Кавендиш принес Тому письмо с печатью Норфолка. Герцог ехал повидаться с ним по делу короля. У Тома засосало под ложечкой. Что теперь?
Однако Кромвель написал ему, что Анна рассорилась со своим дядей Норфолком и тот с добротой отзывался о Томе. Очевидно, своим высокомерием и язвительностью она настроила против себя и других людей. Жаль, что король не отвернулся от нее!
Желая показать Норфолку, что он ни в чем не имеет нужды, Том созвал всех своих джентльменов и йоменов, а потом, обнажив голову, в сопровождении свиты направился к гейтхаусу встречать гостя. Он удивился, когда герцог слез с коня и обнял его, так как ожидал враждебности. Но нет, этот новый Норфолк был необыкновенно любезен. Том за руку повел его через главный зал в свои покои.
Проходя мимо выстроившихся в зале йоменов, герцог остановился и заговорил с ними, чем привел Тома в изумление.
– Господа, король приказал мне передать, что за вашу любовь и верную службу милорду в эту годину невзгод он позаботится о вашем благополучии в будущем.
Том едва мог поверить своим ушам, а потому воспользовался моментом.
– Сэр, мне жаль, что я сам не могу сделать для них то, чего желает мое сердце, а потому прошу вас замолвить за них слово перед королем, когда представится такая возможность.
– Не сомневайтесь, я стану их горячим заступником и, если потребуется, возьму некоторых к себе на службу, – пообещал Норфолк и обратился к йоменам: – Да пребудет с вами Божье благословение, и мое тоже!
Они спустились в главный зал к обеду. Том чувствовал необходимость какого-то жеста, который продемонстрировал бы Норфолку, что его дружба оценена.
– Милорд, из всех знатных людей именно вас я должен больше всех благодарить за великодушие и мягкосердечие, которые вы продемонстрировали по отношению ко мне в мое отсутствие при дворе, как сообщил мне мой слуга Томас Кромвель. Я знаю, что, хотя вы помогли устранить меня с высоких должностей и повергнуть ниц, теперь вы милостиво простерли ко мне свое благоволение. Милорд, вы заслуживаете носить на своем гербе благородного льва, которому от природы свойственно, победив зверя и видя его простертым у своих лап, проявить снисхождение, больше не чинить ему вреда и не позволять другим зверям разорвать его.
Норфолк признательно склонил голову:
– Благодарю вас за вашу любезность, милорд. Иногда в жизни своей приходится совершать такие вещи, о которых потом жалеешь.
Принесли чашу с водой для омовения рук перед едой. Том попросил Норфолка сделать это вместе с ним, но герцог вежливо отказался:
– Мне не пристало теперь дерзать и омывать руки вместе с вашей милостью, чего я не делал и раньше, когда вы были в славе своей.
– Однако моя власть и легатское достоинство, источники моих почестей, остались в прошлом, – печально произнес Том.
– Мне это безразлично! – заявил Норфолк. – Я принимаю во внимание почести, положенные вам как архиепископу Йоркскому и кардиналу, а в этом вы превосходите любого герцога. Поэтому не беспокойтесь, я не осмелюсь мыть руки вместе с вами.
Том ополоснул руки один, Норфолк сделал это после него. Затем Том жестом предложил своему гостю сесть в высокое кресло, стоявшее на помосте, но тот смиренно отказался, и для него принесли другое кресло, пониже.
После того как со стола убрали скатерть, продолжать беседу за кувшином теплого вина с пряностями они удалились в опочивальню Тома, который по-прежнему недоумевал, чего ради явился к нему Норфолк. Но его страхи к этому моменту немного поутихли.
Пока они разговаривали, пришел Кавендиш и сообщил о прибытии господина Шелли, одного из королевских судей, который просит о встрече с Томом. Норфолк сказал, что оставит их наедине, но в дверях столкнулся с Шелли.
– Милорд Норфолк! – воскликнул судья. – Я приехал с посланием от короля к милорду кардиналу. Прошу вас, останьтесь, пока я передаю его.
Том внутренне дрогнул, удивляясь, зачем Гарри прислал к нему судью, а Норфолк сердито глянул на Шелли.
– Я не имею никакого отношения к вашему поручению и не буду мешаться в это дело, – резко сказал он и гордо удалился в свою комнату.
Шелли стоял перед Томом, ему явно была не по душе его миссия.
