В ту ночь сон вернулся. Может, из-за дьявола, которого я видела во дворе «Святой Обители», или потому, что я два дня не принимала лекарства, но, чем бы это ни было вызвано, выносить кошмар оказалось почти невозможно.

Во сне всегда плакал ребенок. Казалось, плач доносится из соседней комнаты, но когда я туда заходила, звук исчезал, отодвигаясь всё дальше и дальше.

Во сне я была заперта в «Святой Обители», но ни одна дверь не открывалась, а все окна были заколочены. Откуда-то тянуло дымом, но я не понимала откуда. Мимо проносились люди, но никто не останавливался, чтобы объяснить, что происходит. Я пыталась найти пожар или ребенка, но просто переходила из одной пустой комнаты в другую.

Этот сон снился мне так давно, что я не ожидала никаких изменений.

Но в этот раз я увидела ее.

Маму.

Она выходила из каждой комнаты именно в тот момент, когда я туда вступала. Мне нужно было ее догнать. Нужно было о чем-то спросить. Это всегда вертелось на кончике языка, совсем рядом.

Я почти догнала ее. Мои пальцы задели ее рукав, но когда женщина обернулась, это оказалась не мама.

— Мира? — крикнула я, и боль пополам с горем разорвали сердце.

Моя лучшая подруга смотрела на меня широко распахнутыми, кровоточащими глазами. Я отшатнулась при виде длинных кровавых дорожек, стекающих по ее лицу. За ее спиной по стенам лизало пламя.

— Мира! Берегись огня, — выдохнула я, потянувшись к ней. Мои пальцы лишь едва коснулись твердого, опухшего живота. На ней была облегающая, тонкая как бумага белая больничная рубашка, и живот на девятом месяце беременности натягивал ткань. Длинные волосы струились по плечам, а из глаз текло что-то красное.

— Prosti mi, zashtoto sŭgreshikh, — прошептала она прямо мне на ухо, несмотря на расстояние между нами

Прости меня, ибо я согрешила.

Затем она повернулась к объятому пламенем дверному проему за своей спиной и шагнула к нему.

— Нет! — Я рванулась вперед и потянулась к ней, но жесткая рука дернула меня назад. Я врезалась в костлявую грудь и подняла глаза, чтобы увидеть, кто меня схватил.

Иван Маркович.

Я проснулась вздрогнув и скатилась с кровати, ударившись о твердый кафельный пол. Там было невыносимо холодно и пыльно, и я тут же начала кашлять. Сквозь затуманенные глаза уставилась под кровать. Я уже собиралась встать, когда заметила его. Листок из дневника, засунутый под торчащую пружину на дне матраса. Я потянула за него.

Медленно развернула, и меня накрыло чувство дежавю.

Не принимай лекарства. Найди способ.

Последняя строчка была подчеркнута так сильно, что бумага прорвалась. Из-под матраса выкатился карандаш, и я подняла его.

Это была моя страховочная записка на случай, если я надолго окажусь под действием препаратов без возможности их пропустить. Стратегия, которая должна была помочь мне снова выбраться из этого тумана. Она уже спасала меня несколько раз.

Я сунула бумажку обратно под матрас, надеясь, что каким-то чудом этот раз станет последним. Что она мне больше никогда не понадобится, потому что я пойму, как выбраться отсюда, и Варгас отпустит нас с мамой. Но с каждым прожитым днем эта мечта казалась всё более и более невыполнимой.

Я вернулась в постель. Обычно мне легко удавалось заснуть снова, но сегодня я ворочалась без сна. Часами наблюдала, как лунный свет скользит по потолку.

Мира, мне так жаль. Я до сих пор не заставила их заплатить за то, что они сделали. Я всё еще терплю неудачу на каждом шагу.

Но завтра я попытаюсь снова.

А что еще мне оставалось?

— Катарина, время для физиотерапии. — Рядом со мной стояла та же монахиня, что и вчера.

