Глава 31. Настя

Почему мне никто не говорил, что теория ничто по сравнению с практикой? Что падать с обрыва и взлетать ввысь это безумно приятно? Что мужская страсть, ненасытность, рычание, пошленькие словечки на ушко или несдержанные маты – лучшая музыка для женских ушей? Что Михаил Шведов может быть таким нежным, а мое тело пластилиновым в его умелых руках? Что первая ночь с мужчиной будет самой волшебной в моей жизни?

С трудом открываю глаза и тут же закрываю снова. Просто убедилась, что это не сон. Потому что легких, до отказа забитых запахом любимого, слегка ноющей боли в низу живота и томной ломоты каждой косточки в теле оказалось недостаточно, чтобы поверить в правду случившегося.

Не хочу просыпаться. Не хочу шевелиться. Хочу вот так качаться в нежнейшей эйфории. Невесомая, прозрачная, практически неосязаемая. Зацелованная, закусанная, обласканная. Немного раздавленная тяжестью мужского тела.

Мысленно смеюсь, представив камбалу и кита. Да–да, мне кажется, я похожа на камбалу. Очень довольную, улыбающуюся камбалу.

Едва уловимый ветерок нежно трогает мои ресницы. Еще и еще. Миша! Проснулся раньше меня и тихонько будит.

– М–м, – со счастливой улыбкой потягиваюсь, не открывая глаз.

– Какие сладкие потягушечки, – раздается рядом тихий баритон, от которого божественно приятно вибрирует в груди.

Огромная горячая ладонь скользит по бедру на талию и выше, накрывает грудь. Чуть сжимает чувствительное полушарие. Другое захватывают мягкие губы. И я снова выгибаюсь дугой навстречу ласке.

– Доброе утро, ириска моя.

– Доброе утро, Медведь мой… Пора вставать… А так не хочется…

– Может не надо? Давай валяться?

– Матвей скоро проснется, нехорошо будет, если он опять нас вместе увидит. Еще и голеньких.

– Во–первых, мы укроемся. Во–вторых, мы с ним договорились, что теперь ты спишь со мной, а не с ним.

– Что? – распахиваю удивленно глаза. – Когда вы успели?

– Еще вчера утром. Когда ты сбежала от нас.

Шведов, гад! Заранее спланировал соблазнить меня? Ну ладно, ладно, я же не сопротивлялась.

– И он… не против?

– Он сказал, что мне можно. Но только мне! – предупреждающе. – Поняла?

У–у, какой собственник. Жуть как приятно.

– Поняла.

– Так–то.

Шаловливые пальчики начали новое путешествие по моему телу, активируя только–только успокоившиеся после бурной ночи клеточки.

– Хочешь до смерти меня тут… – запинаюсь, подбирая слово поприличнее, – залюбить? Я еще от первого раза в себя не пришла.

– Не–не, ты мне нужна живая. Любить я тебя хочу долго и тщательно. Отыграться за каждое дерзкое словечко, взгляд, а уж сколько было с твоей стороны провокаций…

– Так ты мне мстишь? Забыл, как сам умеешь бесить?

– Я? Бесить? Да я самый добрый человек на свете.

– Медведь ты хотел сказать.

– Медвежонок.

– Медвежонок у нас Матвей. А ты, так уж и быть, панда. Иногда.

– Согласен на панду, моя самка дикобраза.

– Ах ты… – шлепаю его по плечу. – Это значит, я самка дикобраза? А ты знаешь кто?

– Панда, – озорно любится. – Ты сама сказала!

– Клоун! – улыбаюсь в ответ, обвиваю могучую шею руками и притягиваю к себе.

– Зато люблю тебя, – произносит Медведь, нависая и глядя прямо мне в глаза. Зрачки его бегают по моему лицу, следят за реакцией, а я…

Мой внутренний, взбесившийся было голос затыкается.

– Любишь? – произношу неуверенно.

– Люблю. Не веришь?

