Было воскресенье. Я понимала это, потому что мать стала навещать меня по воскресеньям. Я сползла на стуле и едва держала глаза открытыми. Воскресная доза была мощной. Никто не хотел, чтобы кто-то устраивал сцены в часы посещений.

Когда все эти люди приходили поглазеть на шоу уродов.

Голос в голове стал моим самым близким другом, доверенным лицом и единственным спутником в эти темные времена.

Мать вцепилась в мою руку, даже не додумавшись задрать чертов рукав и посмотреть на следы от уколов. Воскресные успокоительные мне начали вводить внутривенно с тех пор, как я заработала репутацию кусачей.

— Иван заходит ко мне раз в неделю. Ждет не дождется, когда ты поправишься, — плакала мать, и по ее щекам катились настоящие слезы.

Я отвернулась. Не могла на это смотреть.

Сколько я уже здесь? Потеряла счет времени. Из-за еженедельных успокоительных и того, чем меня пичкали каждый день, мысли путались всё сильнее. Лишь сеансы терапии навсегда врезались в память.

Их я никогда не забуду. И однажды, когда выберусь отсюда, они все за это ответят.

— Он говорит, если скоро поправишься, можно будет сыграть свадьбу летом. Разве не чудесно?

Летом? Выходит, я гнию здесь уже минимум полгода. К горлу подкатила тошнота.

— Ты так и будешь молчать? — спросила мать.

Я открыла рот, но оттуда лишь потекла слюна. Из-за препарата слюнные железы работали на пределе. Мерзко, но мне уже давно было не до смущения.

Ни в чем из этого не было моей вины. Я должна была держаться за эту мысль во что бы то ни стало.

— Забери меня... домой, пожалуйста, — пробормотала я непослушными губами.

Мать уставилась на меня.

— Эт-то п-п-плохое место.

Вымотанная попыткой говорить сквозь пелену препаратов, способных свалить слона, я откинулась назад.

Мать покачала головой, по щекам побежали новые слезы.

— Не могу. Тебе еще не стало лучше. Если уйдешь раньше времени, значит, всё это было зря.

Она была так близка к истине, но, казалось, никак не могла преодолеть этот последний барьер на пути к полному пониманию.

Всё и так было зря. Она поверила советам чужаков, а не родной дочери. Единственный человек в мире, которому я доверяла, добровольно держал меня здесь и игнорировал мои мольбы.

Моя единственная семья.

Никогда еще я не была так одинока.

— Здравствуйте, миссис Дмитрова, — произнес теплый голос.

Мать обернулась.

Рядом стояла Мира с огромным животом и широкой улыбкой на юном лице. Она была моей подругой, единственной, кем я обзавелась в «Святой Обители». Забеременев в шестнадцать, она попала в лечебницу, чтобы получить помощь в трудной жизненной ситуации, что бы это ни значило. У нее не было семьи, и до того, как оказаться здесь, она жила на улице.

— Ах, Мира, тебе, наверное, уже скоро рожать. — Мать явно обрадовалась смене темы.

Мира кивнула.

— На этой неделе.

— На этой неделе! Боже мой.

Они беззаботно болтали, пока я изо всех сил старалась не уснуть.

Прошел еще один приемный день, а мать так ничего и не сделала, чтобы мне помочь.

Еще один день, когда меня оставили гнить здесь в одиночестве.