— Наша работа здесь по-настоящему революционна. Общество не заботится о тех, кто страдает от греха. А их семьи — заботятся. При правильной терапии эти пациенты когда-нибудь смогут вернуться к нормальной жизни. Директор верит в силу святости и науки, работающих рука об руку. Нам выпала честь иметь его своим покровителем.

— И это официальное научно-исследовательское подразделение Церкви? — спросил я у отца Бенедикта, одного из самых влиятельных священнослужителей в «Святой Обители». Конечно, я знал, что это не так. Проект был неофициальным, личной прихотью сильных мира сего. Осколком темного прошлого.

Он запнулся, и я почувствовал, как его мозг лихорадочно подбирает слова.

— Что сказал Кристоф? — наконец спросил он.

Ах да, Кристоф, мой «входной билет» в «Святую Обитель», человек, который сделал мне фальшивые документы, написал рекомендательное письмо и поручился за меня. Отец Бенедикт понятия не имел, что его коллега лежит мертвым в реке примерно в десяти милях отсюда. Всё, что знали он и остальные верха Обители — что компания, финансирующая «Святую Обитель», присылает нового старшего менеджера на стажировку. Меня. Это должен был быть человек по имени Кристоф, а теперь он был просто «неизвестным» в каком-то морге Турина.

— Я не задавал Кристофу этот вопрос, так как не был уверен, насколько он знаком с проектом. Но я полагаю, эта работа санкционирована Церковью, верно?

— Не совсем. Учитывая деликатный характер работы, мы не можем позволить себе сделать ее достоянием общественности; вы же понимаете.

— Да, конечно, я всё прекрасно понимаю.

Ебанутые старые извращенцы, охотящиеся на беззащитных невинных, — история столь же древняя, как сам мир. Да, я прекрасно понимал, что здесь происходит. К моему счастью, у меня здесь было дело, и как только оно будет сделано, я исчезну. От этого места у меня мурашки бегали по коже, а для такого человека, как я, это кое-что значило.

Отец Бенедикт пожелал мне спокойной ночи, пригласил завтра на другой сеанс и наконец оставил в покое.

С тяжелым вздохом я сорвал гребаный собачий ошейник, который душил меня весь день, и бросил его на кровать. Следом полетела ряса. Ткань душила. Она присоединилась к остальным деталям моей маскировки на покрывале. Из всех маскировок, которые я примерял, чтобы подобраться к важным, тщательно скрывающимся целям, эта была худшей.

Комната, в которую меня поселили, находилась в подвале, и в ней не было ни одного окна. Каменные стены, вместо нормального освещения — свечи. Обстановка была спартанской, как и следовало ожидать: односпальный матрас на простом деревянном каркасе, стол и стул, где можно заниматься изучением Библии.

Честно говоря, довольно мрачно, но я спал и в гораздо худших местах.

Я сел, выудил из кармана сигарету, закурил и глубоко затянулся. Сигарета мне была нужна как никогда после всей той херни, что я увидел в «Святой Обители».

Всех тех извращенцев, прикрывающихся именем Бога, практикующих мерзкую терапию и считающих себя святыми.

Я пожалел, что в этой простой келье нет душа: мне нужно было смыть с себя грязь этого дня. Не с пациентов. Нет, этих бедняг оставалось только пожалеть. Это была грязь тех, кто обладал властью.

Что ж, скоро у чудовища станет на одну голову меньше, и пациентам больше не придётся иметь с ней дело.

Я достал из сумки свое досье и раскрыл его.

Михаил Варгас. Теперь отец Михаил Варгас, второй по значимости человек в «Святой Обители». По всей видимости, молодость он провел весьма бурно. Почему кто-то из его прошлого заказал его, я понятия не имел. Я не спрашивал «почему». Я делал свою работу и получал деньги.

Мне было семнадцать, когда я нашел свое призвание.

— Alora, bravo, Edoardo! — Моя учительница математики в старшей школе, миссис Васко, была из тех женщин, что считали, будто веселая улыбка и несколько восторженных хлопков могут разрядить обстановку в классе, полном малолетних преступников. Она часто пыталась вовлечь детей в моем классе в некое подобие учебы, но никогда не преуспевала. К счастью, она больше не пыталась приносить свою «указку духа» после того, как кто-то пырнул ее ею.

— Эдуардо хочет стать врачом — это потрясающе! — восторгалась она. Она обвела класс взглядом и тепло улыбнулась. — Итак, у нас здесь есть всё необходимое. От детективов до врачей и поваров! Вы, дети, — наше будущее, и не позволяйте никому говорить обратное.

