На самолете их доставили на ближайший полевой аэродром. Пилотировал «Тетушку-Ю», — трехмоторный «Ju.52», —очень опытный экипаж, работавший до этого на снабжении немецкой группировки, оказавшейся в котле под Демянском. Эти умели летать по приборам даже при плотной облачности. Но теперь их, летчиков транспортной авиации, перебросили на другое направление, потому что немецкому командованию приходилось устраивать воздушный мост еще и для 12-го и 13-го армейских корпусов, попавших в котел под Юхновым.

Транспортник, оборудованный лыжами, успешно сел на заснеженное поле, хотя снег уже и начал подтаивать. Группа Зибера быстро выгрузилась. Четырнадцать человек и две собаки. От аэродрома, затерянного в лесах, они шли на лыжах всю ночь. Вся их форма — советское трофейное обмундирование ВДВ, поверх — поношенные маскхалаты, чтобы походить на десантников, которые заблудились, отбились от своих и теперь пробиваются к своим. Каждая деталь была продумана до мелочей: пуговицы, ремни, портупеи — все исключительно советское, с клеймами фабрик. Даже нашивки за ранения на гимнастерках, надетых под десантные куртки, — подлинные, снятые с убитых.

Оружие — тоже только советское: автоматы «ППШ-41» и винтовки «СВТ-40», но не обычные, а с глушителями, изготовленными в оружейных мастерских СД по специальному заказу по описаниям тех немногих немецких солдат, кто видел вооружение группы Ловца и остался жив. Три пулемета «ДП-27», заряженные дисками с трассирующими пулями для ночного боя. Даже пистолеты только «ТТ». Единственное, что было у них с собой из привычной немецкой экипировки — это «цейсовские» бинокли. Но сами по себе они ничего не значили: у многих командиров Красной Армии были такие же, взятые у немцев во время боев в качестве трофеев.

И, разумеется, у всех имелись документы. Самые настоящие. Красноармейские книжки, командирские удостоверения, даже комсомольские и партийные билеты — все изъятое у убитых или пленных, но с новыми фотографиями, на которых люди в советской форме смотрели в объектив с той особенной суровой серьезностью, какая бывает у тех, кто знает, что их снимок может стать последним. А фрагменты печатей на фотографиях были подделаны с особой тщательностью лучшими немецкими специалистами. Распознать подделку можно было лишь под микроскопом, да и то вряд ли, потому что состав и оттенок чернил печати поверх фотографии тоже был воссоздан со всей немецкой педантичностью.

Если кого-то из них убьют и найдут потом мертвым — русским будет трудно доказать, что перед ними труп бойца из эсэсовской элиты, а не самый обычный погибший советский десантник. А возможность гибели они отнюдь не сбрасывали со счетов, понимая, против кого идут. Как бы они ни хорохорились друг перед другом, а пресловутый Ловец внушал страх каждому из них. Даже тем, кто никогда не признался бы в этом вслух, даже тем, кто на спор выпивал пол-литра шнапса залпом и грыз стекло на пари. Страх сидел в них глубокой занозой, и каждый из них надеялся, что если встретит русского диверсанта, имевшего многие зловещие прозвища от призрака до ночного кошмара, лицом к лицу, то не дрогнет. Но никто не был в этом уверен.

Франц Зибер шел первым. Он был подтянут и жилист, словно борзая, привыкшая бежать по следу крупного зверя. Лицо с острыми скулами, тонкими губами и такими светлыми глазами, что в сумерках они казались белыми, как у слепого. Но он не был слепым. Наоборот — Зибер видел то, чего не замечали другие. Он замечал сломанную ветку в двадцати метрах от тропы, примятую прошлогоднюю траву на проплешинах в подтаявшем снегу, царапину на замшелой коре дерева — след от ствола винтовки, висящей за спиной, которой случайно задел препятствие боец, проходивший мимо.

