Ждать, пока Анна Болейн проявит себя, пришлось недолго. На следующее утро Кавендиш, с виду какой-то нервный, принес Тому письмо. У того похолодело на сердце.
Милорд, хотя Вы человек большого ума, Вам не избегнуть всеобщего порицания за то, что Вы навлекли на себя гнев короля, который возвел Вас на высочайший уровень, о каком только может мечтать амбициозный человек. Я не могу понять, а король и того меньше, как Ваше высокопреосвященство, прельстив нас множеством сладких обещаний по поводу развода, могли сделать то, что сделали Вы, лишь бы помешать ему. Представив мне убедительнейшие знаки своей симпатии, Вы презрели мои интересы и встали на сторону королевы. Я поверила Вашим обещаниям и теперь нахожу себя обманутой. В будущем я стану полагаться лишь на небесное заступничество и любовь моего дорогого короля, которая одна только может исправить все те планы, которые Вы разрушили и испортили, и поместить меня в ту счастливую ситуацию, которой хочет Бог, которой так сильно желает король и которая послужит целиком ко благу королевства. Причиненное Вами зло сильно печалит меня, но бесконечно горше мне видеть себя преданной человеком, притворявшимся, что он заботится о моих интересах. Признаю, искренне на Вас понадеявшись, я была слишком опрометчива в своем доверии. Именно это побуждало и до сих пор побуждает меня сдерживать свою мстительность, так как я не могу забыть, что была Вашей слугой, Анна Болейн.
Лицемерие отброшено в сторону. Анна открыто заявила о своей враждебности. Ночная вещунья, так Том теперь про себя называл ее, приготовилась к броску, как та птица, крики которой во тьме предвещают беду. Том понял, что его обошли.
Не зная, что ему делать, он уехал в Мор, свой дом в Рикмансворте; его сопровождали Кавендиш и немногочисленные слуги. Джоан и Томас остались далеко, но Том надеялся вскоре вернуться в Хэмптон-корт. Он мог полагаться на целую армию чиновников, секретарей и клерков, которые займутся делами в его отсутствие и будут ежедневно поддерживать связь с ним с помощью гонцов. Затем Том переехал в Эшер, чтобы быть ближе к своим любимым, и пригласил туда короля, поразвлечься, как в старые времена. Король отказался.
В начале сентября ему сообщили, что Гарри было велено явиться в папский суд для разбора его Великого дела. Это вызвало взрыв ярости. Том написал Казале:
Отзыв дела в Рим не только спровоцирует полное отчуждение короля и его страны от Святого престола, но и уничтожит меня.
Он чувствовал себя как в чистилище. Только Гарри и Анна обладали властью спасти своего преданного слугу из ада. Если они этого не сделают, он окажется в величайшей опасности. Шпионы доносили Тому, мол, ходят разговоры, что ему не сносить головы. Но ведь король не зайдет так далеко, чтобы казнить князя Церкви, рассуждал сам с собой Том, особенно если хочет содействия папы? Но и сохранив голову, он все равно мог окончить свои дни в нищете или даже в тюрьме, лишенный всего, что было ценно и важно для него.
«Этой ночью я был подобен человеку, обреченному на смерть, – признался Том в письме Томасу Кромвелю, который доказывал ему свою верность снова и снова и теперь часто бывал при дворе, прощупывал почву. – Я прошу Вас использовать все возможные средства, чтобы добиться расположения ко мне мистрис Анны».
У Кромвеля ничего не вышло. Когда король и его любимая отправились в поездку по стране, Тому сообщили, что он не должен ехать с ними. Он утешался излиянием своих печалей в потоке писем к Джоан, а она слала ему утешительные ответы. С каждым письмом Том ненавидел себя все сильнее, потому что у Джоан своих проблем хватало. Ей ли подставлять ему плечо, облегчать его тяготы? Ох, как же ему хотелось увидеть ее, раскрыть перед ней сердце и вновь познать усладу близости, которую только она могла ему дать! Но Джоан уехала навестить родных в Ярмут, так что даже в этой радости Тому было отказано.
Кардинал Кампеджо уезжал домой. Удивительно, но Тома вызвали сопровождать его в королевский охотничий домик в Графтоне в Нортгемптоншире, чтобы Кампеджо мог попрощаться с королем, который все еще совершал поездку по стране. Прошло два месяца после окончания суда легатов, уже два месяца Том не видел своего государя. И его дух воспарил. Может, это сигнал, что Гарри немного оттаял? Или он наконец осознал, что это не Том подвел его?
Однако, когда они прибыли на место и Кампеджо проводили в отведенные ему покои, Тома оставили во дворе. Он одиноко сидел на муле и с болью сознавал, что для него, похоже, жилья не было подготовлено. Кавендиш поспешил на поиски кого-нибудь ответственного, а проходившие мимо слуги и придворные с любопытством поглядывали на Тома, который обмирал от стыда и чувствовал себя униженным.
Затем Том увидел какого-то человека, торопливо шедшего к нему. Это был сэр Генри Норрис, главный джентльмен личных покоев, один из ближайших друзей короля и сторонник Болейнов. Сердце у Тома упало. Однако Норрис поклонился ему:
– Милорд кардинал, вас оставили одного? Я уверен, это какая-то ошибка. Его милость не желал бы, чтобы с вами так обходились. Пойдемте в мои покои. Вы сможете переодеться перед встречей с королем. А я найду для вас комнату.
Том был тронут добротой и любезностью этого человека. В течение многих лет он слышал от Гарри и своих соглядатаев исключительно положительные отзывы о Норрисе.
