Глава 22. Михаил

Самонадеянный дурак!

О чем я думал вообще, когда няньку прогнал раньше времени? Надо было первым делом с самолета к Инне ехать выяснять мотив ее выходки. И отдать! Да, отдать ей ребенка назад! Уверен, она уже пожалела, что оставила его мне, только боится прийти, признаться…

Я готов ее простить, лишь бы не видеть картины, что наблюдаю уже с час…

Наивный придурок!

Я посчитал, что раз Матвей стал покладистым и больше не плачет, то я справлюсь и сейчас, и потом.

Это "потом" рисовалось даже в неплохую картинку будущего – все-таки сын. Серый прав, наследник нужен, а тут вот – готовый, взрослый, смышленый. Сходили с ним в ближайшее кафе, поели мороженое. Гном умял два шарика, я три. Заодно присмотрелся к другим детям. Какие-то они…

В общем, мне не понравились. Невоспитанные, капризные.

Некрасивые!

На их фоне у меня получился самый удачный экземпляр. И я, признаться, загордился сыном и собой в том числе.

А теперь он лежит тряпочкой на кровати, ни на что не реагирует и горячий как раскаленный утюг.

Маленький, беспомощный, жалкий. Изредка ресницами взмахивает, смотрит в одну точку, медвежонка слабыми ручонками обнимает.

А я не знаю, что мне делать! Мне страшно!

Сходили, млять, в кафе мороженое поесть. Нафига?

– Матвей, болит что-нибудь? Покажи пальчиком где, а?

Прикрывает глазенки, будто видеть меня не хочет. Меня рвет на куски, горло сжимает спазмом.

Поднимаю глаза к потолку. Господь, помоги, а? С тетей же помог, а тут ребенок маленький. Он же не сделал ничего плохого в этом мире, зачем ему страдать? Хочешь наказать, меня накажи.

– Водички хочешь?

Ресницы вздрагивают, и я несусь на кухню, наливаю из чайника воды и мчусь назад. Лишние секунды, когда ребенок остается один на один с неизвестной болезнью, съеживают меня в один большой комок ужаса. Мне необходимо видеть, что он живой. Горячий, вялый, но живой. И я тороплюсь назад в детскую, расплескивая воду.

– Матвей, я попить принес.

Помогаю гному принять сидячее положение, поддерживаю стакан, пока он пьет. Под ладонью, что лежит на спинке малыша, чувствую хрупкие детские позвонки, повышенная температура маленького тельца устремляется по руке в меня, рождая непонятный трогательный трепет во всем теле.

– Вот так, молодец. Что-нибудь еще хочешь? – всеми силами стараюсь, чтобы голос не дрожал.

Матвей ложится снова на подушку. Глажу его по голове. Пятнышки розовые на щеках появляются. И на лбу. С растущим нехорошим подозрением прошу:

– Ну-ка, Матвей, дай посмотрю животик.

Задираю кофточку. Черт! Сыпь!

В груди что-то рушится куда-то вниз. Из меня, восьмидесятикилограммового детины будто выкачали всю силушку богатырскую. Ни руки, ни ноги поднять не могу от страха.

– Эй, друг, не надо болеть, – пытаюсь подбодрить не столько пацана, сколько себя. – Мы с тобой в кино хотели сходить на выходных и на карусели.

Неубедительно. И что делать, хоть убейте, не знаю. Мозг тоже в кисель.

Телефон на столе вдруг оживает.

Глазам не верю! Стрекоза! Звонит сама в такой час, поразительно.

– Да! Настя?

– Добрый вечер, Мед…Михаил Иванович, – кое-как разбираю лепет. Пьяная, что ли. – Я хотела спросить… у вас все в порядке? Я встретила Лесю, она сказала, что вы вернулись…

Точно пьяная.

Хмурясь, прислушиваюсь к звукам в трубке. Не ночь на дворе, подумал бы, что ремонт у нее где-то рядом, грохает что-то, потом понимаю – на вечеринке она. Наверняка не дома. Клуб? Серега что-то говорил про клуб и няньку, это он про Настю, что ли? Или она с своим Женей развлекается? Неприятны сами мысли об этом, но реагировать сейчас на этот пассаж нет ни сил, ни желания.

– Сыпь какая-то у малого и температура, кажется, высокая, – сдаюсь.

– Сыпь? Температура? – встревоженно и внятно. – У Матвея?

Трезвая. Показалось.

– Угу.

– Скорую вызывайте! Я сейчас приеду. Ой, – испуганно, – можно?

– Давай.

Наличие еще одного взрослого и возможно более опытного человека мне сейчас просто необходимо.

– Слышал, брат? Настя сейчас приедет, вдвоем мы тебя быстро на ноги поставим. И скорую тоже вызову, что-то я ступил, надо было раньше.

Вызываю скорую, психую: диспетчер пытает меня вопросами, на половину из которых у меня нет ответов. Требую на повышенных тонах немедленной помощи, раздражаясь на чересчур спокойный тон по ту сторону трубки. Тут ребенок маленький почти без сознания, а дамочка спрашивает о какой-то ерунде. Меня наверняка окрестили ненормальным и неуравновешенным папашей. Обещали выслать полицейский наряд, если буду продолжать в том же духе. Кое-как заканчиваю разговор, заверяя, что я не буйный, просто боюсь за сына.

– Ждем, – сообщаю Матвею, отложив телефон.

Проходит долгих двадцать минут, прежде чем раздается дверной звонок. Все это время я сижу возле кровати и неотрывно смотрю на ребенка. Чувствую себя таким же беспомощным, как и он сам.