Было поистине удивительно, как ей удавалось произносить такие откровенно лживые утверждения с невозмутимым лицом.

— Итак, мы всех охватили? — размышляла она, пересчитывая имена в своем списке, а потом, казалось, запнулась. — О, остался один.

Её взгляд медленно скользнул по комнате и остановился на мне. Я сидел в дальнем углу, среди пустых стульев — на ничейной территории, куда никто не решался заходить. Даже в школе для трудных детей никто не хотел сидеть рядом со мной.

— Остался только ты, Массимо. Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Моя парта была изрешечена следами от ножа, оставленными на блестящем дереве. Что я мог сказать? Я всегда был беспокойным. Я крутил между пальцами в шрамах небольшой нож, который всегда носил с собой, и использовал его тупую сторону, чтобы почесать шею. Она конфисковала его однажды, но после того, как я выплеснул свою нерастраченную энергию, избив одного из одноклассников, больше этой ошибки не совершала.

— Не знаю, синьора Васко, может, у вас есть для меня предложение?

Я одарил ее ленивой ухмылкой, отчего ее плечи лишь выше поднялись к ушам.

— Что-то, что особенно подходит моим талантам... то, в чем я мог бы преуспеть, — добавил я.

— Мафиози.

— Убийца.

Смешки в классе заставили меня рассмеяться. Я огляделся, но никто не осмелился встретиться со мной взглядом.

— Довольно! — рявкнула миссис Васко, ее позитивный, солнечный настрой на мгновение угас.

Тот самый момент, когда маска сползла, и я увидел, как дорого ей стоит каждый день стоять перед классом потерянных душ и так старательно притворяться, будто их ждет что-то, кроме участи неудачников. Больше половины из них отправятся прямиком в тюрьму; остальные — в банды, на пособие или до конца своих дней сидеть на шее у семьи.

Я? У меня не было ни малейшего намерения делать что-либо из этого.

— Ну, видите ли, может, в этом году в этой дыре я и не научился многому, но даже я знаю, что за работу нужно получать деньги... так что вариант с убийцей отпадает.

Миссис Васко тяжело вздохнула, даже не пытаясь скрыть облегчение.

Я покрутил нож между пальцев.

— Но вы заставили меня задуматься, — продолжил я. — Sicario. Это звучит гораздо больше похоже на меня.

Sicario. Наемный убийца.

— Звучит идеально.

Может, миссис Васко гордилась бы тем, что ее «день карьеры» помог хотя бы одному из ее учеников найти свое призвание. Впрочем, я сомневался. Она была слишком добрым человеком, чтобы переварить тот факт, что ребенок, которого она когда-то учила, действительно вырос в наемного убийцу. Наемника, киллера. Темное пятно на теле мира.

Она была доброй, светлой, по-настоящему благочестивой — совсем не такой, как мужчины в рясах в «Святой Обители». Настоящая доброта. Нет, Богу не было места в «Святой Обители». Здесь были только люди… и зло, которое они творили. Им пропиталось всё вокруг. Бог оставил «Святую Обитель». И каждую душу внутри неё. Может, я наконец нашел место, которому принадлежу. Мир отвернулся от меня так давно, что я уже и не помню, когда именно.

Я убрал досье в сумку.

Найти Варгаса было непросто. «Святая Обитель» не то чтобы была широко известна. На самом деле, слишком многие люди старались хранить ее в секрете, что лишь разжигало мое любопытство относительно компании, которая ее финансировала. Уж точно не Церковь, это было ясно. Они бы ни за что не стали. Но кто-то же это делал. Это точно.

Впрочем, мне не нужно было во всё это вникать. Я здесь только для того, чтобы выполнить контракт. Убить Варгаса и выбраться отсюда, бросить соль через плечо и попытаться забыть, что такое место вообще существовало.

Я не мог помочь. Я перестал пытаться. Что бы я ни делал, кто-то невинный обязательно страдал. Я усвоил это на горьком опыте, и не вмешиваться было единственно верным решением.

И всё же, если бы я собирался вмешаться... я бы начал с нее.

Девушки, которая разговаривала с голосами у себя в голове.

Той, что смотрела на меня так, будто знала о каждом моем плохом поступке, словно это было написано у меня на лице.

Той, что назвала меня Люцифером.

Я усмехнулся, вспоминая ее широко открытые глаза, взгляд, прикованный ко мне, и выражение чистой уверенности. Откинув голову назад, я выдохнул облако дыма в потолок. Слишком давно никто не видел меня. Настоящего меня. Я научился мастерски скрываться на виду. Волк в овечьей шкуре, и эта ряса должна была сделать меня невидимым. Неприкосновенным. Но не для нее. Один взгляд — и она всё поняла. Может, у нее и правда сидел ангел на плече. Но если так, то хреновый из него ангел, раз она закончила здесь.

