Глава 24. Михаил

На полу спать жестко и неудобно. Особенно в гадком настроении. Надо же, Женю своего стрекоза любит. И Серый ей тоже понравился. А сама мне глазки строила. Или мне показалось?

Да нет же, строила! Что я, не могу отличить хочет меня женщина или нет? Легко! Вот и Настя не исключение, только переменчивая какая-то. То чуть ли не сама поцеловать хочет, то иголками опять отгораживается.

Короче, что–то Настена наша темнит. Понаблюдать надо за ней, может что и прояснится. С Серым я скорее всего сам разберусь, а вот что за перец этот Женя надо узнать. И что за отношения у них такие, что каждый сам по себе? Любит она его. Ага. Как же. Разлюбит. Вот покажу ей, что такое любовь, страсть, космос, и посмотрим, кто кого тогда любить будет.

А еще надо что-то делать с Матвеем. Адрес его матери есть, пора наведаться. Ребенка я ей не отдам, по крайней мере пока не буду уверен, что ему с ней будет лучше, чем со мной. Гном ко мне вроде стал привыкать, страха в глазах больше не наблюдаю, на контакт идет. Няня у нас теперь есть суперская, бабушка подключится, справимся. Только права Алина, документы на сына нужно срочно делать, иначе все может закончиться неприятностями. А я не хочу, чтобы мой ребенок плакал. Мне он нравится улыбчивым.

С этими мыслями я кое–как уснул, а утром проспал. Открыл глаза, когда в комнате уже никого не было – ни Насти, ни Матвея. Как они так тихо мимо проскользнули? Когда успели?

Встаю, разминая шею, плечи, спину. Нет, спать на полу не мое. Я ж не йог. Я комфорт люблю.

Сына и няню нахожу на кухне. Застываю в проеме, не спеша обозначать свое присутствие.

Из Настиного телефона, что лежит на столе, негромко звучит какая-то легкая попсовая песня. Посреди кухни стоит стул, на нем чаша с разбитыми яйцами. Голопузый, с ярко-розовыми пятнами на коже Матвей в синих шортиках и носках старательно мешает их венчиком, в другой руке морковка, которую он с аппетитом грызет. Настя, покручивая бедрами в такт музыке, крутится рядом, подсыпает в чашу соль, сахар, щепотку соды.

Ей, между прочим, моя футболка очень даже к лицу. И цветом, и длиной. Широковата конечно, и перекошена на один бок, зато простор для фантазии шикарный. В волосах, собранных в гульку, крест-накрест китайскими палочками торчат два карандаша. Босая.

И вся такая домашняя, уютная, что едва сдерживаюсь не подойти сзади и не впиться губами в эту тонкую шейку, не прикусить слегка это голое плечо, не потереться пахом об эти аппетитно танцующие ягодички. А потом на плечо и в спаленку. А можно и тут, прямо на столе. М-м, лучший завтрак! Не ребенок рядом, я бы пробу снял.

Прочищаю горло, когда она, присев, осторожно вливает молоко.

– Доброе утро.

На мое приветствие оба синхронно поднимают глаза. Девичий взгляд скользит по мне, задерживаясь в районе паха. Зрачки расширяются и тут же прячутся под густыми ресницами. Щеки рдеют, грудь ходит ходуном от сбившегося дыхания. Впечатлил, да? Привыкай, стрекоза, такое вот мужское утро плюс соблазнительный провокатор мельтешит перед глазами в моей футболке.

– Доброе утро, – смущаясь, подскакивает. Поправляет футболку – прячет оголенное плечо с тонкой черной лямкой лифчика, подтягивает к низу подол. – Как спалось?

А в голосе смешинки. Еще бы, она–то в постельке спала, хорошо ей.

– Не очень, кости болят, – бурчу. Эх, и не пожалеет никто, а мне бы массажик. – А вы что это здесь делаете?

– Тесто на блинчики заводим. Любите блинчики на завтрак?

На завтрак я обычно ем бутер с сыром и колбасой и чашкой кофе.

– Смотря с чем блинчики, – брякаю и сам себе удивляюсь – чего это я? А я реально захотел блинов. Сто лет не ел домашних.

– В вашем холодильнике есть сгущенка и клубничный джем.