– Милорд, королю угодно превратить Йорк-плейс, ваш дом в Вестминстере, в королевский дворец. Он хочет, чтобы ваша милость признали передо мной, судьей в его королевстве, что он имеет законное право забрать этот дом.
– Я бы с удовольствием выполнил просьбу его милости, – ответил Том, – но Йорк-плейс – собственность архидиоцеза Йорка, и не мне ею распоряжаться.
– Да, но он имеет право конфисковать его?
– Господин Шелли, я знаю короля. Он не сделает ничего, что противоречит закону.
Шелли замялся.
– Дело несколько щекотливое, – признался он, – но, имея в виду высокую власть короля, не будет ли лучше, если он компенсирует архидиоцезу это изъятие в двойном размере?
– Это звучит как вполне приемлемое предложение. Дайте мне ваше поручение.
Судья вручил ему бумагу.
– Господин Шелли, – после долгой паузы произнес Том, – скажите королю, что я, его послушный подданный и верный капеллан, не ослушаюсь его королевского распоряжения, а с великой радостью исполню монаршую волю и все его желания, если вы утверждаете, что по закону я могу это сделать. Однако я прошу вас передать его величеству от меня: я смиренно желаю, чтобы он в благости своей не забывал о существовании рая и ада.
Том не мог устоять перед искушением нанести этот прощальный удар, однако было сомнительно, чтобы Шелли осмелился передать финальную часть его послания королю.
Норфолк уехал. Похоже, он посетил Тома лишь для того, чтобы продемонстрировать ему свое расположение и благоволение короля. Радовало, что герцог явился собственной персоной. А вот Гарри, несмотря на все свои заверения в любви и милости, самолично не показывался.
Тем не менее Кромвель в своем следующем письме сообщал хорошие новости. Король, движимый сочувствием, обещал Тому прощение в самой щедрой форме. Том задержал дыхание. Что это означало? Ему вернут собственность? Он обретет прежнее величие?
Ему хотелось сделать какой-нибудь великолепный жест или еще что-нибудь, дабы способствовать достижению этого. Если бы он мог каким-то образом добиться желанного для Гарри развода, это наверняка помогло бы. Да, это наилучший путь к успеху. Том верил, что способен отыскать рабочее решение. Даже ночная вещунья была бы ему благодарна.
Он задействовал все свое красноречие в письме к папе Клименту, просил снова наделить его властью легата, чтобы он мог снять с плеч святого отца ношу принятия решения по Великому делу. Императору он тоже отправил послание, убеждая его по-доброму отнестись к желанному для короля исходу процесса, написал и королеве, велеречиво призывая ее ради блага королевства уйти в монастырь. Рассылая эти письма, Том полностью сознавал, что, если эта его новая попытка добиться желаемого для Гарри не увенчается успехом, с ним будет покончено, так как он в очередной раз осмелился воззвать к авторитету иностранных правителей. Но если у него получится, это принесет многообразные выгоды, так что рискнуть стоило.
Теперь Кромвель присылал ему сообщения ежедневно, предупреждал, что враги ищут новые способы досадить ему и опорочить его.
Они боятся Вашей милости после падения больше, чем когда Вы процветали, и опасаются, как бы Вас не вернули к прежнему высокому положению, потому как знают, что король и теперь еще любит Вас. Они страшатся, что, если это случится, Вы начнете мстить им за злобу и жестокость и в результате они тоже лишатся собственности.
Том читал письмо Кромвеля с растущей тревогой. Его друга больше всего беспокоило то, что, не преуспев в осуждении Тома за измену, партия Болейнов, похоже, взялась вести войну нервов. Кромвель писал:
Они намерены давать Вашей милости такие поводы для тревог и переживаний, чтобы это сказалось на Вашем здоровье и довело Вас до смерти.
Тому стало нехорошо. Какими же злобными могут быть люди! Он заставил себя продолжить чтение:
Они планируют каждый день делать что-нибудь против Вас с целью лишить покоя и расстроить. Остерегайтесь!