Этот ублюдок, отец Павел, — новый уровень низости, когда речь заходит о человечности. Подвергать бедную молодую женщину своей дерьмовой терапии только ради того, чтобы возбудиться, а потом пойти в туалет и дрочить над унитазом, было порочно, и отнюдь не в забавном смысле.

Может, с добрым отцом случится какой-нибудь несчастный случай, пока я здесь? Почему нет? Несчастные случаи случаются постоянно.

Катарина Дмитрова.

Ее имя было прекрасно, как и она сама. Она была отстраненной, неуловимой, живущей в своем собственном мире, разговаривающей с духами или голосами. Она казалась не от мира сего. В своем белом одеянии, с длинными рассыпанными светлыми локонами и безмятежным выражением лица... это она была падшим ангелом, а не я. Неземная красота.

Она была не первой женщиной, встретившейся мне, которая верила, что разговаривает с ангелами.

Моя сумка была распахнута, и я заметил верх блокнота, словно взывающего к себе из глубин. Он оказался у меня в руках прежде, чем я успел осознать это.

Это была единственная вещь, которую больница, где умерла моя мать, удосужилась прислать мне вместе с письмом о ее кончине. Я носил его с собой повсюду. Последний артефакт жизни, которую я потерял. Когда-то давно в этом мире был человек, который меня любил.

Я открыл блокнот наугад, материнским корявым почерком была исписана вся страница.

«И дьявол возложит руку ему на плечо и уведёт его в Ад, к огню, что ждёт его возвращения… и тогда, сын мой, единственный мой, наконец окажется дома. Ибо глаза его всегда пылали огнём, а от кожи пахло пеплом, и в его отражении открывался конец всех дней. Таково пророчество, которое ангелы явили мне, мальчик мой, единственный мой, и оно открыло мне глаза. Ибо я легла со зверем… и родила его сына. Ты будешь всем и ничем, началом и концом этого мира. Прости меня, мир, за то, что породила такой грех. Я проклята навеки, как мать Дьявола».

Почерк был неразборчивым и бессмысленным. Написано кое-как, местами трудно разобрать, но суть оставалась прежней.

Моя мать, моя бедная, работящая, сломленная, ангельская мать, потеряла рассудок перед смертью и была сослана.

Я провел пальцами по написанным на странице словам, мысленно возвращаясь к разговору с Катариной Дмитровой. Я определенно был тем, о ком шла речь на этих страницах. Дьявольский сын моей матери. Мальчик с бездушными глазами и запахом адского огня.

Если моя мать так думала, разве это не было правдой? Сначала она назвала меня дьяволом, а теперь и та маленькая бродяжка, Катарина Дмитрова, со своей ангельской сладостью и всевидящим взором, тоже увидела это.

Я — дьявол.

Моя репутация стала лишь хуже после смерти матери, когда я оставил всякую надежду. Если я не мог побороть тьму этого мира, то стану ее частью.

Нет. Я буду править ею... и Катарина видела меня.

Мама, есть еще кое-кто, похожий на тебя.

Блядь, о чем я думаю? Это чертово место начало проникать мне в голову. У меня не было времени отвлекаться. У меня было дело, еще одно на очереди сразу после, и еще одно после. Омбра не уходил в отпуск, а если бы и ушел, то уж точно не сюда. Я создал себе грозную репутацию благодаря своим навыкам и неплохо зарабатывал. Я убивал. Я охотился. Я зарабатывал деньги и мостил себе путь в ад. Однажды я туда попаду. Вероятно, в недалеком будущем.

Что ж, меня это устраивает. Я не был до конца уверен, что уже не там.

Мне нужно было сделать одно дело, прежде чем я уйду, и с каждым днем я приближался к этой цели. Тогда я совершу долгожданную месть: за себя, за свою мать и за жизнь, которую у нас украли... и искупаюсь в крови тех, кто перешел нам дорогу. Людей, которые отняли у меня ее. Они будут молить о сладком освобождении ада к тому времени, как я с ними закончу. Медленно, день за днем, я подбирался к ним всё ближе, и предвкушение росло с каждым часом.

Как же приятно предвкушать что-то.