Время близилось к вечеру, и я уже час смотрела в окно на падающие крупные хлопья снега, снова и снова прокручивая в голове вчерашний сон в поисках подсказок. Отцы заставляли всех пациентов проходить физиотерапию, утверждая, что это помогает исцелить разум. Но все знали, что они делают это ради удовлетворения собственных извращенных желаний.

— С кем? — деревянным голосом спросила я.

— С отцом Павлом.

Я едва успела повернуть голову, прежде чем обед подступил к горлу.

— Что происходит! — воскликнула монахиня, отпрыгивая, чтобы на нее не попало. — Грязная девчонка, — огрызнулась она на меня, через плечо выкрикивая приказы принести средства для уборки.

Меня рвало и рвало, пока не пошла одна желчь.

Подошел уборщик и бросил рядом со мной ведро с мыльной водой, губку и бутылку уксуса.

— Быстро всё убери, ты заставляешь отца Павла ждать. Не вынуждай его спускаться за тобой.

Я встала, зная, что если Павлу придется спуститься, будет гораздо хуже.

Ты же знаешь, он просто ждет повода поиграть с тобой в свои извращенные игры. Хватит давать ему повод, — произнес голос в моей голове — доказательство моего растущего безумия.

— Я знаю, но я не робот, — огрызнулась я в ответ. — Я тоже иногда что-то чувствую.

— Что? — требовательно спросила монахиня.

Я лишь покачала головой и продолжила убирать.

Всё стало чисто и аккуратно слишком быстро, и не успела я опомниться, как меня уже вели к кабинету Павла. Сердце билось неровно. Ладони нещадно потели. Я даже толком не помнила свой последний сеанс с Павлом, так откуда такая реакция? Но мое тело помнило, даже если разум забыл.

Мы подошли к его двери. Кабинет находился на нижнем этаже, далеко от жилых комнат и зон отдыха. Под «Святой Обителью» пролегала целая сеть подвальных помещений и туннелей. Здесь было жутко. В воздухе стоял спертый, затхлый запах.

Монахиня постучала в дверь и дождалась разрешения войти, прежде чем втолкнуть меня внутрь.

— Катарина Дмитрова. Приношу извинения за ее опоздание; этой дуре стало плохо. — Она схватила меня за предплечье, впиваясь ногтями в кожу. — Извинись перед святым отцом и его гостем.

Его гостем?

— Прошу прощения, — выдавила я. Мне пришлось бороться с желанием вцепиться ей в глаза за то, как она оставляла синяки на моей руке. В этой женщине не было ни капли мягкости.

— Всё в порядке, сестра Вера. Теперь она здесь. Проходи, Катарина.

Нет. Нет. Нет. Не уходи. Не оставляй меня здесь одну.

Я смотрела, как сестра Вера уходит, и дверь тяжело захлопывается за ней.

— Тебе было плохо, Катарина? Это на тебя не похоже. Ты ведь не пропускала прием лекарств?

Не говори.

Я покачала головой, чувствуя, как немеет язык.

Павел сидел за столом, его бледные, жуткие глаза пристально смотрели на меня.

— Хорошо. Значит, съела что-то не то. Нельзя слишком быстро прекращать прием препаратов, иначе почувствуешь себя очень скверно.

— На чем она сидит? — спросил глубокий голос.

Я вздрогнула.

Голос раздался с другой стороны комнаты. Я резко обернулась, и сердце едва не выпрыгнуло из груди.

На бархатном диване в дальнем углу кабинета Павла сидел мужчина.

И не просто мужчина.

А тот самый мужчина со вчерашнего дня.

Сам дьявол.

Он здесь за нами.

— Хватит, — одернула я саму себя.

Его темные, порочные глаза... Взгляд вцепился в мой, и это подействовало как удар током. Я не могла отвернуться. Словно оцепенела.

— Смесь карбидопы и леводопы, а также кое-какие седативные, чтобы успокоить другие ее недуги.

Названия лекарств пролетели мимо ушей. Я не могла перестать пялиться на демона в сутане.

