Глава 23. Настя

Мамочки!

Чтобы я пила еще когда–нибудь какие–нибудь коктейли! Да ни за что на свете! Стыд какой! Позор!

Иду из детской, не чувствуя ног, лихорадочно вспоминая, что я только что говорила Матвейке про его отца.

Я ни слова не помню!

А вдруг это было что–то неприличное? Я же была уверена, что его нет в комнате!

Аааа!

Как смотреть теперь в глаза Медведю?

В эти черные бездны, в которые хочется прыгнуть не думая и, вынырнув, ловить кайф на волнах его восхищения, с которым он смотрел на меня, когда держал в своих руках. Сильных, могучих, поглаживая через ткань подушечками больших пальцев мою кожу…

И этот запах головокружительный. Он заставил забыть, где я и с какой целью.

А губы! О, какие у него порочные губы…

Боже, я же чуть не поцеловала своего директора! Это все пьяные бабочки, что проснулись так не вовремя и не в той обстановке, но как же приятно оказалось их порхание!

Ой, мамочка! Кажется я вляпалась по самые уши!

И теперь мне страшно!

Едва выходим из детской, прислоняюсь к стене, желая слиться с ней, раствориться, просочиться сквозь бетон на другую сторону, лишь бы оказаться подальше от Медведя. В коленках небывалая слабость, я вот–вот рухну под ноги громадному зверю, что, выставив руки по обе стороны от меня, вперился в меня пронзительным чернющим взглядом. И я сразу ощущаю себя мелкой, хрупкой букашкой. Тронет пальцем и раздавит.

– В–вы х–хотели п–поговорить, – заикаясь, мямлю, не смея поднять глаза выше мощной груди напротив. Вместо этого зависаю на каждом рельефном бугре, что обтягивает белая футболка. Какой же Шведов большой! Громадина! Античный бог!

И стыдно рассматривать, и хочется. Ааа!

– Что с Матвеем?

Шведов рычит, злится. Почему? Я же ничего плохого не сделала, наоборот, сбила мальчику температуру, он теперь спит.

– Я не уверена, но думаю ветрянка.

– Это опасно?

– Нет, дети обычно легко переносят.

– Это, по–твоему, легко? – дергает головой в сторону детской.

– Я не знаю, я не врач.

Молчит. Прерывисто дышит, грудь аж ходуном ходит. Спрятаться хочу! А он еще ближе наклоняется.

– Как ты это делаешь? – хрипит.

– Ч–что? – с трудом поднимаю глаза на Михаила и снова падаю в черную пропасть.

В голове оглушающий шум, шторм, канонада всех возможных орудий.

Медведь опять молчит.

"Сделай уже что–нибудь! Хватит меня истязать своей харизмой!"

Стоим так бесконечно долго. Или секунд пять, не знаю.

– Матвей тебя любит. И ты его тоже. Если бы я не видел Инну, решил бы, что ты – его родная мать. А может так и есть? А Инку ты специально подослала? Для вот этого всего? – мотает головой, очерчивая круг. – Сговорились?

– Нет, вы что? – возмущаюсь. Вот это фантазия!

– Ну да, он на нее больше похож. – Рассуждая, всматривается в мое лицо. Не отрываясь, смотрю на его губы. – И все же, откуда такая любовь?

– Как же его не любить? Он же чудо… медвежонок… Я хотела сказать ребенок…

Не понимаю, почему Шведов так на меня действует: и пугает до ужаса, и притягивает как магнит. Кажется, я все еще пьяна. А раз так, спишем все, что я говорила, делала и буду делать на дурацкий зеленый коктейль. Вытягиваюсь на носочках, сокращая расстояние до цели.

Красивые у Михаила губы. В меру пухлые, четко очерченные. За ними прячутся белые ровные зубы. Я бы хотела почувствовать, как они кусают. От представшей в нетрезвой голове картинки снова внизу живота закружили безумные бабочки. Нельзя их поить коктейлями, нельзя! Ни капли больше!

Резко падаю на пятки, ругая себя. Всего лишь час назад я целовалась с Сергеем. И теперь мне стыдно еще и за тот поцелуй. Зажмуриваюсь в страхе, что застывший истуканом Михаил по глазам узнает о нем.

Надо сделать вид, что это не я только что подставляла свое лицо этому бесчувственному гризли. Еще лучше – срочно перевести тему. О, сообщу, что Матвей разговаривает.