В ту ночь я лежал в постели и молча смотрел в потолок, выкуривая одну сигарету за другой, загоняя яд в вены так глубоко, как только мог. Мысли постоянно возвращались к Катарине, а следом за ней — к матери. Они держали Катарину на мощном коктейле из препаратов, которые, насколько я знал, должны использоваться только для лечения болезни Паркинсона. Мою мать недолго держали на тех же, прежде чем отправили в больницу.

Не вмешивайся.

Быстрый поиск показал, что именно эта комбинация при неправильном применении может вызвать всевозможные психотические симптомы, включая слуховые галлюцинации. Как долго Катарина Дмитрова принимала эти препараты? Столько же, сколько слышала свои голоса? Кто пичкал ее ими еще до того, как она попала сюда?

Не вмешивайся.

Я не мог спасти Катарину, даже если бы она сама этого хотела. Я не мог спасти никого, даже себя. Я разрушал всё, к чему прикасался.

Я затушил сигарету и повернулся на бок. К стене был прибит грубо сколоченный крест. Он выглядел точно так же, как тот, что мой первый босс повесил над старым телевизором в своем кафе, у которого собирался весь район, чтобы смотреть футбол. Его алтарь по выбору.

Старый Рикардо был последним благонамеренным взрослым, который пытался протянуть моему подростковому «я» руку помощи... от которой я поспешно отказался. Человек вроде него не заслуживал того, чтобы его ассоциировали с таким, как я.

Была уже полночь, и я наконец закончил смену в баре, где работал после школы каждый день, а иногда и в течение дня, если требовалась подмена.

— На, возьми это домой, — старый Рикардо, владелец, сунул мне в руки коробку, полную оставшейся выпечки и панини.

— Не нужно, — пробормотал я и оттолкнул ее.

Рикардо вздохнул. — Ну, тогда это достанется котам, — проворчал он, открыл коробку и поставил ее на стену снаружи бара.

— Им нужнее.

Я наблюдал, как обычная маленькая стайка бродяжек с готовностью направляется к коробке. Рикардо был мягкосердечным человеком по отношению к животным. В выходные он выставлял миски с остатками пасты для любых животных, достаточно смелых, чтобы попробовать стряпню его жены.

— Нет, не нужнее, и мы оба это знаем. — Рикардо спас панини, завернул его в салфетку и сунул мне в карман — и я позволил ему это сделать, потому что он был прав. Просто было больно отнимать еду у нуждающихся животных. В конце концов, я был таким же бродягой, как и они.

Я вытряхнул сигарету и закурил, сделав долгую затяжку.

Рикардо закрыл бар и прислонился к стене рядом со мной.

— Basta, мальчишки в твоем возрасте не должны курить, — упрекнул он и хлопнул меня по затылку, хотя ему пришлось тянуться высоко. Он отобрал у меня сигарету и приложил ее к своим губам, глубоко затянувшись.

— А как насчет злых стариков? — поддразнил я.

Он выкурил остаток сигареты, затем раздавил ее и отшвырнул. Сигареты были дрянью, но помогали от голода, а пачки хватало на дольше, чем сэндвича.

— Мы уже старые, одной ногой в могиле. Нам нечего терять, — сказал Рикардо.

— Это не только возраст, знаешь ли. Некоторые из нас такими родились.

Рикардо бросил на меня взгляд искоса.

— А твоя мать?

Это маленькое напоминание пронзило сердце, словно осколок льда. Гнев грозил вырваться наружу из-за того, что он ковырял такую открытую рану, но он угас при взгляде на доброе лицо моего старого босса.

— Именно. Даже если у тебя есть что-то — или кто-то — достойное спасения, это не значит, что ты можешь это сделать. Тогда ты становишься еще более одиноким, чем прежде, возможно, даже хуже, чем если бы никогда не знал, каково это — не быть одиноким.

Мы стояли в тишине пару мгновений, прежде чем Рикардо заговорил.

— Думаю, это больше всего слов, что ты когда-либо говорил мне разом.

Это вызвало у меня смешок.

— Ты звучишь как моя учительница.

— А, синьора Васко была проклята тем, что ты был ее учеником, верно? Бедняжка. Она стремительно стареет, преподавая в твоем классе.

— Учебный год почти закончился. Она оправится. Она благонамеренная и раздражающе оптимистичная, — пробормотал я и оттолкнулся от стены. — У нас сегодня был день карьеры.

— Да? И что ты сказал ей, кем хочешь стать?

Я осклабился.

— А кем еще? Sicario.

Рикардо закашлялся, и я похлопал его по спине, когда он не остановился.

— Полегче, мне еще не платят за то, чтобы прикончить тебя.

— Очень смешно, — сказал он, хрипя. — Ты сказал своей учительнице в день карьеры, что хочешь быть наемным убийцей?

