Торжества по случаю рождения принца Уэльского продолжались много дней. Устроили большой турнир в Вестминстере, за ним последовали банкеты, пиры и бесконечные возлияния. Теперь все находились в Гринвиче, где неуемный молодой отец был хозяином на очередном пышном застолье. Том радовался за него, так как знал, какое важное значение имеет рождение наследника для благополучия Англии в будущем. Он любовался ликующим Гарри, хотя и ощущал жгучую зависть, ведь тому не придется прятать своего сына.
– Наконец я могу выйти на бой с французами и затребовать принадлежащее мне по праву! – воскликнул Гарри, целуя королеву в щеку и чокаясь с ней кубком, и она покраснела от удовольствия.
Том заметил, как в зал вошел граф Суррей и направился к нему мимо пирующих. Лицо старика было мрачным.
– Я должен поговорить с вами, господин олмонер, – сказал он, увлекая Тома в нишу окна. – Только что я получил новость из Ричмонда. Принц умер.
Тома будто ударили. Он не мог представить, что станет с Гарри и королевой. Слезы подступили к глазам, но он сдержался и спросил:
– Отчего?
– Мне сказали, лихорадка. И теперь я должен сообщить об этом королю. Лучше бы мне сойтись с французами в битве.
– Позвольте мне сказать ему, ведь я его олмонер.
– Нет, это ни к чему. Никогда еще я не уклонялся от исполнения неприятных обязанностей. Увижусь с ним наедине.
Суррей направился к помосту, наклонился и зашептал что-то на ухо королю. Гарри встал и повел графа в королевские покои. Том двинулся за ними.
Он не успел догнать их, как услышал мучительный крик из кабинета короля:
– Нет! Нет! Господь не может быть таким жестоким…
Том без промедления вошел в комнату и застал Гарри безвольно сидящим в кресле и горько плачущим.
Представить себе, что испытывает сейчас король, было нетрудно, так как личное горе, пусть и не такое большое, все еще саднило сердце Тома. Он положил руку на вздрагивающее плечо короля:
– «И Господь осушит слезы на их глазах; и больше не будет ни смерти, ни печали, ни плача и никакой боли не будет… Блаженны плачущие, ибо они утешатся»[11].
Гарри поднял на него опустошенное горем лицо. Он выглядел так, будто на его плечи обрушился весь мир.
– Отчего? – спросил он. – Отчего?
– Лихорадка, которая уносит многих младенцев, – ответил Суррей. – Врачей вызвали немедленно, но они ничего не могли сделать.
– Королева! – выпалил Гарри. – Она знает?
– Еще нет, – мягко произнес Том и встретился взглядом с Сурреем. – Мы подумали, будет лучше, если эту новость сообщите ей вы, ваша милость. Я приведу ее сюда. И вы сможете разделить свое горе наедине.
Он быстро ушел, страшась даже думать о том, как воспримет известие королева. Она уже потеряла одного ребенка. Ей будет очень тяжело. Однако это крест, который приходилось нести многим родителям. Том не мог представить, каково было бы ему остаться без малыша Томаса.
Королева по-прежнему находилась в зале, смеялась вместе с гостями. Том склонился к ней:
– Мадам, король желает видеть вас в своем кабинете.
Екатерина вопросительно взглянула на него, потом встала и совершила почетный выход, ее дамы потянулись следом. Том горячо взмолился Господу, чтобы Тот дал королю с королевой сил пережить утрату.
После пышных похорон Гарри три месяца не снимал траур. Всем было ясно, что молодой король страдает, но он взялся за дела государства с решимостью, удивившей всех.
Папа Юлий побуждал короля вступить в Священную лигу – союз Ватикана, Испании и Венеции против короля Людовика, имевшего агрессивные притязания на земли в Италии. Том был целиком за, и, так как это совпадало с намерениями самого Гарри, убеждать его не пришлось. На Пасху в знак высокой апостольской милости папа наградил короля лично им освященной Золотой Розой, которая символизировала Страсти Христовы.