– Останешься? – вдруг выдавливает из себя Медведь, и я снова распахиваю глаза навстречу низкому тембру, не веря тому, что слышу.

– Завтра на работу.

– У тебя выходной. А Матвею нужна няня.

Сердце останавливается.

– Да? М–м, – закусываю нижнюю губу. – Ладно.

– Ладно? – не верит. – Дома не потеряют? Предупреди… – играет желваками, – Женю своего.

– Ага. Сейчас.

Выныриваю из–под руки Медведя, вбираю в себя воздух, запускаю сердце заново.

Ищу сумочку, достаю телефон и быстро пишу брату, что ночевать не приду. И все это под пристальный тяжеленный взгляд начальника.

– Все?

– Да.

– И Женя не против?

– Нет. То есть он не ответил. Спит уже, наверное.

– Он спит, а ты по клубам шатаешься? Дай угадаю, с Вихровым была?

Ах ты ж… косолапый! Чтоб тебя… шишками закидало!

– Вам не кажется, – вздергиваю подбородок, – что это не ваше дело где и с кем я была?

Только что хотела порадовать шефа, что Матвейка разговаривает, и тут же передумала. Обойдется. И я хотела поцелуя с этим бесчувственным гризли? Я сошла с ума! Ни за что! Никогда!

Наш бой взглядами прерывает резкий звонок в дверь.

– Скорая!

Медведь резко уходит, а я наконец могу снова нормально дышать. И подслушивать, потому что не слышать бас Шведова невозможно.

– Что так долго? – рычит он, открывая входную дверь.

– Миша? – слышу удивленный женский голос. – У нас вызов к ребенку. Перепутали, наверное.

– Нет, не перепутали, – строго. – Я вызывал. Проходите. Мы вас час назад вызывали.

– Авария была, пока объехали… Миш, а ты не помнишь меня? Мы с тобой…

– Ребенок там, – резко обрубает Михаил.

Мимо меня в детскую прямо в обуви идет молодая женщина. У нее в руках объемный медицинский чемодан. Сама она в синей с белыми полосками униформе. Красивая, с ярким, но в меру макияжем, за которым скрывается бессонное дежурство.

Медведь, озабоченно сведя брови к переносице, за врачом топает, подсказывает дорогу.

– А нам сказали папаша буйный. Вот уж никак не могла подумать, Миша, что у тебя ребенок есть, – продолжает кокетничать девушка, оглядываясь на Шведова.

Ясно. Одна из бывших. Фу как мерзко.

– Или это не твой?

– Мой, – коротко.

– Ты, что ли, буянил?

Михаил, игнорируя щебет врачихи, пропускает ее в детскую. На меня никто из них не обращает внимание. Чувствую себя лишней и хочу домой. Глупая. Что я себе напридумывала? Поцелуев каких-то захотела с Медведем, зачем? Чтобы влюбиться, а потом рыдать в подушку остаток жизни? Ревновать, искать встреч, заглядывать в глаза как эта врачиха, надеясь увидеть в них хоть каплю интереса?

Пересиливая желание сбежать, просачиваюсь в детскую и прислоняюсь к стене. Я ведь здесь из–за ребенка, а не его папы–кобеля.

Матвея аккуратно будят для осмотра. Он пугается чужой женщины, но отец подбадривает сына, а еще малыш видит меня и плакать передумывает, только смотрит на всех широко раскрытыми глазками.

Девушка воркует ласковым голосом, меряет ему температуру, осматривает горло и кожные покровы. Матвейка не капризничает. Или сил нет, или спокоен в присутствии папы.

– Похоже на ветрянку. Завтра с утра вызывайте врача для уточнения диагноза. Следите за температурой, если выше 38 – сбивайте, хотя не должна сильно подниматься. Сейчас рецепт выпишу.

– Алина, это опасно? – Михаил нервно потирает шею.

Вот, имя вспомнил, а вид делал, будто не знаком с девушкой.

– Нет, что ты, – очаровательно улыбается ему Алина. Обидно, что мне не поверил. – Обычно у детей заболевание проходит безболезненно, завтра будет огурчиком. Миша, ты болел ветрянкой?

– Не знаю, не помню. Настя, а ты? – озадаченно спрашивает Миша меня, поворачиваясь.

А я думала, он не заметил, что я тут. Врачиха вслед за ним обернулась, окинула меня оценивающим взглядом. Ну да, в этом платье я совсем не в тему в данный момент. Больше на девочку по вызову похожа.

– Да, болела, – подтверждаю.

