Жизнь в Хэмптон-корте была исполнением всех чаяний Тома. Он жил как король, ему прислуживали как королю, и он содержал двор как король. Окруженный роскошью и великолепием, Том получал большое удовольствие, ощущая неприкрытую зависть своих врагов всякий раз, когда государственные дела требовали их присутствия рядом, а когда оставался один, если человек вообще может остаться наедине с собой, имея тысячу слуг, бродил из комнаты в комнату и любовался своими владениями.
Джоан, напротив, предпочитала не покидать своих покоев, которые сделала уютными и манящими.
– Я не хочу давать повод для сплетен, если буду слишком часто показываться на людях, – говорила она. – Мне совсем неплохо наедине с собой. Мы с Забиякой отлично ладим.
Кошка, растолстевшая от сливок и жизни в довольстве, громко урчала, лежа в корзинке у очага.
– Мне хотелось бы проводить больше времени с вами, – сказал Том, обнимая ее.
– Приходите ко мне по ночам. – Джоан захихикала и игриво куснула его за ухо. – Иначе я стану жаловаться!
– Наши ночи – это счастье, – пробормотал Том. – Вам не понять, как сильно я желаю вас.
– Тогда докажите это! – со смехом бросила она.
Краткий миг Том разрывался между тем, чтобы поймать ее на слове, и огромной кипой бумаг, ждавших его внимания, но не смог устоять перед Джоан; у них всегда было так. Отдавшись на волю желаний, он повалил свою любимую на постель, задирая на ней юбки и звонко ее целуя.
Больше ни единым словом, ни жестом Гарри не давал Тому повода подозревать в нем зависть. Совсем наоборот, постоянно нахваливал его. Том благодарил Господа за то, что король так ценит своего верного слугу. И напоминал себе самому: не стоит забывать, что свои богатства и дворцы он заработал и его слава отражает престиж государя. Во многом благодаря усилиям Тома установился мир между великими европейскими державами – мир, принесший большие выгоды. В Лондоне обосновалось много иностранцев, они открывали дела и процветали. Это неизбежно вызывало недовольство, потому что англичане, жители островов, были замкнуты на себе и не любили иноземцев, но скоро они поймут, что приезжие обогащают общество во многих смыслах и расширяют горизонты людей.
Поэтому Том был потрясен, когда в Майский день, пока король с королевой, как подобает, отмечали праздник и развлекались на пикнике в лесу у Кенсингтона, в дверь его кабинета громко забарабанили вестники с донесением: подспудно бурлившее в Лондоне недовольство вылилось в открытое насилие.
– Ремесленники взбунтовались, милорд! Огромные толпы бесчинствуют на улицах и нападают на всех иностранцев, какие попадутся им на пути.
– Если ваше преосвященство не будет действовать быстро, начнется кровавая баня!
– Милорд, они грозятся убить лорд-мэра и олдерменов!
Том не стал мешкать. В одиночку ему не справиться: нужна санкция короля. Собрав группу тайных советников, он поспешил в парк, где нашел своего государя за обедом среди деревьев.
– Ваша милость, в Сити мятеж! – задыхаясь, выпалил он, как только оказался в пределах слышимости. – Подмастерья бунтуют против иностранцев.
Гарри вскочил на ноги. Только что он смеялся, но теперь его лицо было мрачнее тучи.
– Да как они смеют?! Я годами поощрял иностранных купцов, чтобы они торговали в Лондоне, и следил, чтобы их здесь привечали.
– Да, сир, и они процветали. Многие из них – соотечественники ее милости. – Том коротко кивнул в сторону королевы.
– Благодаря этому Англия процветает! Как смеют эти негодяи нападать на тех, кого я взял под свою особую защиту! – прорычал Гарри, багровый от гнева.
– Сир, многие недовольны. Люди не любят иностранцев за то, что те якобы отбирают у них работу, так им это видится. Но в любом случае мы должны действовать. Толпы подмастерьев бесчинствуют на улицах, и я опасаюсь за безопасность наших иноземных гостей.
– Я немедленно возвращаюсь в Ричмонд, подготовлюсь и сразу поеду в Сити, – заявил Гарри. – Пошлите вперед мою стражу и скажите им, пусть усмирят бунтовщиков как можно скорее.