В предвкушении войны Гарри кипел от возбуждения. Начиная с Майского дня он три полных дня участвовал в турнирах, принимая вызовы от всех и демонстрируя свою воинскую удаль. Часами просиживал, планируя военные кампании. Том понимал: так король пытается пережить горе.
Теперь он был правой рукой Гарри и его неофициальным секретарем. Он старался всегда иметь наготове мудрый отеческий совет и святое слово для утешения. Много счастливых встреч они провели в кабинете короля, обсуждая дела королевства и события в мире. Том умел в них разбираться, и Гарри быстро научился смотреть на общую картину более широко. Они говорили о разном, даже о повседневных домашних делах. Тому было дело до всего, что происходит при дворе: кто с кем поссорился, кто в кого влюблен, кто повел себя неподобающим образом – все эти сведения были ему полезны. Он завел платных осведомителей и вскоре обнаружил, что это неплохое вложение средств.
Когда Гарри назначил его пребендарием Йорка, каноником Виндзора и регистратором ордена Бани, Том выразил королю безмерную благодарность. Богатства Тома умножались, повышался и статус, но он понимал, что способен подняться еще выше. Теперь Том мог жить как аристократ, и он заслужил это! Пусть лорды с высокомерным презрением взирают на него за то, что он питает амбиции, каких, как они считают, ему не положено иметь по факту низкого рождения. Он хорошо служит своему королю. Разве его не следует примерно награждать за это?
Тем летом король, взяв с собой королеву, отправился через Мидлендс в летнюю поездку по стране, а Том остался при дворе и прилежно занимался делами, поддерживая связь с государем в переписке и заботясь о продвижении родных Джоан. После того как он увез Томаса, его возлюбленная утратила свою обычную веселость, и у нее вошло в привычку проводить бо́льшую часть времени в Уиллесдене, где ее всегда привечали.
– Я вижу Томаса почти так же часто, как если бы он был здесь. Он теперь меня узнает, понимает, что я его мать, – однажды вечером вернувшись домой и бросив плащ на кресло в своей спальне, сказала Джоан так, словно говорила для того, чтобы успокоить себя саму.
Том видел, что Джоан старается держаться, сохранять позитивный настрой, и его сердце сжималось от жалости к ней. Он привлек ее к себе:
– Я рад, что он узнает вас, моя дорогая. – Больше Том ничего не посмел сказать.
Они никогда не обсуждали ни тот трудный выбор, который им пришлось сделать, ни того, что поставили свою любовь и карьеру Тома превыше нужд сына. Том, хотя и скучал по нему, чувствовал, что поступил правильно, так как ребенку явно было хорошо. К тому же отправлять своих детей куда-нибудь на воспитание вовсе не было чем-то необычным для дам высокого положения.
Тем не менее Том постоянно ощущал необходимость заглаживать свою вину перед Джоан за то, что лишил ее нормального материнства. Используя свою власть для продвижения Ларков, он до некоторой степени успокаивал свою совесть. Всегда, как только выпадал такой случай, он отзывался о Томасе Ларке при короле с похвалой, стремясь получить для него еще бо́льшие преференции. И он добивался своего, потому что Ларк, человек образованный и искренний, вызывал уважение у Тома, и он радовался, что его связь с Джоан не повлияла на их дружбу. Он назначил Ларка своим духовником и сделал его каноником часовни Святого Стефана в Вестминстерском дворце.
Том подумал, что такой священник, как Ларк, вправе ожидать от него признания на исповеди о нарушении обетов, о том, что он содержит в любовницах Джоан, но не мог заставить себя покаяться в этом. Признание означало бы одновременно и обещание никогда больше не совершать этот грех, а бросать Джоан Том не собирался. И быть лицемером тоже не хотел.
Он размышлял, возникало ли у Джоан желание исповедаться в своих грехах. Однако спрашивать ее не осмеливался, боясь услышать ответ. Думала ли она, как он, что разлука с Томасом могла быть наказанием за их грехи? Неспособность Тома поговорить об этом с ней, женщиной, как правило очень прямо выражавшей свои мысли, была признаком того, какой тяжестью легло на них это несчастье. Но разве могла быть грехом такая любовь? Разумеется, нет, ведь ее даровал им Бог.