В детском саду всей группой ходили разукрашенные зеленкой, потом Женка тоже заболел. У нас и фотки остались дома.

– Это мама? – интересуется Алина, слегка тушуясь.

– Это няня.

– Мм, а я уж подумала, ты женился, – с облегчением.

Алина еще раз бросает на меня короткий взгляд. Чувствую зависть с ее стороны – она не против поменяться местами со мной. А мне так и хочется ей сказать, что Михаил теперь гей. Маленькая месть с моей стороны, чтобы Алина так откровенно не предлагала себя Шведову. Сдерживаюсь только потому, что Михаилу эта Алина явно не интересна.

– Взрослые, бывает, очень тяжело переносят оспу из–за высокой температуры, – предупреждает Алина. – Но если что, ты звони, Миша, приеду, полечу, – опять кокетничает. Еще и подошла близко к Шведову, пальцем обводит контур грудной мышцы. – Номер не удалил?

– 112, я помню, – убирает ее руку от себя, сурово сводит брови. – Все, ты закончила? Проводить?

– У–у, злюка, – хмыкает Алина, не обидевшись. – Давай документы на ребенка, – достает из чемодана листы и ручку, начинает заполнять бланк.

– Какие документы?

– Свидетельство о рождении, полис мед.страхования.

– У меня нет.

– В смысле нет?

– Документы у матери, она уехала. Ненадолго, – уточняет Михаил. Чувствую нервничает.

– Копии хотя бы есть? Фото? На каком участке наблюдаетесь? Фамилию, имя, отчество мальчика, дату рождения. Мне записать надо.

– Ничего нет. Алина, а нельзя без этого? – Михаил хлопает себя по карманам, осматривается. – Я заплачу.

– Вообще–то нельзя, – Алина таращит на него глазищи, подведенные синим карандашом. – И врач тебе тоже самое скажет. Мы обязаны сообщить в опеку, а они будут разбираться на каком основании у тебя находится ребенок. Может быть, ты его украл?

– Ахаха, очень смешно. Ну ты и фантазерка. Алин, давай так, – Михаил кладет руку на кисть девушки, останавливая ее черкания в документах. – Ты пока ничего не пишешь и никуда не сообщаешь, а я завтра же займусь документами. Если хочешь, пришлю тебе копии. А еще лучше лично привезу. Идет?

И в глазки ее накрашенные убедительно смотрит. Да так, что Алина растекается перед ним лужицей и конечно же соглашается. Дает напоследок указания как и чем лечить ребенка, и наконец Михаил ее выпроваживает.

– Какой ты молодец, зайчик, не испугался тетю врача, – хвалю Матвейку, когда мы остаемся с ним одни в комнате. – Теперь спи. "В чем сила, брат? – басю шутливо. – Во сне сила. И у того ее больше, кто спит дольше" – помнишь слова Добрыни Никитича?

– Нет, – тихо.

– Нет? Обязательно посмотрим с тобой мультики про Алешу Поповича, Илью Муромца и Добрыню Никитича, они интересные.

– А ты больше не уйдешь?

– Нет, мой хороший, – улыбаюсь ласково мальчику, – не уйду. Папа твой попросил остаться.

Довольно улыбнувшись, Матвей закрывает глазки и быстро засыпает, пока я глажу его по ручкам. Проступившие на коже пятнышки стали чуть ярче – ветрянка атакует. Теперь и гулять нельзя будет.

Убедившись, что Матвейка спит, иду в комнату, что была отведена для Олеси и растеряно смотрю в пустой шкаф. Ее вещей нет, а в чем мне сегодня спать?

– Ты чего застыла? – в дверях, сложив руки на груди, стоит Шведов.

– Переодеться хотела, а Олеся вещи забрала.

– Забрала. Ща футболку дам.

Скрывается в своей комнате, и через минуту приносит мне аккуратно сложенную светлую футболку.

– Держи, – а сам не отпускает, когда я тяну ее к себе. – Это, – Михаил машет в сторону входной двери, – ничего не значит.

– Вы не обязаны что-то мне объяснять. К тому же вы гей, – пытаюсь держать серьезное лицо.

– А… ну да, – хмыкает, вспомнив.

Отпускает футболку.

Пискнув "спасибо", скрываюсь в ванной комнате. Стою какое-то время в нерешительности. Может, зря я согласилась остаться? Приехала бы утром, посидела с Матвеем до вечера. Блин, некрасиво теперь заднюю давать.

