Глава 26. Михаил

Степан привозит меня в старую часть города. Здесь в два ряда стоят двухэтажные домики. Снаружи отделаны желтым металлопрофилем, покрыты новым шифером, а внутри как были бараками, так и остались. С затхлым запахом старого, крутыми деревянными лестницами, обшарпанными стенами и дверями. А еще шатающимися без дела телами – то ли зомби, то ли алкаши местные. В общем, стремно.

Поднимаемся со Степкой на второй этаж. На площадке сидит рыжий молодой кот. Шерсть закатана, морда подрана. Нудно мявкает, завидя нас, но с места не трогается. Жук?

– Нам сюда, – указывает начбез направление.

Звоню. Никто не спешит открывать нам дверь. Степка говорил по дороге, что Инна за время наблюдения домой не приходила и вообще никаких признаков жизни в этой квартире не наблюдалось.

Толкаю дверь, открывается внутрь. В нос ударяет запах старости, мочи и лекарств.

– Есть кто дома? – кричу.

Тишина.

Заходим.

Широкий коридор с тапками у входа. На вешалке невзрачная женская куртка и плащ, модный в прошлом веке. На веревочке старенький складной зонтик.

Налево кухня, направо зал со стеклянным сервантом и потертым мягким уголком. На тумбе стоит телевизор, по старинке укрытый посеревшей от времени салфеткой. На полу свернутый в рулон ковер. В зале два дверных проема в другие комнаты.

Такие квартиры я видел по телеку – планировка и скарб советских времен. Музей, блин.

Наугад заглядываю в одну – стол, покрытый пылью, кровать, шкаф. На стенах местами отклеившиеся желтые с цветами обои, постеры из журналов. Под столом коробка, как мне кажется с моего расстояния, с детскими игрушками.

– Михаил, – зовет меня Степан в другую комнату.

Здесь неприятный запах ярче. Кровать–полуторка, на которой с опорой на большую подушку полусидит, полулежит и вращает глазами дряхлая старушка. В платочке, под которым прячутся седые волосы, в халате в цветочек, одеялом по пояс укрытая.

Рядом стол, сплошь уставленный склянками с лекарствами, блистерами таблеток. Банка с темной жидкостью, напоминающей чайный гриб, кружка, ложка и пакетик дешевых печенюшек.

– Здравствуйте, – обращаюсь к старушке, что без эмоций следит за мной выцветшими глазами.

Молчит. То ли не слышит, то ли глухая.

– Здравствуйте! – почти кричу, склонившись над ней.

Сзади кто–то шоркает по полу. Оборачиваюсь. Еще одна старушка, помоложе, но такая же маленькая и сухонькая. Головой в платочке трясет.

– Вы кто такие? – подслеповато заглядывает снизу в глаза.

– Мы ищем Инну Воронцову.

– Нету ее тут. Не живет.

– А где живет?

– А вам зачем?

Вытаскиваю из кармана бумажник, достаю тысячу. Мне бы побыстрее получить информацию и на воздух, подальше отсюда.

– Где живет Инна? – повторяю вопрос.

– Да откуда ж я знаю, – бабулька хоть и слепа, а деньги увидела. Не сводит глаз с купюры у меня в руке. – Бабке вон своей сказала, да умотала, а она после инсульта не разговаривает. Может хахаля нашла, может прибил кто.

– А сын ее где?

– Мотя? Так как Инна узнала, что Маша парализованная полгода как, она ребенка забрала и унесла куда–то. Вернулась одна. Я говорю, где мальчонка–то, а она – отцу отдала. Денек тут покрутилась и уехала не знамо куда, не звонит, не пишет. А что за отец, где живет, мы и не знаем. Да хоть бы нормальный был, а то совсем плохо мальчонке с нами. Пенсия маленькая, едва на покушать да на лекарства хватает.

– Матвей полгода жил вот так?

В груди начинает что–то покалывать, воздуха все меньше. И злость такая… порвать готов.

Сжимаю кулаки. Расхерачить бы что-нибудь. Благодари бога, Инночка, что тебя здесь нет, придушил бы гадину.