Я не знаю! Отдаваясь Мише, я конечно же хотела быть чем–то большим для него, чем просто временная любовница, но что он любит… Меня? Меня!

Девчонку, которая влюбилась в босса, без сопротивления сдалась его чарам и желанию, наплевав на многолетние, взращённые с детства, старомодные принципы принадлежать только одному – любимому мужу. Девчонку, которая решила, будь что будет потом, но первым мужчиной выбрала Шведова.

Я очень–очень–очень хочу верить, что он по–настоящему любит, а не просто хочет только потому, что я рядом живу.

Миша истолковывает мое молчание по–своему – не верю.

– А так?

И набрасывается на мои губы жадным поцелуем. И не только на губы. Истерзанное, изъюзаное прошлой ночью тело снова любят. До невозможности нежно, до умопомрачения страстно. И мне почти не больно. Вся боль перекрывается новыми ощущениями. Да–да, абсолютно новыми, ни с чем не сравнимыми, никогда ранее не испытанными.

– Настя! – зовет Матвей из глубины квартиры.

На секунду мы с Мишей замираем, глядя друг на друга. Слава богу, успели закончить "доброе утро" и снова просто нежимся, отдыхая.

– Сейчас искать пойдет, одеваемся!

Подскакиваем оба, только я с болезненным стоном падаю обратно на кровать.

– Насть, ты чего? – беспокоится Миша.

– Больно…, – морщусь.

– Где? Что? Это я, да? Повредил что–то?

Передо мной сидит на корточках перепуганный мужчина, при этом голый, а в свете утреннего солнца я его целиком еще не разглядывала и сейчас смущенно отвожу взгляд от… Боже…

– Меня. Меня всю повредил. Везде. Ноги болят. Все болит. А еще ощущение, что эта штука все еще во мне.

– Какая?

– Ну эта, – выразительно указываю глазками на пах моего мужчины. – Не понимаю, как ЭТО во мне поместилось.

– Я бы с удовольствием тебе показал сейчас еще раз, но увы, у нас дети.

Прыскаю:

– Да-да, у нас дети. Мальчик и… мальчик.

– Настя! – настойчиво зовет Матвей уже ближе.

Миша подскакивает и со скоростью света пытается найти наши вещи, скинутые вчера им же с нас обоих в неизвестном направлении. В итоге он достает из шкафа мне футболку, себе трусы. Руки не попадают в вырезы, Медведь мой тоже путается в боксерах.

Напяливаем одежду. Запыхавшиеся, растрепанные, падаем на кровать и укрываемся одеялом как раз в момент, когда дверь распахивается.

– Настя! – спросонья хмурится на нас Медвежонок.

Представляю его удивление, когда он не нашел меня в моей комнате, но обнаружил в отцовской. Не няня, а лягушка-путешественница.

– Я тут, Матюш, – машу ему ладошкой. – Доброе утро?

– Доблое утло.

– Надо научить его стучаться. А то вдруг он еще раньше будет просыпаться, – шепчет мне на ухо Миша. – Как спалось тебе с Нежуком, Матюха? – уже громче, жестом приглашая малыша на кровать.

– Он меня лазбудил, – недовольно выговаривает ребенок, забравшись.

– Как?

– В ухо талахтел гломко.

– Ах, он негодяй. А сейчас он где?

– Опять спит.

– Так и ты бы еще поспал.

– А залядку делать будем?

– Э–эм, – Миша переводит взгляд на меня, – а мы уже с Настей сделали.

О да. Зарядка была что надо. Нагрузка на все группы мышц. Это хорошо еще, что Матвей маленький, а то я бы провалилась от стыда перед ребенком сквозь землю. Все ведь более чем очевидно.

– Беги, сынок, буди рыжего, а мы с Настей душ примем и завтрак приготовим.

Матвею повторять дважды не нужно. Уносится, гремит самокатом.