Мужчина изогнул бровь, казалось, удивленный медицинским коктейлем, которым меня пичкали каждый день.

— У нее болезнь Паркинсона? Она слишком молода.

Павел пожал плечами.

— Это сложный диагноз, не буду сейчас утомлять вас подробностями. Позвольте вас представить, — сказал он, поднимаясь с кресла.

Я знаю, кто он. Голос в голове звучал уверенно.

— Отец Лучиано, — произнес Павел.

Лучиано. Несущий свет. Он даже не скрывается. Светоносный.

— Люцифер, — прошептала я.

Мужчина на диване встал, распрямившись во весь свой подавляющий рост.

— Не совсем. Это грубовато даже для тебя, Катарина. — Павел неловко усмехнулся. — Катарина страдает от бреда, периодических галлюцинаций, голосов. У нее в голове всё довольно сильно перемешалось.

Незнакомец приблизился ко мне, и я вжалась в стену, отшатнувшись от руки Павла, когда тот потянулся к моему плечу.

— Называй меня отец Массимо. А твое имя, маленькая овечка? — спросил отец Массимо.

— Он уже назвал вам мое имя, — педантично ответила я.

Массимо ухмыльнулся.

— Но я предпочел бы услышать его от тебя.

Я покачала головой. Не собиралась я называть свое имя самому дьяволу. Может, я и сумасшедшая, но не тупая.

— Катарина, но здесь она откликается на Кэт, верно? Она давняя постоялица «Святой Обители», — вмешался Павел и взял меня под руку, явно устав от нашего затянувшегося знакомства. — А теперь садись, и давай начнем сеанс. Отец Лучиано здесь, чтобы понаблюдать за моими новаторскими методами экспозиционной терапии. Сегодня он будет присутствовать на твоем сеансе.

— Что? Нет. Я не хочу, чтобы кто-то смотрел, — быстро выпалила я.

Массимо вернулся к дивану, а я следила за ним так, словно он был готовой к броску змеей.

— Почему нет? — Павел вдруг заинтересовался моим ответом. — Ты помнишь сеанс на прошлой неделе? — Он пристально изучал меня.

— Я... нет, не помню, — призналась я. Когда я попыталась вспомнить причину, по которой не хотела зрителей, в голове было пусто. Признаваться, что от одной мысли о его терапии меня тошнит, казалось неразумным. Если он решит, что я начала вспоминать, то сам вколет мне какую-нибудь дрянь.

— Ну тогда не упрямься. И не стесняйся. Это всё часть выздоровления. Садись.

Я опустилась на стул напротив него, слишком остро ощущая на себе взгляд черноглазого дьявола за спиной.

— Итак, немного предыстории для Массимо о том, почему ты здесь.

Массимо. Отец Массимо Лучиано. Его имя тоже несло в себе какую-то силу, как и он сам.

— Мать Катарины поместила ее сюда из-за опасного поведения... поиска внимания и тому подобного. Ее мать чувствовала, что она скатывается на кривую дорожку, и ей требовалось вмешательство, чтобы предотвратить победу ее греховной природы.

Лицо загорелось. Я уставилась на поверхность стола, борясь с беспомощными слезами, щиплющими глаза.

Я не буду плакать из-за этих людей.

Не буду. Мне нечего стыдиться. Я не сделала ничего плохого. Это всё ложь. Ложь, которую они использовали, чтобы украсть мою жизнь. Эту деталь я никогда не забуду.

Массимо молчал.

Павел продолжил:

— Сейчас мы пробуем технику, в которой просто используем стимул, чтобы спровоцировать инстинктивную реакцию, а затем применяем наказание, чтобы приучить мозг связывать эти две вещи. Катарина, дорогая, иди переоденься за ширму.

Мои пальцы снова задрожали, когда я встала и направилась за перегородку в стороне от комнаты. Как только я оказалась за ней, нахлынули воспоминания. Телевизор и звуки стонов. Удар боли в тот же самый момент. О, Боже. Он собирался провести на мне свою унизительную, болезненную терапию, и на этот раз у меня не было подушки безопасности из обезболивающих.