– Спасибо за ваше любезное предложение, – сказал Том.
Норрис подозвал грума, и тот отнес наверх дорожный сундук Тома. Они пошли следом. Том слегка волновался:
– Я увижусь с королем?
– Да, милорд. Его милость послал меня вызвать вас и кардинала Кампеджо в зал для приемов.
Ждет ли Тома очередное публичное унижение? Он испытывал нарастающий страх при мысли о том, что придворные станут свидетелями его первой после разрыва встречи с королем. Том предпочел бы увидеться с Гарри наедине.
Входя в переполненный зал для приемов, Том был напряжен. Он с тревогой поискал глазами Анну, ее не было, зато он увидел Норфолка, Саффолка, Рочфорда и их сторонников, которые напоминали хищных птиц, подстерегающих добычу, и заметил любопытство на лицах тех, кто пришел просто посмотреть, как проходит аудиенция. Том встал на колени перед королем, не смея поднять глаз. Заговорит ли с ним Гарри? Как бы ему самому не разрыдаться.
– Милорд кардинал! – воскликнул король. – Добро пожаловать!
Он сошел с помоста и помог Тому встать с колен, затем отвел его за руку в нишу окна, где они могли поговорить приватно, так что никто их не услышит. Гарри вел себя дружелюбно и весело, как обычно. Сердце Тома исполнилось радости, колени едва не подкашивались от облегчения. Не важно, что придворные пялятся на него, а враги стреляют злыми взглядами! Гарри по-прежнему любит его. Только это имеет значение.
– Ваша милость, простите меня, – пробормотал он. – Я сделал все, что мог, стараясь убедить легата вынести решение в вашу пользу. У меня есть сильное подозрение, что он получил указание затягивать дело и перенести его в Ватикан еще до того, как покинул Рим. Если я чем-нибудь могу исправить ситуацию, то без колебаний это сделаю.
Гарри обнял его рукой за плечо:
– Я уверен, выход из этого тупика найдется. Постараемся вместе найти его.
Тут Норфолк и Джордж Болейн покинули зал – несомненно, чтобы доложить о происходящем ночной вещунье.
Выходя с аудиенции, Том заметил выражение лиц тех, кто ожидал, что его сейчас грубо отвергнут, и подавил улыбку.
После обеда он получил сообщение, что король увидится с ним утром, так как теперь занят. Том подумал, не добралась ли до него Анна, и ощутил беспокойство. Позже тем же вечером к нему пришел Кавендиш.
– Милорд, я слышал от тех, кто прислуживал за ужином королю и мистрис Анне, что она была сильно обижена на его милость за теплый прием, который он вам оказал. Она заявила: если бы любой другой благородный человек сделал половину того, что сотворили вы, ваша милость, он лишился бы головы.
Тревога Тома усилилась. Отложил ли Гарри их встречу, чтобы умиротворить Анну? Приложит ли она теперь еще больше стараний к тому, чтобы повергнуть его? И самое страшное: послушается ли ее Гарри? Том не мог дождаться утра, чтобы увидеться с королем и убедиться, что между ними действительно опять все хорошо.
Он поднялся рано, готовый к встрече, но услышал, что внизу собираются люди, приводят лошадей. Когда Том появился во дворе, где стоял в ожидании Кампеджо, то увидел короля в костюме для верховой езды, садящегося на коня. С ним была Анна.
– Милорды кардиналы, боюсь, сегодня утром у меня нет времени поговорить с вами! – крикнул Гарри с седла. – Мы едем охотиться в парк Хартвелл и обедать будем там. Я прощаюсь с вами обоими. Вернусь поздно, поэтому вы лучше возвращайтесь на юг, не буду вас задерживать. Доброго пути!
Скрепя сердце Том поклонился и ушел. Гарри дружески улыбнулся ему и ускакал с Анной, которая, обернувшись через плечо, сверкнула на него улыбкой победительницы.
От досады Том сжал кулаки. Внезапный отъезд Гарри, несомненно, был организован ночной вещуньей, которая наверняка позаботилась, чтобы он не вернулся до отъезда Тома. Что ж, они еще поквитаются! В его распоряжении все время мира. Он подождет.
Королева постаралась оказать Тому и Кампеджо достойный прием. Она была внимательна и, без сомнения, замечала растущее по мере приближения вечера беспокойство Тома. Кампеджо уже потерял терпение. Он хотел отправиться в путь до темноты. Больше тянуть с отъездом было нельзя, ведь Том согласился сопровождать своего коллегу-легата на юг. Наконец Том неохотно поднялся, чувствуя себя побежденным, и попросил у королевы позволения удалиться.
– Я рассчитывал до отъезда повидаться с королем.
– Не сомневаюсь, ваша милость скоро с ним увидится, – откликнулась Екатерина.
– Нет, мадам, ночная вещунья добралась до него, – сказал Том и запоздало сообразил, что слетело у него с языка, но он не мог заставить себя произнести ее имя. – Она хочет меня уничтожить. Он больше за мной не пришлет.
Екатерина молчала – видимо, понимая, что это правда.
Том и Кампеджо расстались в Море, откуда итальянец отправился в долгое путешествие в Рим. Приближалась осенняя сессия суда, открытие которой было приурочено к Михайлову дню, поэтому Том вернулся в Йорк-плейс. 8 октября, с началом заседаний, он отправился в Вестминстер-холл, как делал всегда, будучи лорд-канцлером, и провел в Канцлерском суде весь день, выслушивая прошения и разрешая споры. Однако, когда он прибыл туда на следующее утро, его ждал служитель Суда королевской скамьи.