Том быстро вернулся во дворец и передал приказ короля, а потом наблюдал из окна за его отъездом. Тот, разъяренный, верхом помчался в Лондон. Несколько тревожных часов Том прождал, пока ему не доставили новость, что мятежников усмирили. Многих взяли под стражу, и они, конечно, заплатят за свои преступления. Король хотел, чтобы Том поскорее явился в Лондон.
Гарри восседал на троне, стоявшем наверху лестницы в дальнем конце Вестминстер-холла. Рядом с ним сидела королева. Том стоял позади них вместе с лордами Совета. Перед королем опустились на колени четыреста подмастерьев, у каждого на шее была веревка с петлей висельника. Большинство из них были просто мальчишки, выходцы из той же среды, что и Том. Он легко мог представить, как их ошеломило устрашающее величие королевского суда. Перепуганные лица парней были с мольбой обращены к королю, имевшему непримиримый вид. В другом конце зала толпились родные бунтарей. Многие матери горестно завывали в ужасе, как бы их сыновей не постигла та же участь, что и зачинщиков бунта, которых без долгих рассуждений повесили.
Гарри казнил бы большинство мятежников в назидание другим и дабы показать гостям королевства, что он намерен блюсти их интересы. Однако королева разубедила его. Том присутствовал при этом разговоре и видел, как Екатерина разразилась слезами.
– Они так молоды, сир! Вероятно, их сбили с толку эти бунтари. Прошу вас, умоляю, не казните их. Не разбивайте сердца матерей!
– Ее милость мудро призывает вас к милосердию, сир, – сказал Том. – Иногда это самое взвешенное решение. Думаю, ваша слава увеличится, если вы простите этих глупых юнцов.
– Хм… – Гнев Гарри после совершения мгновенного сурового правосудия немного поутих. – Вероятно, мне стоит проявить немного милосердия. Но как это будет выглядеть для мира в целом?
– Все будут аплодировать вам, сир. Позвольте нам с королевой публично молить вас о спасении жизни этих несчастных. После этого вы сможете проявить милосердие без всякого ущерба для своего авторитета.
Гарри согласился. Теперь он встал и обратился к трясущимся от страха подмастерьям:
– Вы повинны в самом злостном и постыдном преступлении против добрых людей, находящихся под моим королевским покровительством в качестве гостей моего королевства. После этого ужасного Майского дня какой иноземный купец рискнет своим делом и приедет в Лондон? Они должны ясно понимать, что Лондон – место безопасное и здесь им все рады. Выступившие против них и сделавшие посмешищем мою защиту станут поучительным примером для других. Я осуждаю всех вас на повешение.
На лицах подмастерьев отразилось потрясение, а с дальнего конца огромного зала донесся взрыв самого жалобного плача и причитаний.
Королева улучила момент и пала на колени перед королем:
– Сир, ради нашего Господа Иисуса Христа и Его Святой Матери, которая на себе испытала, что значит потерять сына, я молю вас простить этих мальчиков. Они понимают, что поступили плохо, и, я уверена, усвоили этот урок. Умоляю вас, отпустите их, пусть они вернутся к своим любящим родным.
Екатерина воздела руки в мольбе, и тут к ней присоединился Том, тоже вставший на колени:
– Позвольте и мне присоединиться к мольбе ее милости. Ваша милость, вы всегда отличались милосердием. Я тоже прошу вас сохранить жизнь этим юношам, которые уже достаточно много претерпели, чтобы искупить вину за свои проступки.
Гарри обвел взглядом зал, увидел с мольбой обращенные у нему лица. Казалось, будто осужденные сообща затаили дыхание, сдержали слезы и застыли в ожидании, когда он опустил глаза на двух просителей, стоящих на коленях у его ног. Внезапно король улыбнулся, и словно солнце показалось из-за туч.
– Я ни в чем не могу отказать вам, – сказал он Екатерине, потом обратился к Тому: – Ваши мольбы услышаны, мой верный министр. – И строго взглянул на трепетавших перед ним преступников. – Вы все прощены и свободны. Благодарите королеву и кардинала за спасение ваших жизней. Можете идти.
Раздались громкие крики ликования, подмастерья от радости бросали вверх веревки с петлями и, толкая друг друга, рвались к родным, а матери спешили навстречу, чтобы обнять их, призывая благословения на голову короля. Весь зал огласили крики радости, похожие на перезвон колоколов.
