Глава 9. Михаил

Распахиваю дверь приемной, делаю шаг внутрь. В лицо летит бумажный самолетик. От неожиданности останавливаюсь, зажмуриваюсь, отклоняю голову. Самолетик ударяется об косяк и падает мне под ноги.

Осматриваюсь. На полу как минимум два десятка белых бумажных самолетиков, свернутых из листов А4, а в руках у стрекозы еще один недоделанный. На столе открытая пачка "Снегурочки".

– Ой, – таращит глазищи стрекоза.

Озорной огонек меняется на испуганный. Как и у Матвея, который до этого момента бегал по кабинету, подбирал самолетики и тоже их запускал. Как умел – себе под ноги.

– Это что за кладбище упавших самолетов? – хмурясь, киваю на беспредел на полу.

Молчат оба, замершие. Или замерзшие.

– Ой, мы тут это… Я сейчас соберу, – отмирает девчонка, бросает недоделанный самолет на стол, подскакивает и метеором начинается носиться туда–сюда, собирая с пола оригами и отправляя их в мусорную корзину.

Матвей спрятался по другую сторону стола секретарши, одна макушка белобрысая торчит и глаза кругло–зеленые.

Пока девчонка суетится под ногами, успеваю поднять с пола два самолета, осматриваю "конструкцию". Усмехаюсь. На крыле ручкой цветочки нарисованы.

– Детский сад, штаны на лямках, – хмыкаю.

Опускаю глаза вниз и встречаюсь взглядом с огромными, синими с примесью зелени. Девчонка передо мной на коленях застыла с ворохом самолетиков в руках, смотрит на меня снизу вверх. Ротик приоткрыт, щеки покраснели, сама дышит волнительно. То ли запыхалась, то ли возразить хочет. Волосы черные по плечам рассыпаны. Те самые цвета воронова крыла, что я уже хотел сегодня сквозь пальцы пропустить, на кулак намотать.

И эта картинка вкупе с ее взглядом навевает кадры из совсем другой оперы – под цензом "только для взрослых". Лишает дыхания, голоса, рассудка. Кипятит кровь в венах и лавиной гонит ее к паху.

Так меня еще не встречали. Анастейша, млин. И ведь не играет!

Стрекоза скользит взглядом ниже по моей фигуре и видит произведенный ею эффект. Вспыхивает алым и резко поднимает глаза вверх. А в них недоумение сменяется смущением и страхом.

И в этот же момент вспоминаю, как мило эта девица сегодня также смущалась и краснела, когда я ей о размерах намекал… Она реально ни–ни, что ли? Это еще бывает в ее возрасте?

Черт! Что–то не о том я думаю. Стрекоза совсем не в моем вкусе. Вот подружка ее да – огонь! А эта…

Но меня прет от ее невинности и возникшего желания «поиграть» с новой игрушкой. До горяще-гудящего зуда в причинном месте.

Остановись, Шведов! Не до игр вообще-то!

Громко прочищаю горло. Дыхание кое–как выравнивается. В штанах все еще тесно, но хотя бы здравый смысл заработал.

Стрекоза, переливаясь всеми оттенками красного, часто–часто моргает, подскакивает, подбирая последний самолет, и не глядя на меня, бежит к урне.

– И вы хотите, чтобы "это" летало? – верчу в руках те два, что не успели попасть в утиль. Запускаю тот, что с цветочками. Через полтора метра он грустно и кособоко пикирует вниз.

– "Это" вообще–то летало! – С вызовом парирует девчонка.

И не скажешь по ней, что только что не знала куда деться от стыда.

Она забирает у меня из рук оставшуюся поделку и с обиженным видом комкает ее. Отправляет вслед за предыдущими в корзину и садится на свое рабочее место. Губы надула. Как маленькая. Смешная.

Если приглядеться, не такая уж и замухрышка. Вполне себе симпатичная девушка. Худовата, конечно, но как говорится, кости есть, а мясо нарастет.

Неприятный осадок от встречи с Беляевым начал вытесняться, растворяться, исчезать. Там, за дверью, нарисовалась проблема. Большая такая, стремная, почти криминальная. Здесь же, в моем офисе, без меня, еще несколько минут назад творилось такое беззаботное веселье, что думать о проблемах сейчас совсем не хочется, а вот вернуть развлекалово, отвлечься на безделушку – да, вдруг потянуло.