Вот чувствую, смех еле сдерживает, а причину не пойму. Отходняк от вчерашнего зеленого коктейля? Щурюсь на нее:

– И что смешного в сгущенке и джеме?

– Ничего. Любите сладенькое, Михаил Иванович? – с издевкой.

– Еще как люблю, – смотрю прямо в ее искрящиеся озорством глаза. Ох, чую, досмеется. – Балую иногда себя. А вообще для Матвея покупал, только он не ел.

– Это потому, что у него блинчиков не было, да, медвежонок?

Медвежонок… А я получается Медведь. Большой и мягкий. И люблю сладенькое. Логично. Но мне больше хочется быть тигром, чтобы сожрать эту самочку.

Матвей с робкой улыбкой кивает и отводит взгляд, стесняется.

– Ребенок, ты как себя чувствуешь? – присаживаюсь перед ним на корточки, щупаю лоб. – Температуры вроде нет.

– Нет. И ночью не было, – отвечает за него Настя.

– Круто. Оу, сколько пятнышек вылезло, ты прям как олененок. Не больно? – слегка придавливаю пальцем розовый кругляш на ручке, получаю в ответ отрицательный мах головой. – Чешется?

"Да"

– Терпи, брат. Если совсем невмоготу, вот морковку жуй, отвлекайся от почесунок.

"Ладно"

– Я зеленку не нашла, – жалуется Настена. – Надо купить.

– Купим. Давай с тестом помогу? – предлагаю сыну и протягиваю руку к чаше.

Матвей передает мне венчик. Сажусь по-турецки перед стулом. Отсюда обзор на Настины коленки лучше.

– Что надо делать?

– Взбивайте, – подсказывает няня.

– Так? – начинаю работать этим странным предметом, вспоминая, как делала в детстве тетя Наташа. Ускоряюсь.

– Да, так.

Останавливаюсь, когда Настя подсыпает в мою почти однородную жижу муку. Облачко белой пыли поднимается над чашей, лезет в ноздри, и я сдуру фыркаю. Мука разлетается по кругу, попадая мне в лицо, в личико стоящего рядом Матвея, пылью кружа по кухне в солнечных лучах и не спеша падая на пол.

– Хорошо, что не чихнули, – прыскает Настена и тут же чихает Матвей. Смачно так. От всей души. Прямо в чашку.

Новое мучное облако, густое, белое, влетает мне в лицо и в стороны. Бросаю чашку на стул, отскакиваем с Матвеем подальше от коварной пыли. У гнома на животе мука, на лице, ресницы тоже опушены белым. У меня, судя по ощущениям, слой гораздо толще. Отряхиваемся, распыляя муку по всем поверхностям. Настя, согнувшись пополам, заливается смехом, а следом за ней мы с сыном.

– Ну вы помощнички. Идите умывайтесь, я приберу пока.

Послушно выполняем.

– Прикольная у нас няня, веселая, да?

Помогаю Матвею умыться – держу его на колене перед раковиной, а он сам две ладошки под струю воды подставляет и лицо умывает. По взгляду ребенка в отражении зеркала вижу, что он со мной согласен.

– У нас есть парочка конкурентов. Надо устранить. Поможешь?

Пожимает плечиками – не понимает. Ничего, разберемся.

Умываюсь сам. Приводим себя в порядок. Матвей тянет руку к полке с парфюмом, не достает, конечно.

– Что ты хочешь? – помогаю, поднося его ближе к склянкам.

Берет флакон с туалетной водой, в глаза мне заглядывает.

– Побрызгать тебя?

Кивает.

– Окей, давай. Только надо на одежду.

Оттягивает шорты.

– Нет, брат, давай лучше на голову.

Пшикаю над его макушкой. Влажное облачко оседает на волосах. Довольный пацан принюхивается.

– Вкусно пахнет, да? Я тоже хочу, – брызгаю себя. – У нас же теперь фея дома живет, нам надо следить за собой, да?

Причесываю себя и парня.

– Красавчики, – оглядываю нас в зеркале.

Возвращаемся на уже чистую кухню. Вижу одобрение в глазах няни.

– Бойцы умыты и готовы к бою с тестом, – рапортую бойко.