Ну, если ты вообще хочешь отсюда выбраться, тебе нужно прояснить рассудок, — резонно заметил голос в голове.

В этом был смысл, но сказать гораздо проще, чем сделать. Для отца Варгаса я была проблемой. Он не мог от меня избавиться, потому что, как он постоянно напоминал, я была особенной, хотя и никогда не снисходил до объяснений почему. И он не мог меня отпустить, потому что я бы заговорила и привела полицию в «Святую Обитель» при первой же возможности. Так что он застрял здесь со мной... Чтобы пытать меня, а может, просто чтобы угодить своим подельникам, он сделал меня их игрушкой. Все безумные эксперименты и методы лечения, которые они мечтали испробовать на своих пациентах, сначала тестировали на мне. Единственным спасением было то, что моя «особенность» удерживала их от полноценного изнасилования.

Я сменила тонкую белую футболку и широкие спортивные штаны на больничную рубашку, завязав ее на спине так крепко, как только смогла, до боли осознавая, как легко она может распахнуться.

— Катарина, поторопись там, у меня сегодня еще есть другие пациенты.

Я вышла из-за ширмы и первым делом встретилась глазами с отцом Массимо. В его темном взгляде читалось любопытство и что-то еще... возможно, гнев.

Я отвернулась от него и подошла к кожаному креслу для терапии посреди комнаты. Павел подкатил телевизор на подставке, жестом велел мне сесть и пристегнул к креслу кожаными ремнями.

— Пациентов лучше фиксировать, так как они могут сопротивляться лечению своих зависимостей. Похоть — одна из самых трудно поддающихся контролю. Бедняжка Катарина — один из самых тяжелых случаев, что я когда-либо видел.

Он повозился с телевизором, и на экране начался фильм. Порно. Пара на кровати раздевалась. В окне за их спинами виднелись очертания города. Я сосредоточилась на них. Лицо горело. Павел привязал мои лодыжки и запястья к креслу, а затем надел на меня кляп и очки, которые закрывали обзор на всё, кроме телевизора прямо передо мной.

— Теперь мы ждем, когда она начнет испытывать возбуждение — когда ее греховный инстинкт выйдет на поверхность, — а затем применим терапию.

— Какую терапию? — Голос отца Лучиано звучал бесстрастно.

— Хлыст очень эффективен; электрошок мы пробовали лишь однажды. У нее была на него плохая реакция.

Он заставил меня пялиться в телевизор добрых десять минут, ставил на паузу, когда парочка на кровати начинала увлеченно трахаться, и брался за ремень, хлестая меня по бедрам раз по двадцать, прежде чем снова включить видео.

Я не плакала. Я слишком онемела. Я была веткой вишни, качающейся на ветру.

— Откуда вы знаете, что она... испытывает возбуждение? — спросил отец Лучиано напряженным голосом в середине сеанса.

Павел вздохнул.

— Признаю, в этом аспекте есть вероятность ошибки. Конечно, проверка телесных жидкостей была бы самым верным способом определить это; однако на практике мы выяснили, что невозможно провести такой физический осмотр, не запятнав собственную совесть. Как люди Божьи, мы должны всегда следить за тем, чтобы не ставить себя на путь искушения и не пачкаться прикосновением грешника.

— Вы. Выяснили. — От голоса отца Лучиано по коже побежали мурашки.

Павел казался удивленным его смертоносным тоном.

— Ну да, в интересах науки, но, увы, польза не оправдала цену.

Он посмотрел на меня. Даже не прикасаясь ко мне, Павел во время сеансов всегда потел. Его дряблое лицо розовело, глаза стекленели, и он неуклюже переминался с ноги на ногу.

— А сейчас я ненадолго отлучусь, чтобы быстро уладить одно дело. Вы можете завершить сеанс и позволить Катарине прийти в себя, отец Лучиано.