– Вы отлично справились, Кейт. И вы тоже, Томас. – Гарри поднял руку, отвечая на несшиеся отовсюду похвалы; мало что он любил больше, чем выражение людской признательности. – Все довольны, и никто не пострадал.
Времени радоваться выдалось мало, потому как ужасная болезнь, известная под названием потливая лихорадка, снова навестила Англию, и люди в Лондоне мерли как мухи. Том один раз переболел ею, давно, и выжил, но хорошо помнил, как плохо себя чувствовал и как боялась за него мать. Недомогание, начинавшееся с легкой боли в голове и груди, могло быстро превратиться в убийственную болезнь и покончить с человеком за два-три часа. Люди бывали веселы за обедом и мертвы к ужину. Скорость, с какой эта напасть выкашивала народ, была поистине устрашающей. Но по прошествии двадцати четырех часов опасность остается позади.
Том был убежден, что паника преувеличивала угрозу. По словам его врача, стоит пойти слуху о появлении болезни, и один он вызовет тысячу смертей, потому как люди страдают от страха больше, чем от самой потливой лихорадки.
– Некоторые больше страдают от страха, чем заболевшие от самой болезни, – добавил он. – Мой совет, если вы подхватили ее: ложитесь в постель в комнате с жарким очагом, и по́та не будет.
В действенности этого средства Том сомневался. По́том все равно будешь обливаться, хоть лежа в постели, хоть нет. Он слышал, что помочь может патока или экзотические зелья, сделанные из растертых в порошок сапфиров и золота. Но на самом деле никто не имел ни малейшего понятия о том, как и чем лечить этот недуг. Все они были в руках Божьих.
Гарри боялся больше других. Он буквально впадал в оцепенение при любых упоминаниях о болезни и смерти, особенно о чуме, которая регулярно вспыхивала в летнюю жару в его перенаселенной, грязной столице, но сами слова «потливая лихорадка» были так ужасны для его слуха, что он не желал оставаться ни в одном месте, близком к источнику заражения. Как только поступали сообщения о первых случаях заболевания, король приказывал, чтобы ни один человек, входивший в контакт с больными, не появлялся при дворе, а сам немедленно уезжал из Лондона в Ричмонд, а потом, если там кто-нибудь подхватывал болезнь, – в Гринвич.
Переболев потливой лихорадкой, Том стал к ней невосприимчив, а потому мог оставаться в Лондоне, отсиживаясь в Йорк-плейсе и приглядывая за делами. Джоан проводила время в компании с Забиякой и не покидала своих комнат. Вокруг них царили болезнь и смерть. Улицы опустели. Том молился о выздоровлении заболевших. Слишком многие умирали. Находилось немало людей, говоривших, что это суд Божий. Но за что Господь послал такое наказание Англии?
Наступил август, а болезнь продолжала свирепствовать. Том работал с рассвета до полуночи, разбираясь самостоятельно с таким количеством дел, на какое у него хватало сил, потому что бо́льшую часть служителей своего двора он отослал по домам, к их семьям. Одним из оставшихся был Кромвель, который явно старался сделаться незаменимым. Когда Том предложил Джоан уехать на ферму, она отказалась, и он не настаивал. А король тем временем отправился в Виндзор, где затворился с королевой, своими священниками, любимыми джентльменами и шестью врачами. Никому больше не дозволялось приближаться к ним. Все дела, за исключением самых важных, были отложены на потом.
«Многие умирают вокруг нас», – писал Том королю, и тот моментально отменил свои планы относительно летней поездки по стране, ведь кто знает, где появится потливая лихорадка в следующий раз? Сейчас она бушевала в Оксфорде и Кембридже, университеты распустили студентов по домам.
Только в декабре болезнь начала отступать. Том, взяв с собой Джоан, переехал в Гринвич встречать Рождество, позаботившись о том, чтобы запастись апельсинами, которые, как теперь считалось, являются средством против потницы. Король к нему не присоединился. Он слишком боялся болезни, чтобы встречать Рождество как обычно. Йолетиды пройдут уныло, рассуждал сам с собой Том, наблюдая за участниками рождественской пантомимы с высокого помоста.
В январе Гарри вернулся в Гринвич, но некоторые все еще умирали от потливой лихорадки, а потому он не остался надолго и вскоре вознамерился снова отправиться в путь.
