Вскоре после падения Бекингема, по-прежнему ощущая потребность продемонстрировать свою власть тем, кто хотел его свергнуть, Том узнал, что сэр Эмиас Паулет, его давний противник, назначен казначеем Миддл-Темпла[20]. Том не забыл и не простил Паулета за то, что двадцать лет назад тот надел на него колодки, и будь он проклят, если позволит своему обидчику воспользоваться преимуществами новой должности, а потому послал за ним.
– Кто бы мог подумать, когда вы наказывали бедного ученого, что в один прекрасный день он станет лорд-канцлером Англии? – обратился к Паулету Том.
– Я всего лишь исполнял обязанности шерифа, – возразил тот, – и ваша милость были пьяны.
– Я споткнулся о камень! – прорычал Том.
– Вы были пьяны!
– Вы превысили свои полномочия! И я не допущу, чтобы вы заправляли делами в Миддл-Темпле. Вы предстанете перед Советом.
– Еще чего! У вас нет права соваться в дела гильдий юристов.
– Думаю, вам предстоит узнать, что оно у меня есть!
Том отпустил его, кипя от негодования. Как смел этот человек так непочтительно разговаривать с ним?!
Однако на следующее утро, к удивлению Тома, Паулет явился на заседание Совета. Том сказал ему:
– Я обсудил со своими коллегами, достойны ли вы своего назначения, сэр Эмиас. Мы сошлись в том, что вас следует уволить и вы не должны покидать Лондон без моего разрешения под страхом конфискации имущества. Вы останетесь в Миддл-Темпле… привратником.
Взгляд Паулета мог бы сразить наповал целую армию, но Том проигнорировал его и распорядился:
– Можете идти.
Следующим, что он услышал, было известие: Паулет торжественно выставил герб Тома на воротах, ведущих в Миддл-Темпл. Это была очевидная попытка умилостивить гонителя, и Том смягчился – отпустил Паулета и позволил ему занять должность.
По правде говоря, Том чувствовал себя виноватым за такое проявление мстительности. Ему, без сомнения, следовало бы выказать больше снисхождения или вообще не браться за месть. Но Джоан не было рядом. Она находилась в Темз-Диттоне, снова ждала ребенка, и его нечастые визиты туда превратились в пытку, так как он не мог заглушить своих чувств к ней и не смел их продемонстрировать. Он ощущал, как досада на это просачивается в его работу, ловил себя на том, что раздражается даже на самых полезных слуг – только не на Кромвеля, усердием и расторопностью которого был очень горд и доволен.
Том, как и раньше, навещал Томаса в доме мастера Бирчиншоу. Мальчику уже исполнилось одиннадцать; угрюмый по характеру, он не делал больших успехов в учебе.
– Вы должны прилагать больше старания, если надеетесь преуспеть в жизни, – увещевал Том сына, поставив его у своих колен в пустой классной комнате.
– Я пытаюсь, дядюшка, – защищался мальчик. – Но уроки такие трудные.
Том поговорил с мастером Бирчиншоу.
– Должен сказать, я не удовлетворен успехами мальчика. Он, похоже, отстает по большинству предметов, особенно в латыни.
Учитель слегка обиделся:
– Мне жаль, что ваш племянник хуже говорит на латыни, чем было бы желательно вашей милости, но я вынужден сказать, что проблема заключается в расписании, которому мальчики обязаны следовать здесь. Оно предъявляет очень высокие требования к ученикам и не вполне подходит для тех, кто не слишком быстро все усваивает.
Том был потрясен.
– Вы говорите это о моем сыне? – Слишком поздно он спохватился и понял, что́ ляпнул, но какая разница; учитель ничуть не удивился, он был не дурак. – Что вы имеете в виду? – поспешил продолжить Том.
– Именно то, о чем сказал. Он не так быстро усваивает знания, как его товарищи. Вообще, ему неинтересно учиться. Я подозреваю, что он ждет провала. И конечно, то, что тетушка больше не навещает его, явно имеет к этому отношение. Скажите, милорд, почему она больше не приезжает?
Том вдруг весь взмок. Это было уже слишком для него.
– Она вышла замуж, – ответил он. – Вот почему перестала приезжать к Томасу. Должен вам сказать, ее супруг не знает о существовании Томаса. Но она приедет, я уверен, когда придет подходящее время. Я знаю, что настоящее положение дел ее сильно печалит.
На самом деле они ни разу это не обсуждали.
Выражение лица мастера Бирчиншоу выдавало, что он размышляет о возмездии за грехи.