Том продолжил возмещать урон тем, что помогал другим братьям Джоан. Джон и Эдмунд тоже вступили в Церковь, а Том обеспечил им несколько доходных бенефициев. Он убедил своего друга Джона Кайта, архиепископа Армы, чтобы тот взял на работу юного Питера и помог Уильяму завести торговлю тканями. Джоан была так благодарна ему, так ценила его усилия! При виде улыбающегося лица любимой Тому хотелось сказать, что он сделает для нее все, но это было бы неправдой.
Когда Джоан сообщила ему о новой беременности, его сердце подскочило, но радость умеряла печаль, ведь этого ребенка тоже придется отдать в чужие руки. Том вновь поклялся себе, что будет и для своего второго чада лучшим отцом, насколько это возможно. Джоан ничего не говорила. Что тут скажешь? Чему быть, того не миновать.
Осенью король вернулся из поездки по стране и снова стал проводить дни в поисках развлечений, а дела государства спокойно передал в надежные руки Тома.
– Томасу известно, каково мое мнение по большинству вопросов, – заявил он Совету. – Я наделяю его властью принимать решения, не спрашивая меня.
Том смиренно склонил голову, успев заметить вспыхнувшие ненавистью лица Бекингема и остальных. Однако он чувствовал себя неуязвимым. Ему были известны все их слабости и тайны. К примеру, он знал, сколько бастардов наплодил Уорхэм и как рьяно завидует Бекингем Гарри! Король все больше полагался на Тома, ведь из всех советников тот с наибольшей готовностью брался исполнять волю государя и удовлетворять его желания. В отличие от седовласых старцев Фокса, Уорхэма и Суррея, Том понял, что Гарри, человеку молодому, скучно заниматься делами управления, и с радостью снял с его плеч трудные и надоедливые задачи, которые его государь ненавидел, тогда как другие советники докучали ему, призывая ими не пренебрегать. Помимо этого, Том разделял с королем любовь к строительству, искусству, музыке, учению и застольям; он понимал короля. У них было много общего.
Теперь, к удовольствию Тома, Англия должна была войти в Священную лигу – альянс с папой Юлием, сенатом Венеции, королем Фердинандом и императором Максимилианом, мощную коалицию, объединившуюся против Франции, общего врага. Раньше Том не поддерживал идею войны, всегда отстаивал мнение, что мирные средства – это наилучший способ урегулирования ссор между правителями, но теперь, когда король был так решительно намерен вторгнуться во Францию, заразился его воодушевлением и всем сердцем поддерживал своего владыку.
– Это будет священная война! – заявил Том в Совете. – Мы должны сосредоточить силы для поддержки короля, потому что его дело правое! – Сверкая глазами, он глядел на Уорхэма и Фокса, которые упорно противились идее войны и быстро утрачивали милость короля. – Отчего у вас так вытянулись лица, милорды? Наш король – добрый сын Церкви. Он желает доставить удовольствие его святейшеству. Смотрите, как он приструнил нас, повелев умерять расточительность и одеваться скромно. Все вы, милорды, отказались от своих шелков ради святого дела.
В ноябре Гарри подписал Вестминстерский договор, который преследовал цели Священной лиги, и они с Фердинандом согласились, что Англия с Испанией весной совместно нападут на Францию. Гарри пришел в восторг. Говорил только о войне и о том, как покроет себя воинской славой, а Тому, архитектору этого пакта, был бесконечно благодарен.
Том купался в похвалах государя. Видя Тома вознесшимся так высоко в фаворе у короля, придворные и просители толпой осаждали его, стремясь заручиться его покровительством. Тома осыпали подарками; некоторые, весьма существенные, нельзя было расценить иначе как подкуп. Он знал, что не должен брать взятки за милости, но так устроен мир. Его сокровищница пополнялась. Фортуна улыбалась ему, однако он понимал, что ее колесо может повернуться вспять. Лучше позаботиться о будущем.