Сквозь шум в ушах слышу причитания бабки:

– Я вот рядышком живу, дверь напротив. Мы раньше с Марьей друг за другом, да за Мотей приглядывали, а теперь вот я за ней, а за мной коснись чего, уже некому, – бабка жалобно всхлипывает. – Волонтеры приходят, да соцработники иногда, помогают, моют… А Инна хотела аборт сделать, ей врачи не разрешили, сказали бесплодной останется, вот она и родила…

Почему она мне ничего не сказала? Ну выгнал я ее беременную, но то, что родила я же должен был знать!

И что бы ты сделал, Миша? Ни-че-го! Вот и получай теперь. Ты первый, кому морду набить надо.

– Как с декрета вышла, – продолжает вещать соседка, – так работать стала днем и ночью, потом все чаще пропадать стала. Марья помогала, мальчонку растила. Ох и шустрый, да умненький, даже не знаю где он сейчас, так соскучилась, – бабулька всхлипнула. – И Машенька о нем спрашивает без конца.

– Вы же сказали, она не говорит? – перебивает речь старушки Степан.

– Не говорит, да я и так понимаю. Уж за столько лет мысли могу угадывать.

– Документы на Матвея есть какие–нибудь? – разжимаю стиснутые зубы.

– Не знаю, не видела.

– Понятно.

Еще раз осматриваю комнату. Беру стул, подвигаю его к кровати, сажусь напротив Матвейкиной прабабки.

– Баба Маша, да? – уточняю у соседки.

– Да–да, Маша.

– Баба Маша, – смотрю прямо в некогда голубые глаза старой женщины. Не уверен, что она понимает меня, но сказать обязан. На всякий случай говорю медленно. – Меня зовут Михаил и я отец Матвея. Инна действительно отдала мальчика мне. Я не знал раньше, что у меня есть сын, но теперь от него не откажусь. Он останется со мной. Поначалу нам было сложно, но сейчас мы привыкли друг другу. Ему у меня хорошо, он здоров. За ним няня хорошая присматривает, надежная.

– Вот здесь, – вытаскиваю из кармана визитку, кладу на край стола, – мой номер телефона, звоните если что, – обращаюсь также ко второй бабульке. Она, прижав ладони к груди, ошарашено смотрит на происходящее, тряся головой. – Я буду очень вам благодарен, если вы найдете документы на мальчика, иначе его заберут в детский дом. А я этого не хочу. Понимаете?

Баба Маша смыкает веки, показывая тем самым, что понимает. А потом пытается приподняться и указывает трясущейся правой рукой в угол. Слежу за ней взглядом. Там стоит пошарпанный комод.

– Там документы?

Кивает.

Иду к комоду. Три выдвижных ящика с ручками–ракушками.

– Здесь? – наугад тыкаю на верхний.

Нет.

– Здесь? – на средний.

Да.

Выкатываю ящик. Старые грамоты досоветских времен, благодарственные письма, альбом в потертом бархатном переплете. Роюсь еще. Зеленый ламинированный лист обнаруживаю в самом низу.

Воронцов Матвей Михайлович. Дата рождения. Днюха у пацана через два месяца, пять лет исполнится. Мать Воронцова Инна Владимировна. На месте отца прочерк.

Окей, хоть отчество оставила.

– Я заберу, – взмахиваю свидетельством.

Хочу задвинуть ящик, но глаз цепляется за альбом. Достаю, открываю.

Фотографии старые, когда–то черно–белые, теперь пожелтевшие. Уголки заправлены в фигурные прорези в серо–голубом картоне. Какие–то люди на них запечатлены, жуткими призраками смотрят на меня с карточек. Пролистываю, не задерживаясь, почти до конца.

Стопкой лежат несколько цветных фотографий. Инна девчонкой еще, в школе. А вот уже беременная. Ребенок в пеленках, Матвей совсем маленький на коленях у пожилой женщины, в которой узнаю бабу Машу.

– Это я тоже заберу, Матвею на память.

Баба Маша одобряет. Еще раз окидываю взглядом жилье. Разве можно жить в таких условиях?

Прощаюсь, всучив соседке помимо тыщи все деньги, что были наличкой в бумажнике.

– Жесть, – выдыхаю на улице. Как теперь от бабьих слез напоследок абстрагироваться, забыть полчаса кошмара?

– Ага, – поддерживает Степан. – Продолжаем наблюдать?