– Милорд кардинал, я здесь для того, чтобы передать вам вызов в Суд королевской скамьи по обвинению в прамунире[31]. – Он сунул в руку Тома свиток. – Идите со мной.
Том онемел. От потрясения он весь дрожал, в голове у него помутилось. Вот она, работа ночной вещуньи. Сам Гарри не обошелся бы с ним так.
Следом за служителем Том прошел через Вестминстер-холл туда, где находился Суд королевской скамьи. Ему велели встать у барьера перед коллегией судей. Все они были ему знакомы. Он в тревоге оглядел их лица в поисках каких-нибудь признаков дружелюбия или того, что они его узнали, но ничего подобного не обнаружил.
– Томас Уолси, – произнес один из членов суда, – его милость король повелел предъявить вам обвинение в соответствии со статутом прамунира, который запрещает вмешательство папы в английские дела без согласия короля. Вы получали буллы из Рима и исполняли должность папского легата. И то и другое, согласно статуту, является преступлением. Что вы скажете? Виновны вы или не виновны?
В голове у Тома все поплыло. Он отчаянно пытался вспомнить хоть что-нибудь, чем заслужил такое обвинение, а потом понял, что не может опровергнуть его. Не было смысла возражать, что он, мол, совершил эти преступления, действуя в интересах короля, или что Гарри знал о них и одобрял их в то время. Статут прамунира применяли лишь как инструмент, для того чтобы покончить с ним.
– Ваше слово? – повторил судья.
– Виновен, милорд, но только в том, что исполнял дела его королевского высочества, и с полного его ведома.
Оправдания Тома проигнорировали.
– Томас Уолси, вы признаны виновным, и наказание вам – конфискация всех ваших земель и имущества.
Удар был нанесен так молниеносно, что Том не успел оправиться и шатался, покидая суд. Он едва различал перед собой путь, когда шел к своей барке. Да его ли это теперь барка? Скорее всего, нет.
Пока его везли по Темзе, Том пытался свыкнуться с фактом, что отныне он нищий и полностью зависит от щедрот короля. У него заберут все: его прекрасные дома, вещи, которые он с такой гордостью собирал, приобретенные им поместья, даже одежду, которую он носил.
Когда он добрался до Йорк-плейса, там все было по-прежнему. Том задумался: сколько времени пройдет, прежде чем сюда явятся люди короля и вышвырнут его на улицу? Но постойте! Это не его дом, а лондонская резиденция архиепископов Йоркских, и жить здесь ему полагалось по рангу. Хэмптон-корт и так принадлежит королю. Но корона все равно могла отобрать другие его дома и всю личную собственность. Больше всего Тома беспокоило, что Томаса выгонят из Хэмптон-корта. Он сразу написал сыну, попросил посетить его в Лондоне, но ответа не последовало. Отправил вестника к управляющему и от него узнал, что Томас уехал в Ярмут навестить своих дядей.
Том удивился, так как его сын проявлял мало интереса к родне своей матери. Может быть, Джоан, опасаясь за будущее, организовала его отправку туда? Если так, Тому хотелось поблагодарить ее за то, что она сняла хотя бы одно бремя с его плеч. И если подумать, вероятно, избавила от еще одной заботы, так как трудяги Ларки не потерпят безделья.
Но что станет с ним самим? Том поспешил в свой кабинет и написал Гарри, моля о милосердии.
Восемь тревожных дней он не получал ответа, потом к нему явились Норфолк и Саффолк с каменными лицами.
– Милорд кардинал, – начал Норфолк, – его милость прислал нас к вам с сообщением: он снял вас с должности лорд-канцлера Англии. Он требует, чтобы вы отдали нам Большую печать и удалились в свой дом в Эшере. Перед отъездом вы должны составить опись всех помещений Йорк-плейса.
Значит, Гарри намерен заполучить и этот дворец. Ночная вещунья славно потрудилась. Можно ли сомневаться в том, что это она настроила Гарри против него? Но Том не собирался сдаваться легко. Он будет настаивать, чтобы все делалось по закону.
– Милорды, какие у вас полномочия, чтобы отдавать такие распоряжения?
– Достаточные. Мы получили приказ из уст самого короля, – прорычал Норфолк.
– Но для меня без официального приказания его милости этого недостаточно, – возразил Том. – Большую печать Англии я получил лично из рук короля, чтобы иметь ее в своем распоряжении до конца дней вместе с исполнением должности канцлера Англии. У меня есть на это жалованная грамота от короля.
– А у нас есть его приказ, диктующий обратное! – рявкнул Саффолк. – Вы должны слушаться повелений государя.
– Я не могу отдать доверенное мне без надлежащего ордера, – не сдавался Том.
Двое герцогов, кипя от негодования, удалились, пообещав, что доложат о его неповиновении королю.
На следующий день они вернулись, теперь уже имея при себе поручение со знакомой подписью Гарри. У Тома с мучительной болью сжалось сердце. Слезы подступили к глазам, пока он читал бесстрастные слова, изо всех сил стараясь не потерять самообладание в присутствии своих врагов.
– Теперь я согласен выполнить распоряжение короля, – сказал он.
Том выдвинул ящик стола, достал Большую печать Англии в расшитом бархатном кошеле и вложил ее в протянутую руку Норфолка. Затем снял с себя золотую цепь – знак его высокой должности – и передал ее Саффолку. Таким образом он отрешился от всей своей мирской, преходящей власти.
«Что дальше? – подумал Том. – Где закончится мстительность ночной вещуньи?»