– Молюсь, чтобы ради юного Томаса она поскорее приехала, а сам тем временем продолжу стараться для него, – сказал он.
– Благодарю вас, – ответил Том. – Я перед вами в долгу. И надеюсь, что могу полагаться на вашу сдержанность. Но, прежде чем я уйду, скажите, есть ли у мальчика какие-то серьезные недостатки?
– Ничего особенного, – ответил Бирчиншоу. – Трудно разобраться точно, в чем тут дело. Но мы все такие, какими создал нас Господь, и Томас еще мал.
Том ушел глубоко обеспокоенный. Неужели с его любимым сыном что-то не так? Невыносимо думать об этом.
– Церковь под угрозой, – заявил Гарри. – Похоже, ересь распространяется.
Они с Томом, наслаждаясь теплым майским днем, распивали кувшин вина в одном из банкетных домиков, выстроенных Томом в Хэмптон-корте.
– Это верно. – Том нахмурился. – Четыре года назад, когда этот проклятый монах Мартин Лютер прибил список своих обвинений к воротам церкви в Виттенберге, мы думали, что поднятая им буря утихнет. Увы, этого не произошло.
– Если бы он ограничился нападками на коррупцию, я бы аплодировал ему, – сказал Гарри. – Я сам искренне не одобряю продажу индульгенций. Никому не дано купить себе путь на Небеса. Ватикан продажен, все это знают. Но отвергать авторитет папы, святые реликвии, паломничества, покаяния и целибат священников? Отказываться от большинства таинств? Отрицать чудо пресуществления на мессе? Нет. Это все ересь.
– За которую папа отлучил его от церкви.
– И поделом. Однако в прошлом месяце он защищал свои взгляды перед императором в Вормсе. Число его последователей в Европе растет. Это очень тревожно. Томас, я вижу в этом одну из серьезнейших угроз Церкви и единству христианского мира. Из-за вольнодумства одного человека многие становятся грешниками!
Том осушил кубок. Сняв красную сутану, он сидел в одной рубашке и коротких штанах.
– Меня это тоже беспокоит. Лютер хочет, чтобы люди молились Богу напрямую, а не через Богоматерь, святых и священников. Он пытается доказать, что многие функции священников излишни.
– И признает только два таинства – крещение и причастие! – выпалил Гарри, почти вне себя от возмущения. – И притом утверждает, что освященная гостия не превращается в настоящие тело и кровь Христовы, а просто символизирует их. Он считает основой религии только веру. Как можно терпеть, чтобы один человек посеял столько раздора?! Будь он моим подданным, я бы сжег его на костре. К счастью, его ересь пока не распространилась в Англии.
Томас замялся.
– К несчастью, сир, она уже здесь. Только сегодня утром я получил донесения о том, что ее обсуждали в Оксфорде и Кембридже, и некоторые даже хвастались своим обращением. Мне на стол легли два еретических памфлета и три трактата о лютеранстве.
Гарри в ужасе глядел на него:
– Я этого не потерплю! Англия – благочестивое королевство, и я не допущу, чтобы его сгубила эта язва. Удалите ее, Томас, и действуйте сурово. Мы должны показать пример и поставить ей заслон.
– Со всем усердием займусь этим, сир, – согласился Том. – Я устрою своих людей в университеты. Именно оттуда исходит наибольшая опасность. Мне донесли, что некоторые сторонники нового учения являются самыми горячими последователями Лютера.
– Нового учения? – прорычал Гарри. – Я сам его преданный сторонник, но там речь идет об изучении древних авторов.
– Увы, сир, похоже, некоторые усматривают у античных философов намеки на лютеранство.
– Не стоит им использовать классиков для этой цели! Религиозная доктрина – дело тех, кто обладает знаниями для того, чтобы понимать и трактовать ее, а не простолюдинов.
Том понимал, почему его государь так взволнован. Короли не могли допустить укоренения подобных ересей в своих владениях, потому что те поощряли разделение в обществе, бунтарство и даже революции, подрывая основы политики Церкви и государства. Эти новые идеи лишали силы и власти правителей и церковников. По мнению Гарри, они представляли угрозу порядку и иерархическому устройству, желательным в христианском королевстве.
– Томас, я вот что подумал, – сказал он, – император и король Франции имеют особые титулы, присвоенные им папой. Карл прозван самым католическим королем и защитником Святого престола, а Франциск – самым христианским королем. Уже не один год я намекаю разным папским нунциям, что тоже не прочь получить какой-нибудь титул. Теперь, когда лютеранство подрывает основы истинной религии, не будет ли правильным с моей стороны сделать что-нибудь, стоящее его обретения?
