слишком много народу следовало за Томом со слезами, причитаниями и выкриками: «Боже, спаси вашу милость! Боже, спаси вашу милость, нашего доброго кардинала!» Одни бежали впереди него с зажженными свечами в руках, другие кляли его врагов. И так Том, при свете факелов, прибыл в отведенный ему дом доминиканцев, где должен был провести ночь.
Назавтра его перевезли в Шеффилд-парк, в охотничий домик графа Шрусбери. Всю дорогу туда люди стенали и сокрушались, выражая сочувствие Тому. Шрусбери и его супруга-графиня, в окружении всего своего двора, ждали приезда Тома, как в былые времена.
Граф обнял его, когда он неловко слез с мула, усталый и разбитый от долгой тряски в седле.
– Милорд, мы сердечно рады приветствовать вашу светлость в моем скромном жилище, хотя я радовался бы гораздо сильнее, если бы вы приехали при более благоприятных обстоятельствах.
От такой почетной встречи у Тома едва не разорвалось сердце.
– Я благодарю вас, милорд Шрусбери, – ответил он, – и, если бы скорбящее сердце могло испытывать радость, меня обрадовало бы то, что я здесь, в руках и на попечении такого благородного человека. И вот что, сэр, какие бы обвинения ни выдвинули против меня, уверяю вас и весь мир, что я всегда был честен перед своим государем и предан ему.
– Я в этом не сомневаюсь, – заверил его Шрусбери. – А теперь успокойтесь. Я получил письмо от короля, написанное его собственной рукой, в вашу поддержку. Вам нужно его увидеть. И знайте, я принимаю вас не как узника, а как моего доброго господина и верного подданного короля. Вот и моя супруга пришла поприветствовать вас.
Когда-то давно ходили слухи, что до замужества Анна Гастингс была любовницей короля. Том снял шапку и поцеловал графиню, а также всех ее дам, потом пожал руки слугам Шрусбери. Думать он мог только о том, что король в письме заступился за него. Может быть, Гарри устроил этот арест лишь для того, чтобы утихомирить ночную вещунью, а сам не намерен затевать судебный процесс против него?
Рука об руку с Шрусбери Том вошел в дом, где ему отвели просторную комнату в конце галереи. В душе Тома замерцал огонек надежды.