Том приготовился, решив, что не позволит никаким проискам врагов расстроить его, и, разумеется, последовала целая серия неприятных происшествий: король потребовал арестовать нескольких его джентльменов и йоменов; слуги шептались о новых обвинениях против него; людей, которых продвигал Том, снимали с должностей. «Что ж, им придется постараться получше», – мрачно думал он. И все же напряжение сказывалось на нем. Он постоянно пребывал в тревоге, не зная, что случится дальше, боясь, что эта кампания против него приобретет более жестокие формы. Ни дня не обходилось без того, чтобы он лег в постель, не испытывая головной боли или спазмов в желудке.
Приближалось Рождество. Обещанного прощения Том так и не получил. Было ли это еще одним ударом ему в спину? С тяжелым сердцем он написал Кромвелю и своему давнему другу Гардинеру, прося их обратиться с этой просьбой к королю. Свои послания он подписывал дрожащей рукой.
Рождество проходило печально: не было ни великолепия, ни радости прежних торжеств. Том чувствовал себя подавленным, был сам не свой, ужасно скучал по Джоан и Томасу. Она оставалась в Норфолке и дважды писала ему, удивляясь, что он до сих пор в Эшере.
Если бы я знала, то пришла бы навестить Вас.
В День святого Стефана Том слег с лихорадкой и думал, что умрет. Доктор Агостини, его врач-венецианец, который в течение шести лет, проведенных у него на службе, иногда доставлял ему нужную информацию, находился рядом. На его умном смуглом лице застыло выражение тревоги. Том размышлял, действительно ли он стоит на пороге смерти?
Потом в Эшере появился доктор Баттс. Гарри, извещенный Кромвелем, прислал своего личного врача. Том был так тронут этим жестом, что не выдержал и расплакался. Совсем ослабев, он дал волю языку, пока Баттс мрачно сидел у его постели.
– Я так одинок, – признался Том. – Мне говорят, что король не сердится на меня, но он не вспоминает обо мне и даже не пишет. И я боюсь, мистрис Анна ненавидит меня и желает мне зла, потому что я не смог добиться развода. Она уверена, что я работаю против нее. Доктор Баттс, я живу в страхе и тоске.
Врач понимающе кивнул:
– Король, несомненно, любит вас. Гнев его давно утих. Он очень расстроился, узнав, что вы заболели, и сразу отправил меня к вам, отдав распоряжение присылать ему регулярные отчеты о вашем состоянии. Милорд, у вас сильно разбалансированы гуморы, отчего вы и чувствуете себя так плохо, но, по моему мнению, во всем виноваты терзания ума. Я сообщу об этом королю.
– Не говорите ему, что я критиковал мистрис Анну! – прохрипел Том.
– Не скажу. – Баттс улыбнулся. – На самом деле она теперь леди Анна. Ее отец только что сделался графом Уилтшира и Ормонда.
«Боже правый! Болейны обретут еще бо́льшую власть и станут еще опаснее», – подумал Том, но ему было так плохо, что встревожиться сильнее он не мог. Он погрузился в сон, а когда проснулся, Баттс уже уехал в Гринвич.
На следующий день доктор вернулся.
– Как вы чувствуете себя, милорд?
Том был измучен. У него едва хватало сил, чтобы встать и воспользоваться горшком. Кресло-клозет пришлось поставить прямо у его постели.
– Плохо, – ответил он. – Меня беспрестанно трясет.
– Ну что ж, я приехал вас ободрить, – сказал Баттс. – Король огорчился, когда я сообщил ему, как тяжело вы больны. Он сказал, что не хотел бы потерять вас и за двадцать тысяч фунтов. И еще он снял с пальца вот это кольцо, говоря, что его подарили ему вы, а теперь он возвращает его вам. Он просил передать, что не держит обиды на вас в сердце своем. Он молит Господа, чтобы Тот послал вам выздоровление, а сам желает вам бодрости духа. – Том прослезился, когда Баттс вложил кольцо в его руку. – Потом он вызвал леди Анну и попросил ее послать вам какой-нибудь знак благоволения с утешительными словами. Она сняла с пояса книжечку в золотой обложке, отдала ее мне и велела передать вам с ее добрыми пожеланиями скорейшего выздоровления.
Том отнесся к этому скептически, но книжечку взял, а она оказалась действительно ценная, потому что под обложкой находилось несколько листков с написанными крошечными буквами молитвами. Том почтительно поцеловал ее, так как о его реакции непременно будет доложено при дворе.
– Милый доктор Баттс, когда увидите их снова, передайте им мою сердечную благодарность.