Ему стоило больших трудов привести дела в порядок. Он вызвал всех своих служителей и приказал им провести инвентаризацию всего, что имелось в огромном, хаотично устроенном дворце. По завершении описи галерея была сплошь уставлена столами, на которых лежали рулоны шелка, бархата, атласа, дамаста, тафты, гросгрейна, сарсенета и других дорогих тканей, а также пятьсот отрезов тонкого голландского полотна. Том приказал оставить на стенах занавеси из золотой и серебряной парчи, а его самые дорогие облачения и ризы повесить на крючки. В двух залах, соединенных с галереей, стояли длинные столы на козлах, уставленные золотой и серебряной посудой; некоторые предметы были украшены жемчугом и драгоценными камнями. Под столами находились корзины со старой или поломанной посудой. На каждом столе лежала книга с перечислением всего, что на нем помещалось. Наблюдая за Кавендишем, который суетился вместе с остальными слугами, но при этом то и дело смахивал с глаз слезы, и Кромвелем, приехавшим от двора оказать поддержку и мрачно взиравшим на происходящее, Том старался не вспоминать о наслаждении, которое дарили ему эти вещи, и не сожалеть о тех днях, когда он принимал их наличие как должное. Теперь он будет довольствоваться тем, что ему оставят.
Том ушел в кабинет, где они с Гарри столько раз обсуждали разные дела, и написал Томасу и Джоан, рассказал о случившемся и сообщил, где его можно будет найти, надеясь, что его сын все еще на ферме в Ярмуте и получит письмо. Эшер находился меньше чем в трех милях от Темз-Диттона. Хотя сам он не мог ездить к Джоан, она вполне могла навещать его. Том молился, чтобы так и случилось. Видеть ее – каким утешением это станет для него!
Когда явились служители короля и потребовали, чтобы он отдал им ключи от Йорк-плейса, Том безропотно повиновался, молясь, чтобы его покорное содействие умиротворило государя. Затем Том приготовился к отъезду в Эшер, не взяв с собой ничего, кроме небольшого запаса провизии. У ворот, ведущих к пристани, он приказал своему казначею сэру Уильяму Гаскойну проследить, чтобы все вещи были доставлены королю в целости и сохранности.
Сэр Уильям выглядел расстроенным.
– Я сочувствую вашей милости, ведь вас прямо отсюда отправят в Тауэр.
Том в ужасе замер. Не может быть! Нет, наверняка это неправда. Ведь тут нет никаких стражников, которые уволокли бы его в казематы.
– Это все, чем вы можете утешить в несчастье своего хозяина? – не выдержав нервного напряжения, сорвался Том. – Так вот, знайте, сэр Уильям, и пусть усвоят все, кто распускает такие лживые слухи, что ничего глупее и придумать нельзя, потому как я, слава богу, ничем не заслужил отправку туда, хотя королю было угодно забрать мои дома для своего удовольствия. А посему идите своей дорогой и проследите, чтобы ничто не пристало к чужим рукам!
С этими словами Том в сопровождении дюжины своих джентльменов, йоменов и нескольких слуг прошел к личной лестнице, сел на барку и отправился в Патни, где его должны были ждать лошади. Пока его везли вверх по течению, Том видел на Темзе множество, едва ли не тысячу лодок, полных мужчин и женщин. Вероятно, они собрались поглазеть, как его везут в Тауэр. И эти люди радовались!
Тома пробрал холод. После стольких лет служения и жертвенности, после всего, что он сделал для короля и его страны, такое отношение не могло не вызвать у него горьких сожалений. Однако, сказал себе Том, желать перемен в судьбах властей предержащих – это естественное и обычное состояние англичан, так как людей, наделенных властью, простой народ всегда презирал, особенно тех, кто беспристрастно вершил правосудие по отношению ко всякому, а Том считал, что он так и делал. Проплывая мимо, он отводил взгляд от зевак и делал вид, будто все происходящее ему безразлично.
В Патни Том сел на мула, а его джентльмены оседлали коней. Кавалькаду замыкал шут Патч. Только они тронулись в сторону Эшера, как Том увидел спускавшегося с холма всадника, который направлялся к нему. Это был сэр Генри Норрис.
Он приветствовал Тома:
– Милорд, его величество король желает вам бодрости духа и просил меня передать вам, что он по-прежнему к вам благосклонен. В знак своей милости он шлет вам вот этот перстень.
Сердце у Тома стучало. Слишком много всего случилось. Только сегодня утром он опасался, что его ждет заключение в Тауэр. А теперь он опять в фаворе у короля. Глаза его наполнились слезами, и он взял у Норриса перстень с камеей – личный знак, которым они много лет пользовались, когда Гарри хотел, чтобы Том был уверен: это секретное распоряжение исходит лично от него. Том приложил перстень к губам и почтительно его поцеловал.
– Его милость также сказал, что вы не должны ни в чем нуждаться, – продолжил Норрис. – И хотя вы можете считать, что он обошелся с вами дурно, это не от недовольства вами, а лишь для удовлетворения тех, кто, как ему известно, не является вашими друзьями. Вы прекрасно знаете, что он способен вдвойне компенсировать вам стоимость вашего имущества, и это он тоже просил меня передать вам. Поэтому, сэр, наберитесь терпения. А я надеюсь вскоре увидеть вас в еще лучшем положении, чем прежде.
Тома переполняли чувства. Король все еще любит его! Слезы покатились по лицу, он слез с мула и встал на колени в дорожной пыли, от радости воздев руки к небу. Норрис в изумлении посмотрел на него, тоже спешился, пал на колени рядом, обнял его и сказал:
– Ободритесь. Думайте о словах короля.