Зибер не носил теплую шапку-ушанку под капюшоном маскхалата, как делали другие, чтобы не отморозить уши в промерзлом лесу. Вместо этого на Зибере красовалась серая вязаная лыжная шапочка, которую он сам снял с убитого русского десантника. Готовясь к этому рейду, он побывал на переднем крае в Песочне, где специально попробовал себя в схватках с советскими десантниками. Там он на практике наблюдал, изучал, запоминал, как они двигаются. На свой страх и риск он тайком пробирался к их расположению. Не для того, чтобы напасть на лагерь. А чтобы посмотреть, как они ведут себя на отдыхе, как лежат в шалашах из еловых лап и снега, как курят в кулак, прикрывая огонек. Как едят. Как справляют нужду — ходят по двое, чтобы один охранял, смотрел по сторонам. Мелочи, из которых складывается портрет врага.

Двоих таких, вышедших по нужде и достаточно отдалившихся от своего лагеря, Зибер тогда зарезал в сумерках. Сначала он перерезал горло тому, который охранял, подкравшись со спины. Потом резко ударил второго, который сидел под деревом со спущенными штанами и тужился, ножом в грудь. И он не успел доделать свои дела. Так и умер с голой задницей. С этого десантника он и снял лыжную шапочку. Зиберу она очень понравилась.

Вязаная шапка пахла чужими грязными волосами и потом, — давним, въевшимся в шерсть запахом, — а Франц суеверно считал, что одежда врага приносит удачу. В Югославии он всегда надевал что-нибудь с убитых партизан перед операцией. И ни разу не провалился. Его люди шептались за спиной, что у гауптштурмфюрера дьявольское везение. Зибер не поправлял их. Пусть думают, что простое везение. Так меньше вопросов. Но он знал, что это вещи мертвецов приносят ему удачу.

И теперь, когда они отправились через заснеженный лес с подтаявшим снегом в сторону Калугово, где в последний раз видели Ловца те из немецких стрелков охранного полка, кому посчастливилось вовремя удрать, просочиться из окружения и доложить в штаб, удача казалась Зиберу особенно важной. Потому что кроме нее полагаться было не на что. Слишком уж трудная охота им предстояла. Слишком опасный зверь ждал охотников впереди на маршруте их охоты.

И Зибер, разумеется, понимал эту опасность лучше других. Но отступать он не собирался. Не потому, что был храбрецом — храбрость не имела к этому никакого отношения. Просто он знал: если он вернется ни с чем, Вальтер Модель не простит. Генерал не любил неудачников. И штурмбанфюрер Карл Хорстер, говорят, обладал взрывным характером. Он только казался спокойным и вальяжным, но, когда впадал в ярость, то расстреливал своих же и за меньшие неудачи. Может и не расстреляет, но карьеру точно испортит. А Зибер слишком ценил свое положение гауптштурмфюрера, чтобы подставляться под гнев собственного начальства.

— Стой, — прошептал он, поднимая кулак.

Отряд замер на краю болота недалеко от Калугинского. Франц опустился на корточки, провел пальцами по снегу, подсветил синим фонариком. Так и есть: следы. Их маршрут пересекала лыжня. Широкая, небрежная — русские не ждали погони, шли вольно, расслабленно, как ходят только дома, на своей территории. И рядом — отпечатки собачьих лап. Крупных лап овчарки. Они прошли в этом месте пару дней назад. Уже после последнего снегопада. Снег вокруг слежался, но края лишь слегка оплавились от таяния — мороз еще держал, погода возле болота пока не баловала теплом.

«Teufelshund, — усмехнулся про себя Зибер. — Дьявольская собака. Это твои следы. Посмотрим, как ты залаешь, когда я сниму с твоего хозяина шкуру. А уже потом и твоя шкура ляжет на пол в моем кабинете».

— Обершарфюрер Беккер, — позвал он тихо, не оборачиваясь.