– В самом деле, сир, почему бы и нет? – Том в задумчивости подпер подбородок сложенными домиком пальцами; как обычно, мыслительный процесс произошел быстро и эффективно. – Мне представляется, что ваша милость обладает выдающейся образованностью и красноречием. Я предложил бы вам использовать свою превосходную ученость во благо и написать книгу в защиту Церкви от ереси Лютера. Никто лучше вас не справится с этим, никто не обладает бо́льшим влиянием. Нет правителя, равного вам в учености.
Лицо Гарри осветилось радостью.
– Клянусь святым Георгием, Томас, вы зрите в корень! Начну работать над ней сегодня же! Я посрамлю этого Лютера, этот сорняк, эту паршивую, больную и зловредную овцу!
Свою книгу король назвал «В защиту семи таинств против Мартина Лютера». Трактат был короткий, язвительный и проникнутый всем его возмущением и страстью. Ричард Пейс помогал ему советами, Томас Мор содействовал изложению разрозненных доводов в виде связного повествования. Во всем остальном книга была от первого до последнего слова творением Гарри. Он отдавал ей предпочтение перед делами государства и даже выездами на охоту, что изумляло всех.
Том присутствовал, когда король зачитывал вслух один из пассажей Томасу Мору.
– «Что за ядовитая змея вкралась к нам и называет Святой престол Рима „Вавилоном“, власть папы – „тиранией“, а имя святейшего епископа Рима переделала в „Антихриста“?» – громыхал он.
– Сир, я бы посоветовал вам немного смягчить этот пассаж, – произнес Мор. – Папа – правитель, как и вы, между вами когда-нибудь может возникнуть конфликт. Поэтому, я думаю, лучше не поминать его авторитет в таких сильных выражениях.
– Нет, этого не будет, – заявил Гарри. – Я столь многим обязан Святому престолу, что никакие мои действия в его защиту не будут чрезмерными.
– Хорошо, сир, – уступил Мор.
– Я защищаю Церковь! – напомнил ему Гарри. – И хочу, чтобы все увидели мою готовность постоять за нее не только с помощью моей армии, если придется, но и всеми силами ума.
Книга была завершена к концу месяца. Под радостные крики горожан Том с гордостью выставил рукопись трактата короля у Креста Святого Павла на церковном дворе собора Святого Павла. В тот же день по его приказу были публично сожжены книги Лютера. Стоя в тени собора, Том следил за тем, как пламя вздымается все выше и выше по мере того, как в него подбрасывают новые и новые тома. Толпа зрителей неотрывно глядела на разгорающееся пламя, длинные языки которого с яростным треском взвивались в небо.
– Люди добрые, если вы хотите избегнуть такой же участи, – разносился вокруг голос Тома, – храните верность католической религии!
Некоторые, крестясь, пали на колени. Том воздел руку в благословении.
Книгу короля напечатали. Тридцать подарочных экземпляров отправили в Рим. Один, в переплете из золотой парчи, был предназначен для самого понтифика и посвящен ему собственноручной надписью короля. Гарри обрадовался, получив в ответ теплое благодарственное письмо, которое он показывал Тому и всем, кто попадался ему на глаза. В этом послании его святейшество благодарил Господа за то, что Он взрастил такого принца, ставшего защитником Церкви, и изумлялся тому, что Гарри нашел время написать книгу, ведь это весьма необычное дело для короля.
– Он предложил мне титул и спросил, какой мне подошел бы! – гордо завил Гарри Совету. – Что мне выбрать?
Лорды долго обсуждали этот вопрос.
– Самый правоверный? – предложил епископ Фишер.
– Ангельский? – с озорным огоньком в глазах подал голос Саффолк.
Гарри одарил его испепеляющим взглядом. В конце концов он остановился на предложенном Томом титуле «защитник веры». Раздался хор одобрительных возгласов.
Книга продавалась быстрее, чем пресс успевал ее печатать, но в декабре папа Лев умер. Когда новость об этом достигла Англии, Том ощутил прилив радостного возбуждения, которое с трудом скрывал. Он не забыл обещания императора и был уверен, что Карл тоже помнит о нем, ведь Том энергично направлял Гарри к союзу с Империей при сохранении дружественных отношений с Францией.
– Уход его святейшества – трагедия для христианского мира. Это был человек, боровшийся за мир. Но теперь мы должны смотреть в будущее и ждать нового папу, – заявил Том в Совете, а себе самому неустанно напоминал: император имеет огромное влияние в Ватикане.