– Господин Норрис, – Том заливался слезами, – стоит мне подумать о принесенной вами утешительной вести, и я могу только ликовать, так как эта нечаянная радость заставила меня осознать, что мой долг – благодарить Бога и короля, пославшего мне такое утешение, когда я особенно в нем нуждался.
Продолжая стоять на коленях в грязи, Том попытался снять бархатную кардинальскую шапочку, но не мог развязать шнурки под подбородком, а потому просто сорвал ее и стал молиться с обнаженной головой. Затем снова покрыл голову и встал. Хотел забраться на мула, но как-то весь одеревенел и не мог сделать этого с обычной живостью, а потому позвал стремянного, чтобы тот подсадил его в седло, и поехал вверх по холму, беседуя с Норрисом. В Патни-Хит Норрис попрощался и готов был уже уехать, но Том задержал его.
– Милый Норрис, если бы я владел королевством, половина его стала бы для вас достойной наградой за то, что вы приехали сюда и доставили мне добрую весть. У меня ничего не осталось, кроме одежды, которая на мне, но все-таки я хочу, чтобы вы приняли от меня небольшую награду. – Он снял с шеи заветное золотое распятие. – В нем заключен крошечный кусочек Креста Господня. Когда моя жизнь шла благополучно, хотя оно не казалось мне особенно ценным, я не расстался бы с ним и за тысячу фунтов. Поэтому я прошу вас, возьмите это распятие и носите ради меня, а когда взглянете на него, напоминайте обо мне королю при всяком удобном случае. Заверяйте его, что я всегда буду молить Господа о сохранении его королевского величия и о том, чтобы он правил долго, почетно, в здравии и мире. Говорите ему, что я его послушный подданный и бедный капеллан, что считаю себя недостойным, но только его оценка мне дорога, так как он человек, которого я люблю больше, чем себя самого, и ради которого я трудился всеми силами своего ума и не покладая рук.
– Я это сделаю, – пообещал Норрис.
Том пожал ему руку, пожелал всего хорошего и пришпорил своего мула, но проехал совсем немного, прежде чем развернул его в обратную сторону и крикнул:
– Сэр Генри, очень жаль, что мне нечего отправить королю в знак признательности. Но вот если вы возьмете с собой Патча, моего бедного шута, надеюсь, король хорошо примет его, так как он точно стоит тысячи фунтов.
Патч ужаснулся и запротестовал:
– Нет, милорд, я не поеду! Я хочу служить вам!
– Ради меня поезжайте и заставьте короля смеяться! – приказал ему Том.
– Только не я! – Шут начинал распаляться.
– Послушайте меня, Патч, – взывал к нему Том, – вероятно, вскоре я не смогу платить вам жалованье. При короле у вас будет намного больше шансов хорошо устроиться.
– Нет! Я не поеду! – вопил Патч.
Том кивнул шестерым своим крепким йоменам и приказал:
– Доставьте этого дурака ко двору! Не слушайте его глупостей. Идите с миром, Патч, и вспоминайте меня иногда. Я буду скучать по вам.
Патч ушел, кляня свою злую участь.
По пути в Эшер Том горячо надеялся, что Гарри не обманывал его, когда передавал свое послание с Норрисом, и жалел о вынужденном отъезде Патча, хотя это к лучшему. Может быть, когда Патч станет откалывать свои шутки, Гарри с добротой вспомнит о своем верном слуге.
Хорошо, что дом в Эшере принадлежал епархии Винчестера, иначе король и его тоже забрал бы. По прибытии туда Том обнаружил, что к его приезду ничего не готово. Не было ни кроватей, ни постельного белья, ни скатертей, ни посуды. Он понял, что они не захватили с собой достаточного количества необходимых вещей.
– Что ж, господа, придется нам устроить лагерь, – бодро сказал Том. – Я не сомневаюсь, что король снабдит нас всем необходимым. У нас много провизии, достаточно пива и вина.
И само собой, у Тома оставались доходы от диоцезов Йорка и Винчестера. Он не был нищим.
Оптимизм Тома не оправдался. По прошествии трех недель он был вынужден обратиться к своим друзьям, епископу Карлайла и сэру Томасу Арунделлу, с просьбой одолжить ему посуду, сосуды для питья и постельное белье.
Вскоре Том узнал, что король забрал у него Йорк-плейс, Мор, Титтенхэнгер и Эшер, хотя его величеству было угодно милостиво позволить Тому жить в последнем. Кроме того, Гарри полностью завладел Хэмптон-кортом. Гербы Тома сняли и заменили королевскими. Том с трудом выносил даже мысли об этом. Так вот, значит, каково теперь быть в фаворе? А что до сладких слов, переданных Гарри через Норриса, они оказались полной бессмыслицей.
В конце октября Том узнал, что место канцлера вместо него занял сэр Томас Мор, известный ему как человек ученый и честный, решительно не желавший ввязываться в Великое дело. Но теперь, полагал Том, Гарри начнет давить на него, чтобы Мор поддержал его стремление к разводу. Норфолк, как он слышал, стал лордом – президентом Совета, а Саффолк – его заместителем, но, как водится, надо всеми ними царила злобная ночная вещунья. Без сомнения, никто из них не обладал никаким влиянием, за исключением того, которое ей было угодно им оставить.
В День Всех Святых Том вызвал к себе верного Кавендиша, чтобы тот помог ему подготовить молельню к мессе.