Он скрылся в ванной комнате, примыкающей к его кабинету, еле заметной за телевизором, оставив нас наедине с пыхтением, доносящимся с экрана передо мной.

Спустя долгое мгновение Лучиано зашел за телевизор и удивил меня, достав из кармана небольшое острое лезвие. Вместо того чтобы выключить телевизор, выдернув вилку из розетки, он просто перерезал провода.

Повисла тишина. Думаю, остаток экспозиционной терапии на этой неделе отменялся.

Он опустился передо мной на корточки, всё еще держа нож в руке с длинными пальцами. Щеки обожгло стыдом, когда он оглядел меня, а затем поднес нож к моему лицу. Я не дрогнула, когда он просунул лезвие под кляп и перепилил его. Кляп упал, оставив кожу нетронутой.

Он сложил свой маленький нож и спрятал его куда-то в складки сутаны.

Затем его руки переместились к моим ногам. Он развязал ремни. Я выдохнула с облегчением от внезапного исчезновения боли. Павел затянул их до чертиков туго. Сильные, мозолистые пальцы коснулись моих лодыжек, и я резко дернула ноги вперед. Они отскочили от груди отца Лучиано, твердой как сталь. Он сжал их крепче, и на мгновение меня пронзил страх, пока я не проследила за его взглядом — он смотрел на уродливые красные следы на моей коже.

Он цокнул языком. Пробормотал что-то до боли похожее на «какой дилетант», но я не была уверена.

Кровь снова прилила к ступням, когда он растер их, восстанавливая кровообращение.

Затем мужчина переключился на мои руки, всё так же стоя передо мной на коленях, пока его черная ряса растекалась по полу. С такого расстояния в его темных глазах были видны огненные крапинки янтаря. Угли адского пламени. Он был красив, как красив падший ангел. Самые кончики черной татуировки лизали нижнюю часть челюсти, почти полностью скрытые накрахмаленным белым воротничком.

Мои руки уже перестали дрожать к тому моменту, как он их отвязал, поэтому, когда он собрался помассировать мои покрасневшие запястья, я отшатнулась от него. Я не могла выносить его удушающее присутствие так близко. Я всё время забывала дышать. Он пах... слишком хорошо. Деревьями на улице и снегом. Чем-то диким, необузданным, реальным миром. Местом, о котором я почти забыла. Мне хотелось прижаться к нему и сделать глубокий вдох. Отдать ему свою душу, чтобы он освободил меня отсюда. Но другая часть меня хотела спрятаться от него подальше и оставить душу себе; я не продавалась никакому дьяволу.

— Как тебя зовут, micetta?

Micetta. Котёнок. Бродяжка.

— Вы уже знаете, — пробормотала я.

— Я хочу, чтобы ты мне сказала. — Его губы изогнулись на этих словах.

Я не могла отвести взгляд. Этот рот был создан для греха. Он был плотским. Искушающим так, как мне было совершенно незнакомо. Как этот мужчина мог быть священником?

— Отец Лучиано? Есть какие-нибудь вопросы? — Голос Павла вырвал нас обоих из оцепенения, в которое мы впали.

— Хм, на данный момент нет. — Отец Лучиано поднялся и отошел в сторону.

Павел дернул головой в сторону ширмы.

— Переоденься в свою одежду и возвращайся в комнату, чтобы восстановиться после терапии.

Я встала, бедра горели огнем. Он что, прорвал кожу? Ощущения были именно такими.

На негнущихся ногах подошла к ширме и спряталась за ней.

Но вместо того чтобы переодеться, прильнула к маленькому отверстию в резном дереве и стала наблюдать за отцом Лучиано, пока он разговаривал с Павлом.

Значит, дьявол и правда был самым прекрасным ангелом из всех. Кто бы мог подумать?

Словно Лучиано мог меня видеть, он поднял взгляд на ширму, прямо на меня, и я присела, чувствуя, как колотится сердце.