– Продолжаем.

Боль в груди не отпускает. Жалко мальчишку. Мать его ненавижу. И что делать дальше не знаю. С чего начать?

– Куда едем? – вырывает из раздумий Степан. – В офис?

– В офис позже.

Сейчас мне нужен толковый человек, который поможет с планом действий. Перебираю в памяти всех знакомых, которым могу доверять. Юрист на фирме? Тогда вся компания будет в курсе моей личной жизни, а это пока ни к чему. Надо кого–то со стороны, но своего, надежного. Листаю контакты в телефоне. Останавливаюсь на однокашнике. Звоню Третьякову, договариваюсь о встрече и едем со Степкой к нему в офис.

Это первая наша встреча с Третьяковым после выпускного. Андрюха из тощего высокого пацана превратился в солидного мужчину, еще и в очках. Вместо белобрысой челки, что вечно лезла в глаза, теперь короткий ежик.

– Слушай, встретил бы где, не узнал, – хлопаю по спине друга. – Хорош, чертяка. Деловой.

– Ну так, положение обязывает, – смеется однокашник.

Обменявшись приветствиями и парой воспоминаний из студенчества, переходим к делу.

Андрюха, выслушав мои планы относительно Матвея, обещает помочь. Предупреждает, что будет непросто, особенно в отсутствие матери, которая, ко всему прочему, не лишена родительских прав. Была бы она на горизонте, за шкирку ее и к нотариусу писать отказ от Матвея, а без нее процесс усыновления затянется. Можно с помощью теста ДНК доказать отцовство через суд, но это слишком долго. А еще есть вероятность, что биологический отец не я. Кроме слов Инны никаких доказательств.

Собственно, из–за этих сомнений я и тянул с тестом. Что мне делать если отец не я? Так я думал раньше, когда мечтал избавиться от мальчика. Но сейчас я не хочу его никому никуда отдавать. Он мой независимо от родства. Я его почти люблю. И не почти, а люблю. Он у меня классный.

Андрей все же настаивает сдать тест. Обещает оформить документы в кратчайшие сроки, пока опека не переполошилась. Предупреждает, что придется выложить немаленькую сумму за оформление, но меня это не пугает. Главное – побыстрее.

Напоследок советуюсь с ним насчет прабабушки сына, и он одобряет мое решение. Андрюха делает несколько звонков и договаривается о лечении бабы Маши в реабилитационном центре для людей после инсульта. Резервируем еще одно место для соседки. Если она захочет поехать туда вместе с подругой, почему бы и нет, пусть и там присматривают друг за дружкой.

Возвращаемся в барак. Оставив Степана в машине, иду в квартиру к соседке, рассказываю о реабилитационном центре. Она долго не может понять, что ей туда тоже можно и платить за это не надо. Плачет, благодаря, называет сыном.

Надо было отправить с этой новостью Степку, не было бы стягивающего горло обруча жалости.

Баба Аня, как представилась женщина, при мне начинает собирать свои вещи и вещи Матвейкиной бабушки. Завтра за ними приедет специализированная газель от центра. Прощаюсь, обещая, что обязательно приедем к ним в гости с Матвеем, как только они устроятся в центре.

На выходе встречаюсь с желто–зелеными глазами рыжего кота.

– Ну что, Жук. Поедешь к Матвею?

– Мяу.

Кот не особо горит желанием покидать барак. Пришлось снять пиджак и ловить его, шипящего и орущего в грязном углу.

– Ты не прав, брат, – говорю ему, укутывая в пиджак и прижимая к себе. – Это тебе кажется, что здесь тебе хорошо живется. Попробуй пожить с нами. У нас еда есть и диван. Игрушек тебе купим, хочешь? Как думаешь, Матвей тебе обрадуется? Вы с ним кенты или как?

Жук недоволен связанным положением, угрожающе рычит, но, к счастью, не вырывается. Может понял, что я ему не враг, а может услышал имя мальчишки и согласился со мной, что съездить в гости с возможным последующим постоянным проживанием неплохая идея.

Пока едем по городу, Жук смиренно сидит у меня на руках, обездвиженный брендовой вещью, и даже несколько раз учтиво муркнул.