Кавендиш выглядел печальным.
– Милорд, здесь господин Кромвель. Я застал его в большом зале, где он очень сосредоточенно читал заутреню Пресвятой Богородице. Я с ним поздоровался и увидел, что он в слезах. Я спросил, отчего он так расстроен, и он ответил, что боится, как бы ему не потерять все из-за того, что он верно и усердно служил вашей милости. По его словам, большинство людей из-за этого относились к нему с презрением, не имея на то других причин.
Том и сам готов был расплакаться. Верный Кромвель, такой способный и преданный помощник.
– Приведите его ко мне, – велел Том.
Кавендиш замялся:
– Увы, боюсь, это будет неудобно, так как он торопится. Он сказал, что намерен к вечеру вернуться в Лондон и ко двору и позаботиться о том, чтобы никакие наветы не пристали к нему в связи с тем, что он помогал вашей милости.
– Я поговорю с ним, прежде чем он уедет, – сказал Том.
После мессы он вернулся в свои покои, где обедал с двумя капелланами и управляющим. К ним присоединился Кромвель, но разговор шел только о домашних делах.
Покончив с едой, Том отложил салфетку и посмотрел на Кромвеля:
– Я хотел бы поблагодарить вас всех за верную службу в последние недели. Мне известно, что вам самим это могло дорого обойтись.
– По совести, милорд, вам следовало бы поблагодарить и других ваших слуг, тех, кого нет здесь с нами за столом, за их верность и преданность, так как они не покинули вас в беде. Их нужно наградить. – Кромвель говорил, как всегда, прямо и открыто.
– Увы, Томас, вы знаете, мне нечего дать им, а слова без деяний нечасто принимаются благосклонно, – ответил Том. – Мне стыдно и жалко, что я не способен вознаградить их за преданность.
Кромвель как-то странно взглянул на него:
– А почему, сэр, вы не привлекаете тех священников, которым щедро даровали продвижение по службе? Некоторые из них зарабатывали по тысяче марок в год, а кое-кто и больше. Они хорошо устроились благодаря вам, тогда как другие ваши слуги не получили вообще ничего, хотя за один день делали для вас больше, чем ваши праздные церковники за год.
Кромвель редко выражался так откровенно. Его упрек задел Тома за живое.
– Я понял вас, Томас. Созовите моих слуг, пусть соберутся в главном зале после обеда.
Когда все пришли, Том занял место напротив окна в окружении своих капелланов. Он не мог говорить, ибо его сердце было полно нежности к ним. Он отвернулся к стене и украдкой промокнул глаза платком. Пусть никто не видит его слез. Когда же Том наконец собрался с духом, то обратился к ним:
– Мои верные и честные йомены, я искренне сожалею о своей пустой неблагодарности по отношению к вам, о том, что, добившись процветания, не сделал для вас столько, сколько мог бы. Но тогда я не понимал, какими сокровищами обладаю, имея вас рядом. Теперь опыт научил меня. Простите, что я не продвигал вас в соответствии с вашими заслугами. – Он помолчал, борясь с эмоциями. – Но так как королю было угодно забрать у меня все, чем я владел, я искренне прошу вас проявить немного терпения, ибо не сомневаюсь, что он вскоре вернет мне средства на жизнь, чтобы я мог отблагодарить вас. А если он этого не сделает, я позабочусь о том, чтобы вы получили другие посты в соответствии со своими желаниями, и напишу вам рекомендации либо к королю, либо к другим знатным людям в этом королевстве. Отправляйтесь по домам, отдохните месяц, затем возвращайтесь. Я уверен, к этому времени его величество король проявит ко мне милосердие.
Том поднял взгляд и был тронут, увидев, что некоторые из собравшихся плачут. По просьбе Кромвеля он дал всем денег на содержание. Многие уехали, но некоторые остались, сказав, что не покинут его, пока он не вернется в фавор.
Том сильно переживал из-за того, что был вынужден распустить по домам своих слуг. Кромвель как мог утешал его.
– Позвольте мне уехать в Лондон прямо сейчас, и я постараюсь что-нибудь сделать: либо верну вам состояние, либо все испорчу, а потом вернусь.
Том отпустил его.
– Вы скоро получите известия от меня, – сказал на прощание Кромвель, – и, если все пойдет хорошо, я буду здесь не позднее чем через два дня.
Тем вечером Том готовился ко сну, когда в дверь постучал и вошел Кавендиш.
– Милорд, от короля явился сэр Джон Рассел и желает поговорить с вами.
Неужели наконец хорошие новости? Том быстро надел ночной халат.
– Поездка была ужасная, – говорил Кавендиш. – Сэр Джон промок до нитки, и я приказал разжечь для него очаг в гейтхаусе, чтобы он согрелся.
– Приведите его сюда, – сказал Том. – Молюсь, чтобы он привез добрые вести.
Кавендиш улыбнулся:
– Да! Он велел передать, что привез вам новости, которые вас очень обрадуют.
– Хвала Господу! – выдохнул Том.
Сэра Джона привели, и он припал на одно колено. Том наклонился и поднял его:
– Очень рад вас видеть!
– Сэр, король приветствует вас. Он послал вам это кольцо в знак благоволения и желает вам бодрости духа, потому что любит вас, как любил всегда, и его встревожили известия о ваших проблемах. Действительно, вчера перед ужином он вызвал меня к себе и приказал тайно отправиться сюда, проведать вас и передать слова утешения. К несчастью, поездка выдалась такая ужасная, каких я не припомню.
Том поблагодарил его за труды и добрые вести.