Ободренный знаками благоволения Гарри, Том быстро поправился. Через четыре дня он уже был вне опасности, встал на ноги и снова обрел аппетит. Хотя ему с трудом верилось, что Анна искренне выражала тревогу за него, учитывая ее всегдашнюю ненависть к нему. Наверняка она сделала этот жест лишь в угоду Гарри. Он не забыл, что Анна была большой мастерицей в искусстве притворства.
Прошел еще месяц. Накануне Сретения Том был очень тронут, получив четыре повозки с разными домашними вещами: сосудами, блюдами, занавесями и церковной мебелью. Ему сообщили, что все это прислал король, дабы Том мог провести праздник как подобает. Том надеялся, что это можно считать дальнейшим доказательством милости Гарри, и выразил свою покорнейшую благодарность королю, а также тем, кто доставил его дары.
– Вещи не лучшего качества, – заметил управляющий, с сомнением оглядывая привезенное.
– Ну что вы, сэр, – возразил Том, не желая омрачать себе удовольствие от подарка. – Тот, у кого ничего нет, радуется всему, даже самому малому.
Это предвещало хорошее будущее, однако на следующий день после Сретения Том был напуган настойчивым и громким стуком во входную дверь. Он поспешил спуститься в зал и ужаснулся, увидев группу стражников в королевских ливреях, которые требовали, чтобы их впустили.
Они пришли за ним! Именно этого он боялся много месяцев. Все еще слабый после болезни, Том подумал, что может лишиться чувств.
Но нет. Они пришли за доктором Агостини, что было совершенно необъяснимо.
– Почему? – спросил Том.
Но ему не ответили. Он был совершенно сбит с толку, ведь венецианец верно служил ему и никогда не давал поводов жаловаться. Сам Агостини, когда его нашли, выглядел потрясенным. Доктора увели.
Следующее письмо Кромвеля пролило свет на это происшествие:
На допросе он признался, что Ваша милость писали папе, просили его отлучить короля от Церкви и наложить интердикт[32] на Англию, если он не удалит от себя леди Анну и не начнет с должным уважением обращаться с королевой Екатериной.
Строчки заплясали перед не верящими тому, что видят, глазами Тома. Он ничего подобного не делал, у него даже в мыслях такого не было! Что же это был за допрос, в результате которого врач сделал такое признание?
Том заставил себя читать дальше:
Услышав об этом, леди Анна пришла в ярость, но большинство людей считают, что Агостини был подкуплен ее сторонниками и дал ложные показания. Она почти в открытую утверждала, что ей пришлось потратить добрых 20 000 крон на взятки, чтобы разделаться с Вами. Анна и ее фракция неустанно злоумышляют против Вас, а сама она без конца плачется и сетует на свое потерянное время и честь, а также грозит королю, что оставит его. Уверяю Вас, он всячески старается умилостивить ее. Мне говорили, что, хотя он любовно, со слезами на глазах упрашивал ее не говорить таких слов, она ответила, что ее удовлетворит только арест Вашей милости. Но не бойтесь. Совет не смог найти никаких подтверждений показаниям Агостини. Король отказался слушать леди Анну, даровал Вам прощение и восстановил во всех церковных должностях. Леди была недовольна его милостью, но они помирятся. Как обычно, в таких случаях их взаимная любовь становится только крепче. Я убежден, восстановить Вас в фаворе у короля не составило бы труда, если бы не леди Анна. Боюсь, она взяла с него слово, что он не увидится с Вами, так как знает, что он не устоит и сжалится над Вами.
Письменное прощение прилагалось, но Том уронил на пол этот долгожданный документ, даже не открыв. Куда же дальше, если он не может доверять даже своим приближенным? Взятка, судя по всему, была весомая, если Агостини решил продать за нее душу дьяволу. Кто еще может поддаться искушению деньгами? Честно говоря, Том теперь ни на кого не мог положиться. Оставался один Кромвель, только он еще старался ради него.
Том вспомнил о Джоан. Они еще раз обменялись с ней письмами, но это мало восполняло ее отсутствие. Он жаждал видеть ее, получить от нее утешение, но сомневался, что ему позволят покинуть Эшер, пока не поступит приказ ехать на север.
Ему хотелось убраться отсюда. Этот дом ему опостылел – им пользовались уже много месяцев, он стал грязным и вонючим, так как выгребные ямы не очищали. Том написал Кромвелю, чтобы тот испросил у короля позволение для него переехать в другое жилище, где он мог бы быстрее оправиться от болезни.