Вот здесь, в этой приемной, в которой, сколько я помню, всегда красовались лучшие девушки города, сейчас стало как никогда уютно рядом с несуразной девицей и маленьким ребенком. Так уютно, что к себе идти не хочется, и, поддаваясь порыву, беру стул, приставляю его к краю стола секретарши, сажусь.

Верчу в руках недоделанный летательный аппарат стрекозы.

– Не полетит, – резюмирую после короткого осмотра и откладываю в сторону. Матвей выглядывает и больше не прячется. Наблюдает за мной.

Тянусь через весь стол к "Снегурочке", чтобы вытащить новый лист. Секретарша вдруг шумно сопит, как будто втягивает воздух. Принюхивается, что ли? Ко мне?

Поворачиваю лицо в ее сторону, она тушуется и откидывается назад. В глаза не смотрит, а щеки опять красные–е…

И грудь ходуном ходит, внимание мое притягивает. Двоечка с натяжкой. Или пушапом? Склоняюсь ко второму. И чертовски хочется проверить. Аж в пальцах зудит, иголками покалывает.

Опять я не о том думаю!

Моргаю, скидывая морок. И почему мне так неудобно стоять? Ах да, я ж за листом потянулся для поделки и замер в полусогнутом состоянии над столом. А еще у меня штаны снова топорщатся, будто год бабы не видал.

Падаю на место с листом в руке. Надо заняться делом, а не фантазировать 18 плюс.

– Не женское это дело – самолеты строить, да, Матвей? – подмигиваю пацану. – Иди, буду учить как надо аэрогами сворачивать.

– Оригами? – неуверенно переспрашивает стрекоза.

– Аэрогами.

Матвей несмело обходит стол. Встает напротив. Упирается подбородком о столешницу. Гном такой. А любопытный. Наблюдает за моими руками, которые по памяти сворачивают лист по диагонали, выравнивают по левой стороне, разворачивают и делают то же самое с правой стороной. Сгибаю левый и правый края так, чтобы их концы заканчивались на месте предыдущих сгибов. В какой–то момент понимаю, что ловлю кайф, возвращаясь в детство, в школьный возраст, когда вот так с пацанами крутили самолетики и устраивали соревнования на переменах. Интересно, сейчас школьники умеют самолетики делать?

– Аэрогами – это одна из ветвей оригами. По–японски, кстати, это будет вовсе не аэрогами, а ками хикоки. Ками – это бумага, хикоки – самолёт.

Умничаю, да. Люблю производить впечатление на дамочек. Из–под ресниц наблюдаю за этими двумя. Они неотрывно смотрят на мои пальцы, которые почти закончили «строительство». У девчонки так вообще восторг какой–то детский в глазах, а Матвей будто впервые видит, как делается бумажный самолет. И я не уверен, что мое "ками хикоки" они слышали.

– Ну вот, почти готово. Так, регулируем крылья на уровне 160 градусов, заднюю часть крыльев немного загнем вверх, чтобы самолет летел дольше.

Кручу в руках свое произведение. Не подвели пальчики, сделали на совесть.

– Ну что, пробуем?

Матвей, приоткрыв рот, взмахивает ресницами – пробуем.

– Хочешь сам? – протягиваю ему самолетик.

Машет головой из стороны в сторону, отступает от стола. Боится.

– Тогда я.

Плавным взмахом руки пускаю самолет.

– Ух ты–ы, – пищит стрекоза, наблюдая за планером.

Самолет летит через всю приемную, заворачивает и возвращается, плюхаясь на ее стол, ровнехонько по середине.

– Так–то! Мастерство не пропьешь! – хвастаюсь, выпячиваю грудь.

Матвей смеется. Смеется, млять! Я первый раз за три дня слышу его смех! Заливистый, красивый, по–детски заразительный, от которого тоже хочется смеяться, причем просто так. И я улыбаюсь. Настя тоже смеется, глядя на ребенка, а потом переводит взгляд на меня…

Она думает о том же самом?

– Еще запустим? – спрашиваю осторожно Матвея, чтобы не спугнуть веселье ребенка.