– Не надо никаких боев, ждите, скоро напеку, будем завтракать.

Командует Настена, суетится, будто она хозяйка, а мы в гостях. И я ловлю себя на мысли, что мне это чертовски нравится.

Работы нам больше не нашлось, и мы ретировались в гостиную.

– А что, Матвей, зарядку с утра сделаем?

Смотрит на меня ребенок зелеными глазами, не понимает. А у меня азарт – мне надо на нашу няньку еще большее впечатление произвести. Да такое, чтобы всякие Жени и Сергеи из головы ее хорошенькой вылетели. План почти созрел, но один не справлюсь.

Машу руками мельницу, потом приседаю. Становлюсь в планку и начинаю отжиматься. Сын, усевшись возле кучи с игрушками, подсматривает, но не присоединяется.

Мышцы, разогретые, гудят, футболка намокла на груди и спине. Где же ты, Настена? Иди глянь как заколдованный принц старается.

Обтираю лицо футболкой, переворачиваюсь на спину, начинаю качать пресс.

– Матвей, смотри, – поднимаю корпус вместе с ногами. – Непорядок. Надо утяжелитель на ноги. Садись, помогай.

С секунду подумав, Матвей подходит, и я помогаю ему сесть мне на ноги. Снова пытаюсь качаться и поднимаю ноги вместе с ребенком.

– Не хватает веса. Надо тебе больше есть. Зовем скорую помощь? – намекаю на няню и получаю одобрительное мигание. – Настя, помоги! – кричу в сторону кухни.

Прибегает.

– Смотри, – демонстрирую ей наш казус. – Нужен еще один утяжелитель. Садись.

Фыркнув и закатив глаза к потолку, садится позади Матвея, обняв его руками за талию. Зарывается носом в его макушку, кайфует от запаха. А можно меня также? Футболка на ней задралась, оголив бедра. Щиколотками чувствую упругие ягодички. Эх, повыше бы Настену… Крутая была бы зарядка с утреца.

Сцепив руки на затылке, резко поднимаю корпус и оказываюсь лицом к лицу с девчонкой. Недолго думая, хулигански звонко чмокаю Настю в губы.

Она распахивает глаза, открывает рот, чтобы возмутиться, а я быстро опускаюсь в исходное положение, боясь огрести за наглость.

Матвей же, вцепившись ручонками мне в голени, хохочет и сквозь смех четко произносит:

– Еще!

Опешив, задерживаюсь внизу, уставившись на Настю. Показалось или гном реально заговорил? Так обычно, словно давно умеет. Неужели симулировал все это время, а сейчас не сдержался?

По глазам няньки понимаю, что она в курсе. Значит, он уже давно болтает? О, как много у меня вопросов скопилось к Настеньке. Теперь не отвертится.

Делаю вид, что не удивлен. Снова рывком поднимаюсь, намереваясь повторить финт с поцелуем, но Настя отклоняется назад.

– Слышала? – указываю вниз, на Матвея между нами. – Исполняем!

Настена недовольно сопит, возвращается в прежнее положение и нехотя выпячивает сжатые в куриную гузку губы. Зажмурилась.

Чмок!

– Еще! – раздается снова.

Не показалось.

– Тогда считаем! Раз.

Чмок.

– Еще!

– Два. Считайте вместе со мной.

Чмок.

– Три, – считает Настя.

– Тли, – повторяет за ней гном и добавляет: – Еще.

– Все, я устал, – на седьмом чмоке Матвей слезает с моих ног и перебирается к своим игрушкам.

– Я тоже. У меня губы болят, – пользуясь случаем, ягодички скользят, спеша покинуть мои лодыжки.

– Мы еще не закончили!

Мы вообще только начали!

– Блины! – взвизгивает стрекоза и, подскочив на ноги, уносится на кухню, не дав ухватить себя за край футболки.

Подрываюсь и бегу за ней, представляя дым, чад, запах горелого и испорченную сковородку.

Влетаю в кухню, осматриваюсь. Плита выключена, блины на столе остывают. Никакого дыма и в помине.

– Обманула?

– Пошутила! – оправдывается.