Наскоро принимаю душ, смывая с себя запахи клуба и косметику. Трепещу при мысли что Михаил может войти. Замок, на который я закрылась, не преграда такому силачу. Но к счастью, такие мысли Медведя, очевидно, не посещают.

Да и что я себе напридумывала вместе со своими дурацкими бабочками? Не может у нас с Медведем что–то быть. Я не его формат, он не в моем вкусе.

Ладно, призна юсь, в моем, но это ничего не меняет. Мы разные, и он кобель, а я хочу от мужчины всерьез и надолго.

И только я принимаю решение, что у нас с Михаилом сугубо деловые отношения, как где-то глубоко все равно зудит червячок сомнения. Пусть не всерьез и ненадолго, просто попробовать бы…

Нет, хватит фантазировать. Это все градусы. Больше ни–ни.

Да и Шведов тот еще ходок. Сколько у него таких Алиночек по всему городу? Казанова блин. Такой человек, как он, совсем не для меня. Так что, бабочки, заткнитесь и укладывайтесь в спячку до лучших времен.

Надеваю мужскую футболку на чуть влажное тело. Она пахнет Мишей, и я опять кайфую, прижав ткань к носу – вкусно. Длина у нее приличная, почти до колен, не то, что у Леськиных халатиков, только горловина широкая, на бок съезжает, оголяя плечо. Приходится поправлять постоянно. Осмотрев себя еще раз в зеркале, хватаю свое платье и, прижав его к груди, на цыпочках крадусь в детскую комнату. Свет везде приглушен, чему я бесконечно рада. Не хочется сверкать голыми коленками перед мужчиной. И вздрагиваю от голоса Михаила, едва берусь за ручку двери.

– Настя? Ты куда?

Замечаю его массивный силуэт у окна гостиной.

– Туда, – показываю пальцем направление. – С Матвеем лягу. Мне так спокойнее и за состоянием мальчика смогу следить.

– А, ну иди.

Юркаю в спальню и выдыхаю. Я думала, Миша будет против, а он нормально отреагировал.

Вешаю платье на спинку кресла и ложусь рядом с мальчиком. Температуры нет, малыш спит. Только я закрываю глаза, чтобы отдаться чарам Морфея под тихое детское сопение, как входит Михаил.

При свете ночника вижу в его руках огромный сверток.

– Что вы задумали? – шепчу испуганно, натягивая одеяло до самого подбородка.

– Тоже здесь спать буду, – как ни в чем не бывало проходит к центру комнаты Медведь, разворачивает сверток. Это оказывается одеялом и подушкой. Михаил стелет его на пол, ложится сам.

– Вы? Здесь? Зачем?

– Я тоже переживаю за сына. Ты, если что, буди меня, не стесняйся.

Молчу в шоке, не находя что сказать. Настороженно прислушиваюсь к шороху на полу, ожидая какого подвоха. Сердце стучит громко-громко.

– Насть, – раздается снизу шепот.

– А? – стук в груди замирает.

– Ты же не храпишь?

– Вроде нет. А вы?

– Я наверное тоже. Разрешаю меня пнуть, если буду храпеть. Только смотри куда пинать будешь, а то мало ли куда попадешь.

– Ладно, – улыбаюсь в темноте и успокаиваюсь.

Не страшный Медведь. И не странный. Нормальный он. Вот только его присутствие здесь… Наверное, это неправильно. Осторожно поворачиваюсь на бок, смотрю вниз, на мужчину. Лежит поверх одеяла в той же футболке и спортивных серых штанах, закинув руки за голову. И мои бабочки, что давно вроде протрезвели, одумались и уснули, вдруг опять зароились и просятся тоже на пол…

Крепко зажмуриваюсь. Нет! Вспомни, Настя, врачиху. А как он на других смотрел в офисе и на Олесю?

Помню, помню. Эх…

– Насть, – доносится снизу спустя несколько оглушающих тишиной минут.

– А?

– А тебе Вихров нравится?

– Сергей? Ну да, он смешной.

– А как же твой Женя?

– А Женя… я его люблю, – улыбка от уха от уха расплывается сама собой. Неужели ревнует?

– А он тебя?

– И он меня тоже. Спокойной ночи, Михаил Иванович.

Пусть еще немного порычит в неведении кем мне приходится Женя. Мне нравится его реакция. А Алины его не нравятся.

– Спокойной ночи, – бурчит недовольно, громко сопя носом.

Отворачивается в другую сторону и ни слова больше не произносит.