Показалось, что вот-вот… Но вместо ожидаемого из уст ребенка "Да" или чего-то подобного мы получили только восторженные широко распахнутые детские глазенки и частое кивание головой.

Не вышло добиться от пацана словечка, а я так надеялся, что он заговорит. Узнать от него адрес матери или хотя бы фамилию вряд ли бы получилось, но вдруг?

Протягиваю ему свой самолет.

– Теперь ты давай, Матвей.

Мешкает, не берет.

– Иди ко мне, научу.

Матвей, стрельнув глазенками в стрекозу и получив от нее одобрение, подходит.

– Вот, смотри, – зажимаю пальцами самолетик. – Чтобы полетел наш самолет далеко–далеко, держи его вот здесь, видишь, самая толстая часть? И плавно ускоряй при запуске. Вот так, – показываю движение. – Ну–ка, пробуй.

Передаю Матвею самолетик, настраиваю его пальчики на нужную часть и показываю рукой направление.

– Давай!

Он бросает самолет, тот летит не дальше метра и шмякается на пол. Ребенок смотрит на нас со стрекозой – правильно? Стрекоза чуть ли не в ладоши хлопает – радуется.

– О, круто получилось! – с натяжкой хвалю парня. – А давай вот так?

Поднимаю самолет, подхватываю Матвея на руки, сажу на плечо.

– Держи, и как я учил. Запускай!

С высоты моего роста самолет летит намного дальше и падает на пол по другую сторону стола.

– Ура! – визжит стрекоза и все–таки хлопает в ладоши. – Матюша, молодец! У тебя получилось!

А я будто ни причем. Но пацан довольный. Опускаю его на пол, и он бежит поднимать самолет.

Падаю на стул. Дальше малой сам тренируется бросать самолет. Берет по–своему, кидает как хочет, но радости полные штаны при этом.

– Как мало надо счастья детям, – замечаю с усмешкой. – Всего лишь бумажный самолетик.

– Детям нужна в первую очередь любовь родителей и внимание, – как бы между делом бросает стрекоза, следя за ребенком. Ведь явно камень в мой огород.

– А ты злюка.

– Я? – возмущенно зыркает. – Я на детей не кричу.

Несколько секунд ведем с ней бой глазами. Открываю рот, чтобы возразить, что–то объяснить, оправдаться. Закрываю. Она сдается первая, отводя взгляд, и отворачивается. А проигрываю в этом бою я.

Стрекоза права. Пацан не виноват, что я не люблю и не хочу детей. Надо подстроиться под ситуацию, дождаться кукушки–потеряшки, и все встанет на свои места, вернется моя прежняя спокойная жизнь. Ну еще с Беляевым порешаю, и точно будет лафа.

– Слушай, – спрашиваю тихо, – меня вот вопрос мучает. Что ты такого сказала пацану, что он успокоился?

Заулыбалась, а сама с Матвея глаз не сводит.

– Ничего особенного, – пожимает плечами.

– И все же? Давай, колись, мне же надо тоже как–то с ним дружить.

– Я сказала ему, что вы заколдованный принц, и кричите, потому что не умеете быть добрым…

Да ну?

Ну… в общем–то… да, с детьми не умею.

– … Я – добрая фея, его друг, а Олеся – моя помощница.

– М–м. Так просто? А я голову сломал, думал, он сам… привык…

– Теперь мой вопрос, можно?

– Валяй.

– Где его мать? – продолжает следить за мальчиком.

– Не знаю, – не вижу смысла утаивать и отвечаю, как есть, также не повышая голоса. – Пришла, оставила, сбежала.

– Как сбежала? А сын?

– А он ревет. Ревел. Все три дня.

Девушка медленно переводит взгляд с расширенными зрачками на меня. Милая улыбка исчезает.

– То есть, вы знакомы с Матвеем всего три дня?

– Да.

– И вы не знали, что все эти годы где–то рос ваш сын? Без вас?

Ну началось. Сейчас начнет нотации читать и меня виноватым выставит. Настроение стремительно падает.

– Не знал.

– Или не хотели знать? – нехорошо так щурится. Опять субординацию не соблюдает.

– Не знал, – психую.