Новым ребенком оказалась девочка, родившаяся в февральские холода. Сердце Тома таяло и комок подступал к горлу, когда он баюкал на руках свою крошечную дочку. Заглянув в дверь спальни, он увидел Джоан – она в изнеможении лежала на постели, отвернув голову.
– Не показывайте ее мне. – Джоан повторяла это снова и снова. – Пусть лучше ее заберут сразу.
Кормилица уже дожидалась, и вскоре конные носилки стояли у дверей, снабженные для тепла завернутыми в плотную ткань горячими кирпичами.
– Ее зовут Дороти, – сдавленным голосом сообщил Том женщине. – Сегодня День святой Доротеи. Лучшего примера, чем дева-мученица, для нее и быть не может.
Как и для ее матери, хотелось добавить ему. Но эта маленькая Доротея своей родительницы не узнает. Девочку удочерит один из клиентов Тома, олдермен Вустера по имени Джон Клэнси, и было решено, что, когда она подрастет, ее поместят в монастырь Шафтсбери, где ей дадут самое лучшее образование, какое только могла получить девушка в Англии, с тем чтобы в будущем она стала монахиней. Том обещал обеспечить ей хорошее приданое[12].
Отдавать малышку было страшным мучением. Бросив последний взгляд на ее милое личико, Том отвернулся и зажал рот рукой, чтобы подавить рвавшийся из груди вой отчаяния. Когда носилки скрылись из виду, он потащился наверх утешать Джоан, молясь о том, чтобы отказ от второго ребенка не вбил клин между ними слишком глубоко. Но как им пережить это жгучее чувство утраты?
Король Гарри даже не представлял, каких жертв требует от своего верного слуги.
Джоан заперла дверь детской. Боль от страшной утраты она всегда носила в себе. Том, к счастью, имел много дел, которые отвлекали его. Европа готовилась к войне.
– Его святейшество лишил короля Людовика титула самого христианского короля и передал королевство Франция мне, – объявил Гарри Совету в марте. – Теперь мне осталось только взять его! Так что больше никаких отсрочек. Я буду воевать.
Стальной взгляд короля прошерстил ряды собравшихся. На лицах некоторых лордов Том прочел смятение. А когда Гарри стукнул кулаком по столу, советники испуганно вздрогнули.
– Возражений я не потерплю! Этим летом мы вторгнемся во Францию.
– Я распоряжусь о начале приготовлений, ваша милость, – ровным голосом произнес Том; лорды сверлили его сердитыми взглядами. – Но осмелюсь предложить, чтобы, учитывая общую обеспокоенность по поводу вашей безопасности и наследования престола, экспедицию от вашего имени возглавлял какой-нибудь родовитый военачальник. Если он одержит победу, триумф все равно будете праздновать вы.
Гарри нахмурился.
– Это мудрый совет, – заметил Уорхэм.
– Уверен, ее милость согласится с этим, – сказал Бекингем.
– Она полностью одобряет войну, – шепнул Фокс на ухо Тому.
Тем вечером Гарри вызвал Тома в свой кабинет.
– Королева поддержала вас, – начал он. – Ее отец объявил войну королю Людовику и, по ее словам, побуждает меня заслужить похвалы и славу, возвернув по праву принадлежащее мне, однако она тоже опасается за мою безопасность и просила меня назначить командующего. А потому, – король вздохнул, – я нехотя согласился. Главное, чтобы вторжение состоялось.
В апреле Англия объявила Франции войну. Лорд-адмиралу сэру Эдварду Говарду было поручено командование флотом из восемнадцати кораблей, флагманом которого был великолепный корабль «Мэри Роуз». Гарри приказал всячески мешать французскому мореплаванию и угрожать побережью, дабы предотвратить нападение на Англию с моря.
Солнечным утром Том сидел за своим столом в Гринвиче, составлял список необходимого для армии, как вдруг, вскинув взгляд, увидел за окном с ромбовидными стеклами мерцающий оранжевый свет.
– Где-то, похоже, большой пожар, – заметил он, обращаясь к своему секретарю, открыл раму и высунулся наружу.
С восточной стороны, за изгибом Темзы, полыхало какое-то большое здание.
Том крикнул лодочнику внизу:
– Что это горит?