– Ну вот, – подрываюсь, – или фея приехала, или ее помощники в белых халатах, мы сейчас.

Несусь к двери, открываю и…

Офигеть…

Охренеть!

Как еетакую ее мужик одну отпустил? Она же секси! Платье черное с блестками, в облипочку, туфли с острым носком и на высоченной шпильке, волосы над ушами прилизаны, на макушке высоко зачесаны – бомба!

И она одна?

Осматриваю площадку. Одна. А я б не отпустил. В крайнем случае с охраной из евнухов.

Настена между тем переминается с ноги на ногу. Глаза горят, щеки алеют, сама губы кусает, меня разглядывает. Непривычно в домашней одежде босса видеть, да?

– З-здравствуйте.

А сама на лестницу косится, не иначе как сбежать планирует.

– Привет. Заходи.

Распахиваю дверь шире. Шанса передумать больше нет, дорогая.

Настя сжимает кулачки и не дыша проскальзывает мимо, обдавая несвойственным ей тяжелым запахом. Точно из клуба приехала.

Закрываю за ней дверь, оборачиваюсь, стоит в прихожей, мнется как в первый раз.

– Куда идти? – нерешительно.

А то не знает!

– Прямо.

Девчонка делает шаг, каблук едет в сторону, грозя уронить хозяйку. Подхватываю помощницу на лету обеими руками, разворачивая к себе лицом. А силушка-то вернулась!

– Ой!

Держу ее за предплечья, пальцы разжимать не хочется. Чувствую сквозь черную ткань жар ее тела. Еще сильнее сжать бы, поднять вверх, закружить… За то, что не струсила, приехала. За то, что променяла клуб на нас с Матвеем. За то, что… Да просто так!

Настена распахивает сине-зеленые глазищи, замирая в моих руках. Провокационно приоткрытые губы близко-близко. Алые, припухшие от укусов, без помады, которые раз за разом увлажняет кончика языка. Крылья носа слегка подрагивают – гостья втягивает носом воздух между нами, прячет поплывший взгляд за ресницами. Прекрасный момент для поцелуя, но там больной Матвей…

А Настёна все-таки пьяная. Улавливаю от нее легкое амбре.

– Пила? – прищуриваюсь.

– Один бокал… коктейль… зеленый какой-то, – оправдывается, опуская голову.

А пить она не умеет. Зато краснеет легко.

– Спасибо, что приехала.

– Угу.

Осторожно освобождается из моих рук, снимает туфли. Сразу становится ниже. И все равно тонкая, уязвимая. Тростиночка. Тронешь, рассыплется.

Ни слова не говоря идет в ванную, моет руки, затем в комнату Матвея. Я за ней. Ступни у нее как у Дюймовочки, ноготки накрашены нежным розовым перламутром. Сзади ракурс ничуть не хуже, чем спереди. Вах!

– Зайчик мой! – Настена бросается с порога к кровати. Целует Матвея в лоб, оборачивается ко мне: – Горячий! Вы температуру мерили? Сколько?

– Не мерил. У меня градусника нет.

– А лекарства давали?

– Нету. Аспирин только, его вроде как нельзя.

– Да что ж вы за отец такой? – возмущается, гневно глазищами сверкая. Хмель во взгляде исчез как не было.

Развожу руками:

– Какой есть.

Я вообще-то не напрашивался. И болею обычно только с похмелья.

– Скорую хотя бы вызвали?

– Вызвал. Обещали подъехать.

Смотрю на часы, действительно, где скорая?

– Несите чашку с водой и полотенце, – командует Малевская, – будем сбивать температуру.

За повелительный тон отшлепать бы ее… для профилактики. Но здоровье ребенка важнее, поэтому я послушно выполняю приказ пигалицы. Надеюсь, она знает что делает.

Настя раздела ребенка до трусиков, отжала полотенце в воде и начала потихоньку его обтирать. Гном вскоре заулыбался, полегчало ему.

И мне заодно. Сижу в кресле, наблюдаю за действиями девушки, пьянея от эйфории, что она забрала на себя ответственность за состояние мальчика на себя. А еще от ее вида – платье в обтяжку, все плавные изгибы подчеркнуты, лодыжки тонкие – сама женственность. И волосы длинные, которые опять хочу намотать и…

Настена определенно будет отлично смотреться сверху. И в других позах тоже.

Я похоже заболел вместе с Матвеем. Только в отличие от него у меня боль другого характера – в районе паха. Спортивные штаны топорщатся парусом. Младший Михаил сошел с ума от желания девчонки, что колдует над моим сыном.

– Маленький мой зайчик, где же ты заразу эту подхватил? – причитает помощница, продолжая процедуру. Делает вид, что меня здесь нет, а может и забыла о моем присутствии. – Не надо болеть, надо быть сильным как папа. Он у тебя богатырь. И ты вырастешь, станешь таким же. Самым лучшим, самым красивым, самым умным.

Точно забыла. Иначе как объяснить, что она это все обо мне говорит? Я самый лучший, самый красивый, самый умный. Запала, да?

Хороший коктейль ей подсунули, надо узнать рецепт.

– Поспи, мой хороший, – целует лобик уснувшего малыша. Оборачивается и реально вздрагивает, когда видит меня в кресле. – Ой, я думала, вы ушли.

Глазки растеряно бегают по комнате. Опять краснеет. Мило.

– Пойдем, поговорим, – киваю ей на выход.

Бросив взгляд на спящего Матвея, как на возможного спасителя, выходит из комнаты. Дрожит так, что у меня, идущего за ней, тоже покалывает в конечностях.