Том был рад видеть своего господина таким благополучным, хотя тот и пребывал в нетерпении, стремясь поскорее уехать. Долгая разлука с королем была Тому в тягость, и он с грустью смотрел на сборы Гарри в дорогу. Однако тот по-прежнему регулярно писал ему – из Элтема, Фарнхэма, Рединга, Уоллингфорда и Абингдона, где к нему присоединились Саффолки. Было ясно, что король начал немного успокаиваться, так как никто больше не являлся к нему изо дня в день с рассказами о новых смертях. Однако для безопасности Том посоветовал Гарри сократить число лиц, которые будут находиться при дворе на Пасху, а также призывал его быть бдительным не только из-за лихорадки, но и потому, что до него, Тома, дошли слухи из-за границы, будто некие неназванные дворяне строят заговор против короля, и лучше бы Гарри поостерегся, пока Том не докопается до сути дела.
Секретарь Гарри, господин Пейс ответил, что его высочество шлет Тому сердечную благодарность за предупреждение и выражает признательность за особое внимание к безопасности его королевской особы. Том читал это с удовольствием.
В ответ он написал, что, вероятно, было бы разумно, если бы его милость велел членам Тайного совета не приближаться к нему. Гарри послушно согласился, в чем Том и не сомневался, зная, что возбудить в короле доставшуюся ему по наследству подозрительность очень легко. И действительно, Гарри приказал Тому следить за Саффолком, Бекингемом, графами Нортумберлендом, Дерби и Уилтширом, а также за всеми прочими, кого тот сочтет вызывающими подозрения. На письме стояла пометка: «Ни для кого больше, только для вас и меня».
Том приподнял брови, читая это послание. Видно, дела идут неважно, раз король начал сомневаться в Саффолке, своем верном друге и зяте. А упомянутые им графы? Том едва ли мог поверить в их злой умысел против своего государя.
Из всех упомянутых Бекингем больше других походил на заговорщика и изменника. Том уже некоторое время держал его под наблюдением, однако был достаточно честен сам с собой, чтобы признать: его подозрения, вероятно, предвзяты, а предвзятость вызвана откровенной ненавистью к нему герцога. На самом деле не имелось никаких свидетельств в пользу того, что Бекингем замышляет какую-нибудь гнусность. И все-таки было важно не терять бдительности.
Том был убежден: вместо того чтобы выискивать воображаемые угрозы со стороны главных лордов королевства, лучше бы Гарри приструнил джентльменов своих личных покоев – «любимчиков», как он величал их про себя. Эти люди находились рядом с королем двадцать четыре часа в сутки, просыпались, спали, ели, пили, работали и веселились вместе с ним. Они «владели его ухом» и обладали значительным влиянием. Том знал, что они по большей части были опытными и весьма умелыми манипуляторами, а потому опасался, что некоторые из них работали против него, чего допускать нельзя. Для слежки за ними Том уже тайно нанял еще больше соглядатаев.
Одним из худших среди всех был сэр Николас Кэрью, которого Том подозревал в поощрении Гарри к пьянству, разврату и другим грехам. Конечно, сам Том тоже был не безупречен, по крайней мере в отношении блуда, но Кэрью, помимо прочего, несколько раз открыто пренебрегал его распоряжениями и пожеланиями. Теперь, в отсутствие короля, Том обвинил сэра Николаса в чрезмерной фамильярности с ним, неуважении к его рангу и запретил ему появляться при дворе. Однако не успел этот наглец уехать, как уже снова был тут как тут по приказу короля и ходил повсюду с невыносимо самодовольным видом.
Том понял, что его обошли. Пока. Но он поквитается, когда сможет.
Перечитывая папскую буллу, наделявшую его новым статусом, Том улыбался. Отныне перед ним в процессиях будут нести два креста. Он понимал, что предается греху гордыни. Ну и пусть! Стоял прекрасный солнечный майский день, и его желание исполнилось. У него были основательные причины для гордости. В апреле король Франциск запросил мира с королем Гарри, и из Рима пришло известие, что папа назначил своего легата, кардинала Кампеджо, для помощи в переговорах, тот ехал в Лондон. Тома это рассердило. Он не желал оставаться на вторых ролях за спиной Кампеджо и отправил в Рим вестника с сообщением, что папского легата не пустят в пределы королевства, если его самого тоже не назначат легатом, чтобы он мог встретить Кампеджо на равных. Папа Лев быстро согласился.
