Глава 28. Настя

Как?! Как спать теперь?

Медведь под боком, я в коконе из одеяла и его рук. Не вырваться. А он пьян!

Вот где он был, с кем пил? С женщиной? Сама мысль, что он мог быть с другой, причиняет боль.

Принюхиваюсь – запах алкоголя и самого Шведова. Мне кажется, если бы от него пахло женскими духами, у меня остановилось бы сердце…

Жду, когда уснет, прислушиваюсь. Дыхание выравнивается. Спит.

Попробовать сбежать к Матвею?

А я не хочу.

Я хочу вот так, с ним, с Медведем. Который только внешне гризли, а на самом деле панда. Мягкая, добрая, улыбчивая.

С трудом, но разворачиваюсь лицом к Михаилу. Сворачиваюсь калачиком, прижимаюсь лбом к его груди. Так его запах ярче, а алкоголь почти выветрился. Тяжелая мужская рука лежит на мне приятной тяжестью. Низ живота сладко ноет. Знал бы ты, Медведь, мои мысли…

Незаметно засыпаю сама. Во сне мне хорошо в объятиях моего Медведя, в его поцелуях, признаниях, что я у него одна единственная сейчас и навсегда. Таких искренних, что я безоговорочно верю и люблю не меньше.

С нами рядом его сын. Мы все счастливы. Мечта во сне превращается в реальность.

Утром я просыпаюсь раньше Михаила. Просто открываю глаза, боюсь пошевелиться. Я, наверное, еще все сплю, и он рядом мне снится.

Разглядываю его лицо. Густые черные брови, прямой нос, длинные ресницы веером, чувственные полные губы, спрятанные в отросшей бороде. Машинально тяну руку прикоснуться, погладить, почувствовать какая она – жесткая или все же мягкая. Отдергиваю, боясь разбудить.

Лучше я сбегу.

– Куда? – держат меня крепко руки, сцепленные в замок за моей спиной.

– Туда, – сердце падает куда–то в пропасть.

– Рано еще. Спи.

– Не хочу.

У него даже ресницы ни разу не дрогнули.

– Михаил Иванович, вы кроватью ночью ошиблись.

Шведов открывает глаза, вращает зенками вокруг, осматривается, останавливается на моем лице.

– Думаешь? По–моему нет.

– Но это же моя комната…

– И моя тоже, – хмыкает, снова закрывая глаза.

Ну вообще он прав…

– Вы обещали рассказать, что вчера случилось, что вы напились.

– Да? А, ну да. Только я не пил. Это так… Чтобы ты не прогнала.

Вот гад!

– Но повод напиться реально был. Вчера я был в доме, где раньше жил мой сын.

Приподнимаюсь, опираюсь на локоть, готовая выслушать. Мне на самом деле интересно.

Мы смотрим друг на друга, точнее на губы напротив, улавливая каждое их движение.

– И что? – замираю, не зная, чего ожидать.

– Там все грустно, – нехорошая тень мелькает на лице Шведова. – Он долгое время жил с парализованной прабабушкой и соседкой. Мать появлялась редко.

– Какой ужас. Куда смотрели соцслужбы?

– Интересный вопрос. Но уже неактуальный. Документы на усыновление делаются. Скоро Матвей официально станет моим сыном.

– А его прабабушка? Что с ней? Она жива?

– Её сегодня увезут в реабилитационный центр, будет жить там, может быть будет улучшение. А еще сегодня я привезу Жука, только тс–с, пока гному не говори. Хочу сюрприз сделать.

– Здорово! Он обрадуется. Ой, это у нас еще кот появится? Я хотела сказать – у вас.

– У нас. Ты же с нами, Насть?

– С вами…

Шведов улыбается глазами, рывком поднимается и тянется к моему лицу, но коснуться не успевает.

– Настя! – из детской меня зовет Матвей.

Мы замираем. Одновременно поворачиваем головы к двери. Щекой чувствую тепло от лица Михаила.

Слышим топот детских ножек. Матвейка ищет меня. Бежит сюда.

Дергаюсь, но Шведов не отпускает.

Топот затихает где–то в гостиной, потом что–то гремит. Дверь ко мне в комнату распахивается. Малыш в пижамке. Кряхтит, тащит что–то громыхающее за собой. Самокат! Детский, синий.

– Настя, это что? Это кому? – Матвей поднимает на меня глаза и впадает в ступор при виде отца в моей кровати. Хорошо, что Шведов одетый.

– Доброе утро, Матюша, – натянуто улыбаюсь мальчику.

Лицо пылает жаром от стыда. Мы тут с его отцом практически в обнимку.

– Доброе утро, сын, – беспечно здоровается Миша. – Это тебе самокат. Кататься умеешь?

– Нет, – тихо отвечает, нахмурив бровки. Поглядывает на нас исподлобья.

Матвей не знает, как себя вести. Это при мне он бойкий мальчик, активный, а при отце еще сдержанный.

– Я тебя научу. Щас с Настей еще чуть–чуть поваляемся и пойдем кататься. Хочешь с нами?

– Иди, Матвейка, к нам, – зову его тоже.

Оставив самокат на месте, мальчик несмело подходит к кровати.

Помогаю ему залезть и устроиться рядом с собой. Михаил, повернувшись набок и подперев голову рукой, с нежностью улыбается, глядя на сына.

– Расскажите мне, яхонтовые вы мои, что это за художества у вас тут?

Миша дотрагивается до рисунков на руках у Матвея.

– Это точки не хотели лисоваться, – оживает мальчик с каждым словом.

– Почему это они не хотели лисоваться?

– Боялись, что щипать будет.

– Понятно. А звездочки не щипались?

– Нет. И машинки тоже не щипались, и цветочки. А еще мы Насте космический колабль налисовали! – входит в раж медвежонок.

– Молчи–и… – шепчу ему, но поздно.

– Да ну? А где интересно?

Шведов кидает на меня заинтересованный взгляд, облизывает им фигуру. Пытается угадать в каком месте мы художничали. Задерживается в районе груди. Фантазер, блин. Хорошо, что на мне глухая пижама.

– На ножке. Тут, – сдает меня Матвей, тыкая себе в бедро.

– Покажи, – требовательно просит Медведь.

– Нет! – тихонько распутываю одеяло, чтобы успеть удрать, пока меня тут не раздели.

– Лучше сама! – начинает порыкивать Шведов, на глазах превращаясь из панды в бурого.

– Нет!

Дергаю из–под себя подушку, накидываю ее на Шведова, сама спрыгиваю с кровати. Хватаю со стула одежду и пулей уношусь в ванную переодеваться под рев Медведя и заливистый смех медвежонка.