Меня, предварительно снова пожамкав ручищами и зацеловав, завернутую в простыню, Миша бережно несет в ванную. Настраивает нужную температуру, ставит меня внутрь ванны и тянет боксеры вниз с явным намерением залезть ко мне под душ!

– Эй, мы так не договаривались! – упираюсь ладонями ему в грудь, останавливая. – Девочки отдельно от мальчиков.

– Я хотел помочь, – строит мне брови домиком.

– Миша, мне нужна передышка! – верещу тихо, потому что вижу, о какой помощи говорит мой Медведь. – Я больше не выдержу!

Кое–как мне удается выпроводить ненасытного мужчину из ванной.

После завтрака Миша убирает со стола. Я хотела помочь, но ходить в раскоряку не понравилось, пришлось просто сидеть, наблюдать, как ловко двигается самый красивый Медведь на свете. Который, пройти мимо не может, дай ему то потискаться, то поцеловать.

Улучив момент, завожу разговор, который назревал последние пару дней.

– Миш, мне нужно съездить домой.

– Зачем?

Чувствую, как Миша напрягся. Вида старается не подавать, но брови к переносице свел.

– Скоро сессия, я хочу учебники забрать, подготовиться.

– М–м. Свозить тебя?

– А Матвей с кем останется? Он еще на карантине.

– Одна не поедешь, – отрезает Шведов, на глазах из лапочки превращаясь во властного босса, раздающего распоряжения. – Водителя дам. Полчаса хватит туда–обратно?

– Мне еще в магазин надо съездить, продукты Жене купить. Он, наверное, голодный. Часа два минимум. Ты что делаешь? – ахаю, когда металлическая вилка в руках Шведова складывается пополам как соломинка.

– Значит так! Чтобы я о твоем Жене больше ничего не слышал! Сегодня же говоришь ему, что между вами все кончено.

– Миш, ты что, ревнуешь?

Не успеваю моргнуть, как меня сгребают в охапку и я оказываюсь сидящей на Мишиных коленях. Он напряжен, а мне смешно. Обвиваю его за крепкую шею. Глаза в глаза. В его – пламя. Нехорошее такое, мурашечное.

– Настена, ты пойми. Я тебя делить ни с кем не собираюсь. Ты моя и точка!

– У–у, Медведь. Точно ревнуешь, – ерошу волосы своему гризли.

Недовольно поджимает губы. Прикасаюсь губами к уголку его губ. Мотает головой мой Медведь, уворачиваясь от поцелуев. Еложу на его коленях, пытаясь добраться до лица. Смеюсь и целую еще и еще куда попадется.

– Ты такой смешной, когда злишься.

– Настя, пожалуйста, не давай мне повода думать о тебе плохо.

– Не даю.

– Но Женя…

– Миш, я не могу отказаться от Жени… Он… мой родной брат, – шепчу на ухо и, наплевав на боль в мышцах, спрыгнув с колен Медведя, уношусь в детскую, к Матвею. Прячусь за кресло, показывая мальчику, чтобы не выдавал меня.

– Настя! – ревет Шведов, ураганом ворвавшись в комнату. – Матвей, где она? – сбавляет тон.

Ребенок невинно хлопает ресницами, будто не знает. Зато Нежук оказался тем еще предателем. Подошел ко мне, задрав к верху распушившийся хвост и мигая глазками начал тереться об мои ноги, мурча как трактор. И конечно Медведь сразу понял, где я. Подошел, сел на пол перед креслом. Глядя мне в глаза своими колюче–черными, говорит сыну:

– Матвей, ты представляешь, у нашей Насти оказывается брат есть! А она молчала!

Глажу кота от головы до хвоста с таким видом, будто специально села за кресло с ним поластиться.

– Я не молчала! Я сразу сказала! Просто кое–кто не дослушал!

– Я? Да я все это время с ума сходил! Если бы не он…

– То что? – вскидываю взгляд на Шведова.

Он рывком поднимается. В одно мгновение наши лица оказываются близко–близко.

– То моей ты стала бы еще раньше!