Назначение дало Тому беспрецедентную власть над Церковью Англии, превосходящую даже полномочия архиепископа Уорхэма. Теперь Том стоял в иерархии выше Уорхэма. Это, естественно, раздосадовало архиепископа, до такой степени, что его чувства были до постыдного очевидны всем, когда он увидел входящего Тома, перед которым несли два креста. Полномочия легата ему приходилось делить с Кампеджо, по сравнению с которым он был старшим в коллегии кардиналов, и теперь он принимал его в Англии. Том обнаружил, что с этим человеком тяжело поладить, хотя он пытался из христианского человеколюбия наладить отношения, чтобы они могли мирно работать вместе. Его коллега-легат, умный законовед, имел худое мрачное лицо и длинную седую бороду, когда-то давно он был женат, но его супруга трагически погибла, и тогда Кампеджо вступил на церковную стезю. Он обладал внутренней сдержанностью и распространял вокруг себя ощущение превосходства, что раздражало Тома, который отказывался чувствовать себя младшим в паре, будучи в действительности на несколько лет старше и обладая равными правами в качестве легата. Но когда Кампеджо начал давить на короля, чтобы тот присоединился к новому крестовому походу против турок, Том твердо дал ему понять, что его милость это не интересует. Чтобы как-то утешить Кампеджо, Гарри пожаловал ему епископство Солсбери, после чего тот вернулся в Рим, а Том продолжил переговоры без его помощи.
В полном составе двор вновь собрался в прекрасном, только что отстроенном дворце Брайдуэлл, не таком большом и роскошном, как Хэмптон-корт, нервно, но с удовлетворением отметил про себя Том, и Гарри был рад снова работать с ним. Когда Том показал ему буллу из Рима, король хлопнул его по плечу:
– Томас, вы заслужили это! И теперь сможете принести мне еще большую пользу. Дальше они захотят сделать вас папой!
Сказано это было в шутку, но Том понимал: его назначение легатом – это еще один шаг к тройной короне, и его тайная мечта стать папой в один прекрасный день может оказаться реальностью. И все же он был в смятении. Как смотрит на это Гарри, Том знал, да и сам он без особой охоты променяет своего государя на Рим. А ведь есть еще Джоан. Как он сможет покинуть ее, истинную любовь всей своей жизни? Разумеется, он мог взять ее с собой – всем известно, что большинство пап имели любовниц, – но его сердце было приковано к Англии, к Томасу. Сказать по правде, Том сам не знал, хочет ли он покинуть родное королевство.
Вероятно, это лишь фантазия, мечта – стать папой, даже если он решится все-таки воплощать ее в реальность. А сколько денег уйдет на взятки! Ему потребуется помощь короля Франции или императора, а у каждого из них наверняка отыщутся свои ставленники, когда придет срок. Однако Том понимал, что заручиться такой поддержкой ему вполне по силам. Прямо сейчас, когда начались ожесточенные споры об условиях соглашения, у него появилась возможность стать арбитром христианского мира. Это пойдет на пользу его государю, да к тому же сделает самого Тома незаменимым для двух великих правителей и соперников.
В течение двух следующих недель, используя все свои умения и дипломатические навыки, Том превратил обсуждавшийся договор с Францией в соглашение о всеобщем и вечном мире между Англией, Францией и папой. Его целью было подвигнуть Максимилиана и инфанта Карла к тому, чтобы они сохраняли мир во всем христианском мире, – благородное намерение, которое они не могли отвергнуть. Разумеется, главные заслуги Гарри приписал себе, объявив архитектором этого амбициозного союза себя, хотя всем было известно, что переговоры вел в основном Том.
Однако Том понимал, что находится на вершине власти. Он буквально руководил и королем, и страной. Вспоминалось, как еще несколько лет назад он всегда и во всем ссылался на желания и волю Гарри. «Его величество поступит так-то и так-то», – говорил он. По мере роста своего влияния он переключился на фразу: «Мы сделаем так или иначе». Но теперь находился в положении, когда мог сказать: «Я поступлю так-то и так-то». Он действительно являлся королем без короны. Но замечательнее всего было то, что он распоряжался своей властью с благословения короля, а значит, враги не смогут его тронуть.