Вижу – не верит. А мне какое дело – верит–не верит? Тоже мне – следователь, устроила тут допрос.

– И не хотел знать! Мы с его матерью обо всем договорились еще пять лет назад. Она обещала, что сделает аборт. Все! Больше мы с ней не пересекались. Не смотри на меня так! – взрываюсь. Второй раз в жизни ору шепотом, чтобы не привлекать внимание мелкого. Первый был с его матерью и сейчас вот опять. А лишняя минута тишины с его стороны как бальзам на сердце. – Это было обоюдное решение, я не знаю, с какого перепуга она передумала и родила.

– Вы могли бы хотя бы поинтересоваться ее будущим! – шипит.

– Мы расстались!

– Это не снимает с вас ответственности!

Опять колючки свои дикобразьи выставила, дай волю – ядом напитает, чтобы всадить в меня все до единой.

– Черт, ты че такая трудная, а? Мне это было не надо! И до сих пор не надо! Я вообще сомневаюсь, что он мой сын. Тест ДНК не делал.

– Почему? – ошарашено.

Вот что "почему"? Почему не надо или почему тест не делал? Хотя ответ на все вопросы один.

– А зачем? Мать найдется, заберет сына. Все.

Откидываюсь на спинку стула. Устал. Тереблю пальцами переносицу, массирую веки. Мне бы поспать нормально, а я тут претензии выслушиваю как от всех матерей мира.

Секретарша смотрит непонимающе и убивающее одновременно. Глаза синие с примесью зеленого. Не понять какого оттенка больше. И при этом холодные. Жесткие.

И почему ей не все равно? Могла бы проглотить и успокоиться, если на этом месте хочет остаться, а она даже понравиться мне не пытается! Ни как женщина, ни как помощница.

Матвей подбежал к девчонке, дернул ее за локоть. Она переключилась на гнома.

– Что, Матюш? – голос дрожащий, но все равно ласковый.

Глушу в себе гадское чувство собственного ничтожества. Я такой, какой есть. Все. Точка. И на то, что думает о моей ситуации эта пигалица, мне глубоко плевать! Раздула тут трагедию на пустом месте.

Пацан всовывает ей в руку самолет.

– Ты хочешь, чтобы я тоже его запустила?

Малой ошалело кивает несколько раз.

Девчонка поднимается со своего места, запускает планер, он летит плавно до дальнего угла приемной и там падает. Гном бежит за самолетиком, а эта садится, закрывая лицо руками, прячет слезы. Ну пипец.

– Стрекоза! Эй! – Касаюсь ее руки. – Ну хватит. Он же увидит. Щас тоже заревет.

Отмахивается. Касания ей мои противны. Лучше бы боялась. Хотя бы как начальника.

Прочищаю горло. Вот так и говори с секретаршами по душам. Сразу врагом народа станешь.

– Стрекоза! – повышаю голос.

Ну вот, эффективно. Убрала руки. Смотрит прямо, хоть и неприязненно. Ресницы мокрые, глаза блестящие. С ненавистью на дне.

– На подругу твою, Олесю, положиться можно? – Спрашиваю холодно. – Как няню?

– Д–да, – моргает часто. – Она хорошая. Добрая. Вы ей только скажите, что нужно делать, она справится.

– Окей. Матвей, собирайся, нам домой пора. С другой феей поедем знакомиться.

Пацан подбирает с пола только что пущенный самолетик и стоит в нерешительности.

– Хочешь, забирай самолет с собой, – предлагаю варианты, – хочешь, здесь оставь. Я еще наделаю, если надо.

Матвей обходит стол и кладет аэрогами перед стрекозой.

– Это мне? Спасибо, Матюшка! Он будет лежать здесь, – самолет перемещается на подставку под экраном монитора, – я буду смотреть на него, думать о тебе и посылать солнечные лучики. Да, мой хороший?

Ребенок кивает, будто он именно этого и хотел, а девчонка прочитала его мысли. Она обнимает его, что-то нашептывает на ушко, а он в ответ обвивает ее ручонками за шею крепко–крепко, как родную.

Что малой в ней нашел? Он ее знает всего несколько часов, а уже люблю-не могу. Я с ним три дня возился, а кроме слез и рева ничего.

И я не ревную его к ней, нет. Мне все равно.