– Вестминстерский дворец! – послышался ответ. – Огонь так разошелся, никто потушить не может.
– Матерь Божья! Господи, спаси нас! – Том быстро вышел из комнаты и столкнулся с одним из своих слуг.
– Отец, я только что из Вестминстера, весь дворец в огне. Люди героически пытались спасти его, но пламя просто адское. Говорят, пожар начался с кухни.
Том кинулся в покои короля и застал Гарри в кабинете, он как раз закрывал свой рабочий стол.
– Ваша милость, Вестминстерский дворец горит!
– Что?! – ужаснулся Гарри. – Пожар сильный?
– Все стараются, как могут, потушить пламя, но, боюсь, огонь вышел из-под контроля. Вестник сказал, что пожар вспыхнул на кухне.
– Пусть приведут к причалу мою барку! – велел Гарри. – Я сам посмотрю. Идите со мной!
Пока они торопливо спускались по лестнице, Том никак не мог свыкнуться с мыслью, что старинный дворец, где столетиями заседало правительство, пожирает пламя. Когда барка миновала Собачий остров и прошла излучину реки, он увидел впереди поднимающиеся вверх столбы черного дыма, а достигнув Лондонского Сити, лицезрел уже взметающиеся ввысь языки пламени и летящие по ветру искры.
Из-за сильного жара лодочник не смог подойти близко к горящему дворцу, поэтому королю и Тому пришлось беспомощно наблюдать с воды, как пламя разрушает здание. Безутешный Гарри приказал возвращаться в Гринвич, не в силах выносить гнетущее зрелище гибели дворца.
Том снова пошел в свой кабинет, но заниматься делами не мог, слишком потрясенный видом объятого пламенем Вестминстерского дворца. После обеда он послал своих слуг справиться, не погиб ли кто в огне и удалось ли спасти что-нибудь из горящего дворца, а затем и сам отправился следом, чтобы лично оценить масштаб разрушений.
Вернулся он под вечер и прервал ужин короля с королевой.
– Огонь потушен, сир, но, боюсь, несмотря на усердие тех, кто боролся с ним, многое пропало. Однако удалось спасти Вестминстер-холл, Расписную палату, крипту часовни Святого Стефана и Башню драгоценностей.
Гарри сильно опечалился:
– Значит, королевские покои уничтожены?
– Да, сир. Я сам осмотрел пепелище. Эти помещения не восстановить, как и служебный комплекс. Вы будете перестраивать их, ваша милость?
На этот раз Гарри выглядел растерянным.
– Садитесь, Томас. Выпейте вина. Судя по всему, вам сейчас это необходимо.
Екатерина улыбнулась Тому и наполнила для него кубок, за что он искренне ее поблагодарил.
– Мне нужно это обдумать, – сказал Гарри. – На воссоздание дворца уйдут годы. А Вестминстер может оставаться местом, где будут заседать суды и проводиться разные государственные церемонии. Но мне понадобится официальная резиденция в Лондоне.
– Есть замок Байнардс, – предложил Том. – Он принадлежит королеве.
– И он прекрасен, – сказала Екатерина. – Я останавливалась в нем с принцем Артуром.
Гарри помрачнел: вероятно, напоминание о ее первом браке было ему неприятно, он всегда завидовал брату и ревновал к нему.
– Байнардс слишком тесен для двора, и расширять его некуда.
– Лондонский Тауэр всегда на своем месте, сир, – сказал Том. – Ваш покойный отец устроил там великолепные королевские апартаменты.
– Он тоже слишком мал, да и устарел. Я пересплю с этим делом.
Утром Том снова встретился с Гарри.
– У меня нет выбора, кроме как пойти на компромисс, – сказал король. – Если я не могу с комфортом пребывать в Лондоне, у меня все же есть возможность по-королевски устроиться в Гринвиче, Ричмонде или в Элтеме. До них легко добраться по воде. А что касается Вестминстера, там осталось достаточно места для правительства.
В июне король отправил морем в Испанию отряд под командованием бывшего патрона Тома, маркиза Дорсета. Планировалось, что войско Дорсета соединится с армией короля Фердинанда и вторгнется во Францию с юга.