Мокрая от пота футболка неприятно липнет к телу. Одним движением снимаю ее с себя, откидываю на стул. Настя, вытаращив глазищи, по стеночке отодвигается подальше, к окну. Да, мне есть что показать. О том, что классно бы смотрелся в журнале календаря для женского пола, слышал не раз.

Показательно играя мышцами, наступаю. Допрыгалась девочка.

– У меня и правда губы заболели, – тушуется нянька, облизывая их. А сама глаз с моей груди не сводит, рассматривает торс. Взгляд темнеет.

– Ты почему мне не сказала, что Матвей разговаривает? – нависаю над упершейся в препятствие девчонке.

– Не успела, – поднимает на меня затуманенный взгляд.

– Не успела или не хотела?

– Не успела, – упрямо.

Обхватываю руками ее осиную талию, резко поднимаю, мельком отметив про себя, что не тяжелее Матвея она, и усаживаю на подоконник.

– Поставьте меня где взяли! – возмущенно упирается в плечи ладонями.

Не обращая внимания, вклиниваюсь ей между ног, мешая спрыгнуть. Опираюсь на кулаки, поставив их по обе стороны от девчонки. Теперь наши лица на одном уровне, а то позиция, когда Настена смотрит на меня снизу вверх, слишком сильно выбивает меня из равновесия.

Лучи утреннего солнца, нагло ворвавшиеся в окно, бьются о стену напротив и преломляясь, отражаются в огромных глазах девушки. Зависаю, разглядывая. Зверек. Как есть зверек. Любопытный, хоть и напуганный.

Зрачки черные, глубокие как пропасть. Зеленые нити пиками звезд расходятся в стороны от центра, плавно окрашиваясь в темно–синюю радужку. Удивительное сочетание, феерическое.

Ресницы густые, прямые, свои. Брови дугой, без перманента. Несколько хаотично расположенных черных точек–родинок на щеках. Уши без сережек, даже дырок нет. Сглатываю, представляя, как пробую мочку на вкус.

Двигаюсь взглядом ниже, намерено избегая слишком влекущих к близости губ.

На тонкой шее ускорено дергается голубая венка, под футболкой часто вздымается грудь, а задранная на бедрах футболка едва прикрывает нижнюю часть белья. Черная полоска в тон лифчика мелькнула перед тем, как Настена судорожно поправила подол.

– Вы что творите? – злится раскрасневшаяся нянька, заметив мою реакцию ниже пояса. – Отпустите! Отойдите!

Заставляю извилины шевелиться и думать не только о том, как безумно хочу эту дерзкую девчонку.

– Отпущу. Только пару моментов проясню и отпущу. Итак. Как давно Матвей разговаривает? Учти, я в курсе, что ты уже ночевала здесь, пока меня не было.

– Откуда? – злость сменяется недоумением.

– Не важно. Так когда он заговорил? – повторяю вопрос.

– Когда ночевала…

– Ясно. Двойка тебе, Малевская, за молчание и на первый раз – выговор. Исправлять неуд будешь?

– Ч–что в–вы хотите?

– Желание мое исполнишь.

Настена вспыхивает. А мыслишки–то тоже неприличные в ее головке!

– Нет! Так нечестно!

– А честно умалчивать от отца, что его родной сын разговаривает? Честно сверкать перед холостым мужиком красивыми ножками? На прочность меня проверяешь? Так вот, я не железный! Сама видишь, – стреляю глазами вниз. – И еще, – между нашими лицами остается не больше сантиметра, – честно оставаться в моем доме ночевать, бросив своего парня одного дома?

– Во–первых, – шипит с гневом, – Матвей сам попросил не говорить вам об этом.

– Почему?

– Он вас боится. То есть боялся. Считал злым. Медведем!

– Тем более должна была сказать! А насчет медведя – кажется я знаю, откуда это прозвище взялось. Твои проделки, да? Намеки эти про сладенькое и вообще.

– Не мои. Все вас так называют.

– О как интересно. Ладно, принимается. Во–вторых?

– Во–вторых, у меня нет другой одежды. И у вас, похоже, тоже. Мне нужно за ними съездить домой.

Домой, где ее Женя ждет? Ну уж нет.

– Увы, у нас карантин. Придется ходить так. Пару футболок еще выделю на смену, рубашку дам.