Не успел он получить ответ, как у дверей появилась команда работников.
– Несмотря на присутствие вашей милости, мы пришли разобрать галерею, – сказал ему бригадир, приподнимая шапку с головы.
Том оторопел. Он только недавно выстроил ее.
– По чьему приказу? – рявкнул он.
– Короля, конечно. Мы должны увезти ее и заново собрать в Йорк-плейсе.
Возражать было бесполезно. Том стоял и в ужасе наблюдал, как работники принялись за дело. Его прекрасная галерея, одна из красивейших в Англии… Казалось, ее разбивают на куски. Это стало для Тома тяжелым испытанием. Вражеская затея, чтобы помучить его. Больше, чем когда-либо, Тому захотелось покинуть Эшер, этот оскверненный дом, и никогда сюда не возвращаться.
Кромвель не сидел сложа руки. В следующем письме он поделился своим соображением, что лучше не обращаться ни к кому из членов Совета, так как некоторые из них были смертельными врагами Тома и либо помешают его переезду, либо отправят его как можно дальше от короля. Вместо этого Кромвель пошел к самому Гарри.
Он выслушал мою просьбу милостиво и дал Вам разрешение. Вы можете перебраться в Ричмондский дворец.
Отличная новость! Когда-то Ричмондский дворец принадлежал Тому, был подарен ему Гарри в обмен на Хэмптон-корт и являлся одной из прекраснейших королевских резиденций, к тому же от него на лодке легко добраться до Темз-Диттона. На сердце у Тома полегчало, он приказал слугам упаковать все вещи и вместе со своим двором перебрался в новое жилище, расположенное неподалеку. Когда впереди показались башни дворца, Том испытал прилив оптимизма. Наверняка этот переезд предвещал возвращение и более значимых вещей?
Однако по прибытии управляющий сообщил Тому, что ему нельзя разместиться в самом дворце, который закрыт, но для него отведен дом в главном парке. Обидно, а впрочем, дом в парке оказался очень милым, небольшим и аккуратным, с обширным садом, где имелись красивые дорожки и аллеи. Из-за недостатка места Том смог оставить при себе всего нескольких слуг, а остальных был вынужден распустить, выплатив им жалованье, положенное на питание и жилье. Наконец-то вокруг него будет меньше людей, способных предать, подумал он, и с ним остался Кавендиш, сомневаться в преданности которого ему не приходилось никогда.
Несмотря на опасения за будущее, жизнь на новом месте оказалась неожиданно приятной, она чем-то напоминала ему детство, проведенное в маленьком доме, полном людей. Весенние вечера становились теплыми, светлыми, и Том подолгу гулял в саду, отправлял церковные службы. Однажды в сумерках он увидел посреди аллеи Кавендиша, который рассматривал ряд деревянных фигур геральдических животных, стоявших на столбах у стены дома.
– Что вы так внимательно разглядываете? – поинтересовался Том, подходя к нему.
Кавендиш вздрогнул.
– О Господи! Если вашей милости угодно знать, я смотрю на этих зверей, особенно на вон ту бурую корову. Мне кажется, что в ней мастер отлично показал свое искусство.
– Да, – согласился Том. – Это одна из эмблем короля. И она напоминает мне пророчество: «Когда корова оседлает быка, тогда, священник, береги свою голову». – Сказав это, Том поежился. – На гербе Болейнов – три быка.
Кавендиш, как обычно, повел себя истинным дипломатом.
– Загадки и пророчества весьма туманны, – заметил он.
От дома к церкви картезианского монастыря Шин вела крытая галерея. Чувствуя потребность в духовном утешении, Том каждый день посещал там службы, а после обеда заходил в кельи старых монахов и сидел с ними, погруженный в раздумья. Он обнаружил, что ему нравится беседовать со святыми отцами, слушать их мудрые речи. Это приносило ему умиротворение, особенно когда они говорили о суетности мира, которую не сравнить с любовью Господа. Ему дали власяницу, и он стал носить ее, чтобы усмирить свою плоть, когда ощущал такую необходимость. Казалось, эту битву ему никогда не выиграть, тем более что Джоан никак не шла у него из головы. Так он проводил свои дни в благочестивых размышлениях и томлении.