Гарри ничем не мог заниматься. Ожидание новостей было для него проклятием. Он жаждал быть в центре событий.
– Если бы я только знал, что происходит! – то и дело с досадой восклицал он. – Том, вы должны сразу сообщать мне обо всем, как только получите вести от Дорсета, в любое время дня и ночи.
– Разумеется, – со спокойной уверенностью отвечал ему Том, хотя отсрочки заставляли нервничать и его.
Гонец прибыл ночью, Гарри уже отошел ко сну. Том с растущим смятением читал послание Дорсета. Король Фердинанд, этот старый лис, убедил маркиза использовать английские войска для помощи ему в завоевании королевства Наварра, которое считал по праву своим. «Мы легко одолеем их, – завершал письмо Дорсет, – а потом двинемся на Францию».
В отвагу Фердинанда Том не верил. Он был человеком умеренным, но на этот раз в нем вскипел гнев. Деньги на сбор армии и ее снабжение были добыты повышением налогов с целью завоевания Франции, а вовсе не для помощи королю Арагона в ведении его личной войны, не имевшей никакого касательства к Англии. Войско Дорсета сейчас уже должно быть во Франции! Король придет в ярость.
Доставлять повелителю дурную весть неприятно, но что делать. Том нехотя пошел в королевские покои. Стражники, стоявшие у дверей опочивальни Гарри, раздвинули скрещенные пики и пропустили его. Государь сидел в своей огромной кровати и читал при свете свечей. Он, прищурившись, взглянул на гостя.
– Томас? Что привело вас сюда в столь поздний час?
– Ваша милость… – Том поклонился и сообщил королю новость.
– Что он сделал?! – взревел Гарри, выскакивая из постели. – По какому праву! Немедленно пошлите приказ Дорсету, чтобы он вторгся во Францию. СЕЙЧАС ЖЕ! С Фердинандом или без него.
– Сию минуту, сир! – Том умчался прочь.
Следующая новость была еще хуже. Дорсет получил письмо Тома уже после того, как Наварра была взята. И Фердинанд бросил помогавшие ему английские войска, потому что в Испании солдаты пили зараженную воду и теперь их ряды выкашивала дизентерия, распространению которой способствовала грязь и антисанитария в лагере. Многие умерли. Остальные были слишком больны, чтобы продолжать поход, а длительная остановка в пути истощила запасы продовольствия. Так бесславно завершилась кампания, обещавшая быть победоносной.
Гарри бушевал от ярости, проклинал Дорсета за его неумелость и неспособность воспротивиться Фердинанду.
– Мне нужно было идти в поход самому! – громыхал король, сердито глядя на советников. – Но я поддался на ваши уговоры, глупец! Теперь я не ближе к завоеванию Франции, чем прежде, а Англия покрыла себя позором!
– Сир, мы беспокоились о вашей безопасности… – робко возразил Том.
– К чему мне ваши оправдания! – оборвал его Гарри; в таком настроении спорить с ним было бесполезно. – Отзовите Дорсета, пусть едет домой. Он ответит за свою некомпетентность!
Целыми днями король раздраженно топал повсюду и рычал на всех, даже на Тома, который подозревал, что главный удар приняла на себя королева, ведь это ее отец стал причиной катастрофы. А когда Дорсет наконец явился ко двору, исхудалый и напуганный, Том стоял рядом, пока король орал на маркиза добрую четверть часа, но потом почел своим долгом вмешаться и успокоить бурю.
– Сир, не все еще потеряно, – начал он, поспешив вслед за Гарри, который, хлопнув дверью, вылетел из зала Совета. – Император Максимилиан горяч и настроен против Франции. Король Фердинанд просчитался в своей попытке захватить Наварру прежде Франции, но делать из него врага неразумно. В следующем году ситуация развернется иначе. Мы соберем больше войска, и вы поведете его в поход сами.
Гарри постепенно унялся.
– В следующем году, в следующем году! Всегда одно и то же, – проворчал он, терпения ему всегда недоставало. – Сколько еще мне ждать французской короны?