Тем не менее Том с болью сознавал, как контрастирует его эффектная и успешная публичная жизнь с частной, и постоянно досадовал на вынужденную необходимость скрывать ото всех свою семью. Джоан стойко переносила утрату детей и никогда не упрекала его за это. Только иногда Том замечал, как ее глаза затуманиваются слезами при виде младенца у кого-нибудь на руках или бегущего к матери ребенка. Она часто навещала Томаса. Мальчику уже исполнилось восемь, он был сильным и крепким, однако ничем особенно не интересовался и, казалось, относился равнодушно к тому, что ему дают хорошее образование. В качестве «дядюшки» Том не мог быть так строг с ним, как ему хотелось бы, а потому вместо строгости предпочитал поощрять его и хвалить, подозревая, однако, что Бирчиншоу не одобряет его снисходительность. А как же иначе.
При мысли о Дороти, которая была навеки утрачена для него и Джоан, в его сердце разверзалась глубокая пустота, хотя ему до сих пор тайно присылали отчеты о ее успехах, и все они свидетельствовали, что девочка ведет себя примерно и вполне счастлива. Но она лишена настоящих родителей, а это для ребенка – ужасная вещь. Возмездие за грехи хуже смерти, размышлял Том.
Страшные утраты могли бы сломить его и Джоан, но, к счастью, этого не произошло, наоборот, они еще сильнее сблизились. Никто, кроме них двоих, не мог понять чувств другого. По какой-то непонятной причине горе разжигало в них страсть, делало ее неугасимой, и ночи, которые они проводили вместе, наполнялись волшебством. Это было не только соединение плоти или сильное, чисто физическое удовольствие, но и полная открытость сердец. Том никак не мог насытиться своей любимой, и его желание всегда получало отклик. Он пытался отказать себе в окончательном удовлетворении своей страсти ради Джоан, но это оказалось невозможным, и мог только молить Господа о том, чтобы Он в премудрости своей детей им больше не посылал.
После одного из таких любовных эпизодов, захватывающих дух и заставляющих замирать сердце, Том обмолвился Джоан, что королева опять ждет ребенка. Почувствовал, как его любимая напряглась, и пожалел о своих словах, но Джоан, похоже, переживала больше за Екатерину, чем печалилась о себе.
– Сколько ей уже лет? – спросила она.
– Тридцать два, – ответил Том.
– Давно уже немолода. – Джоан вздохнула. – Молюсь всем сердцем, чтобы это был принц в утешение королю и всей стране.
– Аминь! – горячо произнес Том, баюкая Джоан. – Ее состояние держат в секрете, вдруг с ней случится какое-нибудь несчастье. Король, конечно, рад. Он так хочет иметь сына. Надеюсь, это будет мальчик, ради ее милости. Она пережила столько потерь. – И опять Том пожалел о сказанном.
Но на этот раз Джоан никак не отреагировала, а просто сказала:
– Вы ее жалеете, а она вас не любит.
Том пожал плечами:
– Полагаю, она считает, что мне недостает смирения, которого ждут от князя Церкви. Очевидно, она думает, что я симпатизирую Франции и работаю против интересов Испании, когда на самом деле моя цель – добиться наступления всеобщего мира.
– Наверное, она считает вас узурпатором ее законного места в качестве советчицы короля.
– Да, вероятно. Но влияние королевы было подорвано, когда ее отец обманул доверие короля. Если она родит принца, то сможет вернуть себе утраченные позиции.
– Так и будет.
– Не думаю. Ее время прошло. Король любит и уважает ее, но я уверен, он ухаживает за другими.
– За Бесси Блаунт? – Джоан хохотнула.
– Вы знаете об этом?
– Слышала сплетни. Слуги болтали.
– Его милость будет недоволен. Он очень старается держать это в тайне.
– А королева знает?
– Если вы знаете, любовь моя, она, вероятно, тоже. – Том нагнулся и поцеловал Джоан, потом вспомнил, что ему нужно прочесть кое-какие бумаги. – Ну что ж, долг зовет. Попытайтесь уснуть. А я пока просмотрю это.
Том сел, подложил под спину подушки и взял с прикроватного столика документы. Лежавшая рядом Джоан, с разметавшимися волосами, выглядела красивой, умиротворенной и такой же юной, как и девять лет назад, когда он впервые сделал ее своей. Мужское естество вновь взыграло в нем. Но нет, он не должен поддаваться искушению. Нужно работать.