Лучше было бы без всего…

– Можно я тогда Олесю попрошу мне привезти что–нибудь мое?

Выбирая между подружкой здесь или Женей там, пусть лучше будет подружка.

– Ладно, – сдаюсь, – пусть везет Олеся.

– Спасибо. А в-третьих…

Замирает, сощурившись и сжав губешки. Затылком упирается в стекло, немного увеличив расстояние между нами.

– Ну? – хмурюсь.

Не хочу я слышать оправдания о ее парне. Но пусть попробует объяснить.

– А в-третьих… так и быть. Говорите свое желание.

– Да ладно? Вот так просто согласишься?

– Смотря на что.

– Переспим?

– Вот еще! – фыркает возмущено и опять толкает меня в грудь, пытаясь вырваться из плена.

– Да пошутил я, ты чего? – со смехом снова хватаю ее за талию и не отпускаю. Чувствую, как вытягивается в струну под моими ладонями. Кожа – кипяток. – А желание такое: ты больше не будешь спать с Матвеем.

– А…

– А если ты хотела спросить с кем, то тут у тебя два варианта. Но остановимся на втором – есть гостевая комната, она твоя. С Матвеем я договорюсь.

– Тогда у меня условие.

– Говори.

– Пока мы с Матвеем здесь живем, вы не приво дите сюда своих женщин. Не стоит ему знать какой у него папа… ходок. И видеть соответственно…

– Отлично. Принимается. Все?

– Оденьтесь, пожалуйста. Неприлично так ходить… при посторонних.

– Боишься не устоять? – ухмыляюсь.

– Пфф, – закатывает глаза. – У вас завышено ЧСВ. А вообще, мне Матвея кормить надо. К тому же нельзя детей оставлять без присмотра. Отпустите уже меня.

– Не держу, – делаю шаг назад, поднимая руки.

Оценив высоту подоконника, испепеляет меня взглядом, но просить помочь спустится гордость не позволяет. Спрыгивает, поправляя одежонку. Гордо задрав подбородок, идет мимо меня за ребенком, через пару шагов срывается на бег.

Бьюсь лбом о дверь холодильника. Уф, вот это мы поговорили. Пульс до сих пор зашкаливает. Не представляю насколько меня еще хватит. Сорвусь, ей-богу сорвусь и покажу Настене небо в алмазах.

А сейчас мне срочно нужен холодный душ.

По–семейному сидим втроем за одним столом, завтракаем. Странно, непривычно, но прикольно. Старательно делаем с нянькой вид, что недавней стычки не было.

– Блинчики вкусные, – сняв пробу, хвалю хозяюшку.

– Да, – поддерживает меня гном.

Настя благодарно взмахивает ресницами и прячет скромную улыбку за кружкой с чаем. Предложил ей несколько рубашек, выбрала голубую. Ей идет, и глаза синее.

– Матвей, а ты раньше с кем жил? – как бы между делом спрашиваю, намазывая следующий блинчик джемом и сворачивая его в трубочку. Точно также минутой ранее делала Настена мелкому.

– С баушкой, – не смотрит в глаза.

– И с мамой?

– Нет. С баушкой.

– А еще кто–нибудь с вами жил?

– Жук.

– Это кто такой?

– Котик.

– Понятно, – переглядываемся с Настей. – А мама где?

– На лаботе.

– А где она работает знаешь?

Машет отрицательно. Заталкивает блин в рот – допрос окончен. Но прогресс налицо – пацан разговаривает. Уже что–то.

– А в детский сад ты ходил? – спрашивает Настя.

Тоже нет. Чет прям невеселое детство у мальчишки. И Настя на меня бросает укоризненный взгляд, будто я во всем виноват.

Виноват, но отчасти.

– Спасибо за завтрак. Мне пора, – глянув на часы, встаю из–за стола. – Когда буду – не знаю, не ждите.

– У нас же карантин? – вздергивает брови Настена.

– У вас карантин, а у меня работа.

А еще визит в дом бабушки Матвея, может, хоть она скажет, где мать мальчика и документы на него отдаст.

– А зеленку купить? – в спину.

– Закажи доставку.

Затылком чувствую, кривляется стрекоза. Усмехаюсь. Забавная. Заноза.