Жука первым делом привозим в платную ветеринарку. Обещаю ему, что завтра его заберу, и сдаю его девушкам на полную обработку. Завтра Матвея ждет сюрприз, надеюсь, понравится.

В офис приезжаю только после обеда. С грустью смотрю на пустое кресло в приемной. Не хватает стрекозы с ее приветливой улыбкой и приятным голосом. Зато у меня есть видеонаблюдение, и я не отказываю себе в удовольствии подглядеть, чем занимаются сын и его любимая няня.

В детской никого, а вот в гостиной…

Настена с тряпкой в руке протирает пыль. Мою рубашку сменила на белую футболку с принтом на груди и цветастые штанишки по типу восточных шаровар. Значит, Олеся приезжала, вещи привезла. Эх, прощайте, голые ножки.

Попа виляет из стороны в сторону, ножки пляшут, наверное, музыку включили. Матвей, качая головой, купает в тазике свои игрушки, складывает их на расстеленное банное полотенце. Зеленый весь малыш, аватарчик маленький.

Настена, обернувшись, что–то говорит гному, он отвечает. Берет его на руки, отдает ему тряпку. Он тянется к верхней полке стенки, протирает пыль там. А на стул встать? Или это повод потискать пацана? Вон какой он довольный, когда его зацеловывают в щеки. Я тоже так хочу.

Вдруг оба замирают, прислушиваются. Матвей убегает куда–то, а прибегает с Настиным телефоном. Кто же ей звонит? Судя по выражению лица, звонивший няньке не нравится. Хмурится она, односложно отвечает и довольно быстро звонок завершает. Откладывает телефон с испорченным настроением, улыбается Матвею, а в глазах грусть.

Не удержавшись, набираю. Эмоции меняются. Рада!

– Добрый день, Михаил Иванович.

И вижу, и слышу, что улыбается. Поправляет волосы, прихорашивается. На заднем фоне Хабиб поет "Ягодку–малинку".

– Привет, ягодка, – тепло улыбаюсь ей тоже. – Чем занимаетесь?

– Бездельничаем.

Ага, как же, опять за тряпку схватилась, подоконник медленно протирает.

Молчим.

– Михаил Иванович, что–то случилось?

– Случилось. Чаю хочу, сделать некому.

– Вы же можете сами, – прикусывает губу.

– Боюсь, такой вкусный, как у тебя не получится. Тот, что делала мне ты, был лучшим зеленым чаем, что я когда–либо пил.

– Оу, спасибо за комплимент. Хотите научу делать такой же? – лукаво улыбается.

Чую подвох, не понимаю в чем.

– Очень хочу.

– Тогда идите в приемную. В выдвижном ящике берите чай…

Делаю как говорит Настена. Открываю ящик ее стола.

– Это шутка такая, да?

– Нет, – хихикает. – Это тот самый чай.

– Врешь!

Поддеваю двумя пальцами пакетик дешевого зеленого чая "Ява" с ароматизатором "Лимон".

– Честное слово!

– Боже, стрекоза, ты понимаешь, что я себя чувствую обманутым человеком? Зачем ты так со мной, а? Совсем ты меня не любишь, – обижено гундосю в трубку.

– Люблю, – хихикает бесстрашная и тут же: – Матвей, иди с папой поговори.

Хитренькая. А поздно. Что любишь я услышал, теперь не отвертишься.

– Алё, – тихое.

– Привет, сын. Как дела?

– Холосо. – Помедлив, добавляет: – Иглаю.

– Матвей, – подсказывает Настя, – игрррраю. Р–р–р–р–р.

– Льр–льр–р, – смотрит на нее внимательно и повторяет.

– Ух ты! Рычать научился! – восхищаюсь, – Да ты крут!

Достижение сына наполняется гордостью мою грудную клетку. Оказывается, победы детей гораздо важнее своих собственных. Почему я не знал об этом раньше? Столько всего упустил.

Дурачась, рычим с ним в трубку друг на друга.

Разговор давно закончился, а я все не свожу глаз с монитора.

Настена, сидя по–турецки, домывает игрушки. Надо бы прикупить ящики какие для них, а то самокату негде будет проехать. Или велик купить? Махнув рукой, заказываю и то, и то, пусть пацан развлекается.