– Вы ужинали, сэр Джон?
– Нет, милорд.
– Господин Кавендиш, скажите поварам, пусть дадут мяса нашему гостю, и распорядитесь, чтобы для него приготовили спальню и разожгли там огонь пожарче.
Кавендиш быстро ушел, а Том беседовал с сэром Джоном в ожидании, пока подадут еду. Все это время он мысленно взвешивал слова рыцаря. Казалось, что Гарри лично не питает к нему обиды или недоброжелательства и даже с удовольствием принял бы его обратно в фавор, но ночная вещунья и ее приспешники мешают этому. Том невольно пришел к заключению, что король – человек, вселявший страх и трепет во многих, – сам боялся женщины. Иначе зачем такая секретность? Опасался ли он ее острого языка или того, что она его бросит? Это было бы самым лучшим исходом для Гарри, Том не сомневался. Но чтобы Анна оставила надежды заполучить корону – вот в это верилось с трудом.
Сэр Джон ушел отдыхать, а Том среди ночи поспешил к Кавендишу, желая удостовериться, что никто больше не знает об этом визите.
Вскоре Том получил письмо от королевского секретаря с сообщением, что король взял его под личное покровительство и позволяет ему сохранить за собой архиепископство Йорк. Он должен переехать в свою епархию и приступить к исполнению обязанностей, как только ему будет удобно это сделать.
На первый взгляд новость была хорошая, и все же Том почувствовал, что его словно бы отправляют в ссылку. Враги старательно обрабатывали короля. Вероятно, они почуяли, что Гарри теперь расположен к нему, и боялись, как бы он не вернул его в прежнее положение, а потому совершили маневр и для предотвращения их встречи подбили короля отправить Тома как можно дальше от двора. Йорк находился в двухстах милях отсюда – в двухстах милях от Джоан, которая пока так и не приехала повидаться с ним.
Том снова написал ей – предупредил, что скоро уезжает, и послал сердечные благословения самой Джоан и детям. Слезы сами собой текли из его глаз и капали на бумагу, когда в голове всплывала мысль: увидит ли он ее хотя бы еще раз?
После обеда он отправил гонца с письмом, и в тот же вечер, когда Том молился, Кавендиш постучал его по плечу и пробормотал:
– Здесь леди Лег. Я отвел ее в ваш кабинет.
Как странно было, что в пучине горя можно испытывать такую радость! Том с трудом поднялся на ноги и торопливо вышел из спальни.
Джоан стояла в лунном свете у окна, завернувшись в подбитый мехом плащ, капюшон которого был сброшен на плечи.
– Простите меня, я должна была приехать… – Она замолчала и пристально посмотрела на него. – Том, что они с вами сделали?
Он понял, о чем она. Зеркало показывало ему, как он постарел за последнее время.
– Увы, моя дорогая, я не молодею. Мне уже почти пятьдесят девять. Но давайте не будем думать об этом. Главное, что вы здесь. – Том тремя шагами пересек комнату и прижал Джоан к себе. – Хвала Богу, вы пришли! Я думал… – И он опять заплакал у нее на плече, а потом простонал: – Простите, простите.
– Вам не за что извиняться, – успокоила его Джоан, поглаживая руками по спине и крепче обнимая. – Вы пережили большие невзгоды и не заслужили этого! Убила бы их всех… да, даже короля!
– Ш-ш-ш, – шикнул на нее Том, овладевая собой и отстраняясь от нее, чтобы заглянуть ей в глаза. – Говорить о смерти короля – это измена! И он не виноват. Он запутался в силках одной женщины. Но не желает мне зла.
– Судя по тому, что я вижу, мне так не кажется, – возразила Джоан, становясь задиристой, как в былые времена. – Ему надо быть разумнее, а не позволять женщине управлять собой. Все королевство негодует. У него ум в штаны провалился, так что не оправдывайте его!
– Ох, Джоан! – Том невольно улыбнулся. – Только встретились и уже пререкаемся. А у нас так мало времени. Скоро я уезжаю в Йоркшир. Мне кажется, это край света.
– Это недалеко от Ярмута, – сказала Джоан. – Томас там с моими родными, я возьму детей и поеду к нему. Я смогу навещать вас.
– Вы все равно будете в двухстах милях от меня, – печально произнес Том, – почти так же далеко, как Йорк от Лондона. И поездка будет нелегкая. У меня теперь нет средств, чтобы сделать дорогу комфортной для вас.
– Я готова проделать этот путь ради вас, Томас Уолси, – твердо ответила Джоан, жарко целуя его в губы.
Как правило, в такие моменты тело сразу откликалось, но на этот раз ничего не случилось, что его смутило. «Видно, я слишком расстроен», – рассудил Том.
– Мне достаточно и того, что я увидел вас сегодня, – прошептал он. – Я буду жить воспоминанием об этом не один месяц.
– Давайте, прежде чем вы уедете, полюбим друг друга еще разок, – промурлыкала Джоан, обвивая руками его шею. – Оставьте и мне воспоминание!
Рискнет ли он уложить ее в постель, надеясь, что не посрамит себя? Возбудит ли его вид ее обнаженного тела? А если нет, как ему снести это унижение? Теперь уже не всемогущий кардинал, оплошает ли он и как мужчина тоже?
– Томас? – Джоан ощутила его нерешительность.
– Поверьте, мне хотелось бы, – пробормотал он, – но трудно думать о плотских желаниях, когда ум наполнен страхом перед будущим и мыслями об утраченном.
– Я понимаю, – сказала Джоан и погладила его по щеке. – Мне тоже было достаточно увидеть вас.