В сентябре в Англию из Франции прибыло великое посольство для подписания договора о вечном мире. Том стоял на почетном месте в соборе Святого Павла, глядя, как король выводит свою подпись на документе в присутствии обширного собрания аристократов и сановников. С большой торжественностью Том отслужил мессу, после чего секретарь короля, господин Пейс, выступил с длинной речью, восхваляя своего государя, который, сияя улыбкой, сидел на обтянутом золотой парчой троне.
Том испытывал глубокое чувство гордости и великого свершения. Это был его договор, плод его усилий. Он, скромный Том Уолси, принес мир Европе и убедил двадцать стран дать обещание жить в согласии и не вторгаться на чужую территорию. Он вывел Англию на форпост европейской дипломатии и сделал ее желанным союзником.
Было условлено, что договор скрепит помолвка двухлетней принцессы Марии с дофином Франции. Королева открыто выказывала недовольство. Разумеется, ее не радовала перспектива отдать свое единственное драгоценное дитя замуж во Францию – страну, издавна враждовавшую с Испанией, и ее ледяная холодность по отношению к Тому недвусмысленно подтверждала: королева винит его в том, что он немало посодействовал заключению этого неугодного ей союза. Несомненно, на Гарри она тоже сердилась – за подписание договора. Но ведь даже она не может отрицать, что мир в Европе предпочтительнее войны?
В Йорк-плейсе Том устроил пышный обед для послов и сидел по правую руку от короля за столом на возвышении.
– Я заявляю, что такого восхитительного пира не закатывал никто, даже Клеопатра и Калигула, – восторгался один из гостей, пожирая взглядом дивное разнообразие выставленных перед ним блюд.
По окончании пира зазвучала музыка, и Гарри со своей сестрой Марией вывел на освобожденную для танцев площадку двенадцать пар танцоров в масках. Том заметил среди них Бесси Блаунт. Это была миловидная молодая женщина, которая, похоже, чувствовала себя очень свободно в обществе короля. Королева наблюдала за ней, надув губы. Она знала.
После представления масок Том приказал, чтобы на столы поставили большие чаши, до краев полные золотых монет, и принесли кости. Все общество занялось азартной игрой по-крупному. Затем начались танцы, и Гарри встал в пару с милашкой Бесси Блаунт. Том знал, что Джоан следит за происходящим сквозь узкое оконце над галереей для менестрелей, и ощутил прилив горечи. С каким удовольствием он потанцевал бы у всех на глазах с ней, своей возлюбленной! В полночь король удалился – без сомнения, чтобы урвать несколько драгоценных часов наедине со своей любовницей, а Том поспешил в постель к своей королеве.
Два дня спустя в Гринвиче, в большом зале королевы, состоялась официальная помолвка принцессы Марии с дофином, на которой присутствовали родители, иностранные посланники, придворные лорды и леди, все в лучших нарядах. Как крестный отец принцессы, Том опять стоял на почетном месте рядом с кардиналом Кампеджо, недавно вернувшимся в Англию – на этот раз без всяких препятствий.
Малютка-принцесса выглядела прелестно в платье из золотой парчи и черном капоре, расшитом драгоценными камнями. В два года и восемь месяцев она уже умела носить шлейф и не путаться в нем. Адмирал Франции исполнял роль ее будущего жениха, а Том, державший Марию на руках, надел на ее крошечный пальчик кольцо с бриллиантом, которое было ей слишком велико.
– Вы дофин Франции? – спросила Мария адмирала. – Если да, я хочу поцеловать вас!
Все засмеялись.
– С этим придется немного повременить! – усмехнулся Гарри. – Нет, милая, дофин в Париже, лежит в своей колыбели.
После того как Том и Кампеджо благословили маленькую будущую невесту, ее унесли в постель, и Гарри повел всех гостей в зал для приемов на пир в честь помолвки, где прислуживали герцоги Норфолк, Саффолк и Бекингем. Последний даже не пытался скрывать своего скептического отношения к альянсу с Францией, что явно раздражало короля. Королевой Гарри тоже был недоволен. Том считал, что она могла бы постараться не выражать так открыто свое неодобрение. Екатерина за весь день почти ни разу не улыбнулась и удалилась с пира после первой смены блюд, сказав, что устала. Отговорка обоснованная, ведь она снова была тяжела ребенком.