— Ну, она сказала подумать о своих талантах... так что... — Я вздохнул и пожал плечами.

Рикардо покачал головой.

— Если тебе нужна помощь в составлении списка твоих талантов, я тебе их назову. Ты работаешь с кофемашиной так, будто сам ее спроектировал, ты отлично готовишь, ты усердно убираешься, всегда приходишь вовремя. Ты уважаешь клиентов, помогаешь с бухгалтерией. У тебя много талантов, Массимо. Целая куча. Ты просто не берешь их в расчет.

— То есть с такими талантами мне светит до конца жизни варить кофе? — сухо бросил я. Его слова льстили мне, хотя я знал, что не заслужил их, и от этого раздражался ещё сильнее.

Рикардо пожал плечами.

— У меня нет детей. Ты можешь забрать бар, а я уйду на пенсию. Проблема решена.

У меня перехватило дыхание. Я не мог повернуться и посмотреть на старика, который относился ко мне с добротой с самого начала, даже когда я всё портил. Особенно когда я всё портил. В своем эгоистичном сердце я хотел согласиться на это предложение. Стать частью его семьи. Продолжить управлять кафе и сделать так, чтобы этот город помнил его, даже когда его не станет... но я не мог. Я был человеком, который всё рушил. Всё, к чему я прикасался, рассыпалось в пепел. Я не хотел быть обузой для Рикардо. Он этого не заслуживал.

Он понял мой ответ по выражению моего лица и вздохнул.

— Приходи в церковь в это воскресенье, Массимо. Еще не поздно...

Я цокнул языком и покачал головой. Надежда — опасная штука. Надежда на то, что душа может измениться, быть искупленной или спасенной... что жизнь может повернуться вспять, может быть смертельно опасной. Я не стал бы рисковать Рикардо ради обреченной попытки изменить мою жизнь. Я знал свою цену, и она была низкой.

— Думаешь, какой-то мужчина в костюме может спасти мою душу? Очистить от грехов? Моя исповедь на месте сожгла бы смертного в пепел, — пробормотал я.

Рикардо встретился со мной взглядом. Он не мог понять жизнь без веры... в высшую силу, в человечество, не только в других, но и в самом себе.

— Для меня нет прощения. Я знаю, кто я такой. Знаю, что мне суждено гореть. Я не боюсь смерти… и не боюсь ада, который ждёт меня впереди. Но прежде я добьюсь своей мести… а потом сгорю без сожалений.

Рикардо долго смотрел на меня, будто я был Антихристом, а затем перекрестился.

Ауч. Будь у меня функционирующее сердце, это могло бы задеть.

— Твоя мать, да упокоит Господь ее душу, не хотела бы слышать, как ты говоришь о себе подобное, — тихо сказал он.

Я кивнул.

— Знаю, но ее здесь нет, верно? Ее нет, а я — просто отброс.

Между нами воцарилась тишина. Я хотел взять свои жестокие слова обратно и заставить Рикардо снова улыбнуться, но не смог подобрать нужных слов.

Рикардо откашлялся.

— Что ж, мне пора домой. Жена беспокоится.

Я протянул руку и слегка похлопал его по плечу, и, надо отдать ему должное, он не вздрогнул. Он был хорошим человеком. Лучше, чем я когда-либо буду.

— Ступай домой к жене. Перекрестись, чтобы отогнать зло, и брось соль через плечо. Очень немногие не заслуживают ада, но ты — один из них.

Он на секунду замялся. Обычно он пытался затащить меня домой на горячий ужин, но не сегодня. Вероятно, больше никогда. Я не винил его за это.

— Живи своей хорошей жизнью, продолжай быть добрым и щедрым к таким бродягам, как я. Однажды ты будешь охранять небеса, а я буду поддерживать адское пламя. У каждого свое место.

Я смотрел, как Рикардо уходит, на ходу подзывая кошек, подбирая с улицы мелкий мусор и перекидываясь парой слов со всеми встречными.

Я закурил еще одну сигарету и уставился на неаполитанский горизонт. На Arena Flegrea шёл концерт, и оранжевое зарево над зданием делало город похожим на пылающий в огне.

Sicario.

Убийца.

А что, звучит чертовски красиво.

Что бы сказал старый Рикардо, увидев меня сейчас — лежащим здесь в рясе? Но Рикардо умер много лет назад, оставив кафе племяннику. Иногда я думал о том, какой могла бы стать моя жизнь, если бы тогда я принял его предложение.

Я закурил еще одну сигарету и уставился на крест.

Полагаю, я никогда не узнаю.