Том делал последние приготовления к переезду, когда получил известие от Кромвеля, который старался ради него при дворе. Ему даже удалось получить аудиенцию у короля, что само по себе внушало оптимизм, потому что Гарри знал, как Том ценил этого человека. Однако дальнейшее чтение письма испугало Тома, так как Кромвель, похоже, уж очень сильно втерся в доверие к королю. Оказалось, что он вовсе не просил за Тома, а взял на себя смелость предложить способ решения Великого дела – призывал короля преодолеть противодействие папы его иску, взяв апостольскую власть в свои руки и объявив себя главой Церкви в своем королевстве. Гарри очень хвалил Кромвеля. Это звучало как хвастовство и попахивало предательством. Том полагал, что Кромвель любит его и будет служить ему, сколько это возможно. Впрочем, он по собственному опыту знал, что людям трудно устоять перед искушением властью и положением. Неужели Кромвель отчаялся в возможности когда-нибудь увидеть возвращение Тома в фавор? Или его амбиции возобладали над верностью? Казалось, что так. Но кто стал бы винить его? Человеку нужно пробивать себе путь в этом мире.
Том написал Кромвелю, поздравил его, но мягко намекнул, что разочарован в нем. В ответ, с обратным гонцом, пришло письмо, в котором тот возражал против высказанных упреков.
Мне сообщили, что Ваша милость полагает, будто я лукавил с Вами или сделал что-то наперекор Вашей выгоде и чести. Меня удивляет, что Вы могли подумать такое, учитывая, как я старался ради Вас. Поэтому я хотел бы, чтобы Вы высказались без обиняков, тогда я мог бы оправдаться в том, что сделал неправильно. Но я по-прежнему сохраняю благожелательность к Вашей милости. Пусть нас рассудит Господь. Честно говоря, Ваша милость, иногда Вы перегибаете палку.
Том был обижен, но ответил, что ни в чем не подозревает Кромвеля и полностью полагается только на его помощь и советы, а свое послание завершил так:
Продолжайте свое дело. Не забывайте старого друга и не верьте тем, кто сеет раздор между нами, иначе я лишусь всякой помощи.
Неожиданно Кромвель явился в Эшер с широкой улыбкой и таким довольным видом, какого у него не было при отъезде, еще бы!
– Я не могу остаться, – сказал он, как только они расположились в отделанной изысканными узорчатыми панелями галерее, которую Том больше всего любил в Эшере. – Мне сегодня же вечером нужно вернуться в Лондон, чтобы утром быть в парламенте. Я очень постарался ради вас. Использовал свое влияние, чтобы меня выбрали в парламент. Так что теперь не бойтесь, если кто-нибудь там поднимет голос против вас, я дам достойный отпор и разобью их аргументы, так что они не смогут причинить вам вреда. Я растолкую им всю правду!
Чувства теснили грудь Тома. Он стал так легок на слезу.
– Вы проявили такую честность в моем деле, Томас, что вас нужно считать наивернейшим из слуг, какого только может пожелать любой хозяин, и вы заслуживаете высоких похвал от всех людей.
Как он мог сомневаться в Кромвеле! Это действительно очень достойный человек.
– Я буду сообщать вашей милости обо всем, что будет происходить в парламенте, – сказал Кромвель и ускакал в облаке пыли в декабрьские сумерки.
Том нетерпеливо ждал новостей, и Кромвель сдержал слово. Первое письмо от него скорый гонец доставил уже на второй день.
Таких дурных новостей Том даже не предчувствовал. Парламент представил королю список из сорока четырех обвинений против него. Несомненно, Болейны постарались. Судя по тем сведениям, которые удалось собрать Кромвелю, а он, видимо, обзавелся друзьями в высоких кругах, Гарри согласился рассмотреть обвинения, но, похоже, не желает поднимать руку на старого друга.
С каждым днем тревога Тома росла. Он боялся всех визитеров, в любой момент ожидал прибытия отряда стражников, которые отвезут его в Тауэр.
Ему хотелось знать, в чем его обвиняют. Он опасался, что это попытка обвинить его в измене. Кромвель все узнает, утешал себя Том, и тогда он сможет подкрепить его аргументы в свою защиту. Пребывая в отчаянии, он написал ему:
Мой дражайший Кромвель, я умоляю Вас, так как Вы любите меня и сделаете для меня все, приезжайте сюда, как только закроется парламент, мне нужно поговорить с Вами. Прошу, поторопитесь ради моего благополучия и спокойствия ума. Писано неверной рукой и с печалью на сердце искренне любящим Вас.
Вечером на следующий день Кромвель примчался и сообщил, что обвинения должны выдвинуть завтра утром. Они беседовали допоздна, после чего Кромвель по необходимости уехал, растворившись во тьме.
Том молился, чтобы все решилось поскорее. Ожидание было мучением. Если бы он знал свою судьбу, то мог бы встретить ее мужественно. Неведение же убивало его.
Через два дня прибыл гонец от Кромвеля. В парламенте обсуждались обвинения, но Кромвель столь горячо и умело выступил против них, что сессия завершилась ничем. В связи с этим король отказался продолжать дело против своего старого друга, и парламент был вынужден оправдать Тома.
Том обрадовался, что король снова проявил милость и его не отправят в Тауэр. Он был глубоко признателен Кромвелю и все же полагал, что тот, должно быть, знал о нежелании Гарри преследовать его по суду, ведь Кромвель не осмелился бы перечить парламенту, если бы королю было угодно поступить иначе?