Король, прищурившись, смотрел ей вслед, но вскоре уже кутил с гостями, настроение у него улучшилось. Спать Том улегся только в три часа утра.
Через два дня король взял послов на охоту в Ричмонд, после чего все отправились в Хэмптон-корт, где Том принимал гостей за пышным банкетом. Ни средств, ни сил не жалели на то, чтобы французы предоставили своему государю хвалебный отчет о торжествах, к чести короля и его королевства. Повар Тома трудился день и ночь, чтобы приготовить бессчетное количество блюд, которые подавали среди головокружительного великолепия. Французы, казалось, были потрясены, они озирались вокруг с таким видом, словно попали в небесные чертоги.
Том наблюдал за ними с глубоким удовлетворением. Это была кульминация его миротворческих усилий. Король мог купаться в славе, а он сам – в осознании того, что благодарить за этот успех король должен его.
Королева родила девочку, которая не дожила до крещения. Джоан заплакала, когда Том сообщил ей об этом, но слезы ее были не так горьки, как слезы Гарри. Он рыдал на плече у Тома, кляня судьбу, которая отказывает ему – и Англии – в принце. Подобрать для него слова утешения было невозможно. Как скажешь ему, что, мол, в следующий раз все будет хорошо, когда уже было столько попыток, да и казалось, что теперь королеве уже не выносить ребенка. Поэтому Том в сочувственном молчании обхватил руками своего государя и ждал, когда буря утихнет.
Приближалось Рождество, Гарри был напряжен и озабочен. Том чувствовал это, сидя рядом с ним за разбором последних донесений от английских послов в Париже. Он пришел к заключению, что его государь тревожится по поводу престолонаследия.
Король вздохнул, помялся и сказал:
– Томас, вы человек мирской. Думаю, вы лучше всех поймете меня, когда я вам объясню, в каком затруднении оказался. Вероятно, вам известно, что уже несколько лет я ухаживаю за Бесси Блаунт.
Том улыбнулся:
– Я знаю об этом, сир. Но в последнее время ее что-то не видно.
– Это оттого, что она покинула двор. Она ждет ребенка, Томас. Моего ребенка.
Том не удивился и, разумеется, не был шокирован.
– Она выдвигает какие-то требования к вашей милости?
– Вовсе нет! – Бледные щеки Гарри вспыхнули. – Я желаю сделать все для нее и ребенка. Она сейчас живет у друзей своих родных, но я не могу полагаться на их сдержанность и хочу отправить ее в такое место, где она сможет родить тайно и в комфортных условиях. У меня много домов, но ни в одном из них ей не найти уединения, как того требует дело. Я не хочу скандала!
Объяснять это Тому не требовалось. Он поморщился, когда король назвал его человеком мирским, который поймет его проблему. Значит, Гарри не забыл ни о его тайной связи с Джоан, ни о наличии у него ребенка. Известно ли королю о том, что Джоан по-прежнему живет в его доме и произвела на свет еще одно дитя? Они были так осторожны, но никогда не знаешь, кто следит за тобой.
Успокойся! – велел себе Том. Если бы кто-нибудь проболтался, враги уже нажили бы на этом политический капитал.
Он вернул внимание к обсуждаемой проблеме:
– Ваша милость не думали об Иерихоне?
Гарри покраснел. Вероятно, он считал, что Том не знает о купленном им у приората Блэкмор в Эссексе доме – одном из его домов удовольствий, куда он иногда увозил Бесси Блаунт для тайных свиданий. Ров вокруг него питала река Кан, известная в тех краях под названием Иордан, отчего дом и получил свое имя.
– Будьте уверены, сир, о ваших визитах туда неизвестно широкой публике. Просто я случайно увидел некоторые документы среди бумаг и сделал выводы. Но это идеальное место для уединения дамы перед родами. Оно находится далеко, там спокойно, к тому же дом скрыт за высокой кирпичной стеной. Я позабочусь о том, чтобы там все подготовили, найму акушерку и слуг. Со всех возьмут клятву хранить молчание, и, конечно, они не будут иметь понятия, кто отец. Мы скажем, что мистрис Блаунт – вдова. Никто не узнает правды.
– Почему я сам не подумал об Иерихоне? – Гарри усмехнулся. – Это отличная идея. Но мне самому не взяться за организацию там всего, что нужно. Только вам, Томас, я могу доверить это.