Из темноты выступил коренастый мужчина с большой овчаркой на поводке по кличке Торн. У Харольда Беккера было лицо крестьянина — широкое, скуластое, с глубокими морщинами вокруг рта, — и глаза бульдога: маленькие, глубоко посаженные, ничего не выражающие. Такие глаза бывают у людей, которые не задают лишних вопросов и выполняют приказы, даже если приказ — расстрелять собственного брата. Он служил с Зибером еще в Польше, прошел с ним Югославию, и за это время Франц ни разу не услышал от него ни жалобы, ни сомнения.

Идеальный солдат и профессиональный кинолог. Торн, его пес, был таким же — молчаливым, злым, беспощадным. Он брал след мертвой хваткой и не отпускал, даже когда сам истекал кровью. Однажды в Боснии Торн преследовал быстроногого мальчишку, партизанского связного, по горным тропам. Пес догнал его, порвал ему горло, а потом, раненный мальчишкой ножом в бок, дотащил тело обратно по горной тропе до хозяина и положил у его ног. Беккер оказал помощь псу и выходил его. Торн выжил и поправился, но с тех пор немного хромал на левую переднюю лапу. Впрочем, это не мешало ему продолжать службу.

— Я здесь, герр гауптштурмфюрер, — сказал Беккер, и голос его прозвучал глухо, как из бочки.

Зибер кивнул в сторону лыжни:

— Я наткнулся на след. Возьми Ганса Фостера и его пса Хельда. Идите вперед по этой лыжне параллельно основному маршруту. Не по самой тропе — рядом, по целине, чтобы не затоптать следы. Держите дистанцию. И осторожно. Если увидите русских — не стрелять. Только наблюдать. Я должен знать, где они сидят, где спят и где едят. Куда ходят в лес по нужде. И где находится их собака. Важна каждая мелочь. Запоминайте и докладывайте лично мне. Только сами не выдайте себя раньше времени собачьим лаем своих питомцев.

— У наших питомцев намордники. Они не залают без приказа, — успокоил командира Беккер, и в его голосе впервые прозвучала едва заметная гордость. — Торн прошел специальную подготовку. Он тише мыши. А Хельд — тоже. Ганс сам его дрессировал.

— И еще, — Франц понизил голос до шепота, в котором не было сомнений, только холодная уверенность, граничащая с жестокостью. — Если увидите какую-то овчарку, бродящую в лесу — стреляйте сразу. Только через глушители. Я не хочу, чтобы русские услышали выстрелы. Просто убейте эту псину без лишнего шума. Любой ценой. Понятно?

Беккер кивнул, и в его маленьких бульдожьих глазах мелькнуло понимание. Он знал, что значит «любой ценой». Он убивал собак и раньше — в Югославии партизаны использовали овчарок для связи, и Беккеру приходилось отстреливать их, словно бешеных. Это было не трудно. Собаки доверчивы, они подходят к человеку, если он не угрожает. А Беккер умел не угрожать. Он умел быть незаметным, как тень, и ласковым с животными, как добрый хозяин, за секунду до того, как пуля войдет в собачье сердце. Торн, его собственный пес, иногда косился на него с недоумением, когда хозяин гладил чужую овчарку перед тем, как убить ее одним выстрелом. Но Торн, конечно, молчал. Собаки не задают вопросов. И это в них Беккеру всегда нравилось.

Беккер исчез в темноте вместе со своей овчаркой. За ним — еще две тени. Ганс Фостер, рослый блондин с лицом ангела и руками мясника, и его пес Хельд — черный, как уголь, с красными подпалинами вокруг глаз, похожими на ожоги. Хельд был из другой породы — не служебной, а бойцовой, помесь волкодава и овчарки, выведенная в питомниках СС для спецопераций. Он не брал след, как Торн, он сразу кидался на горло. И не отпускал, пока жертва не переставала дышать. Ганс Фостер с помощью своего пса ликвидировал двух партизанских вожаков в Черногории, двух братьев, — сначала Хельд проник в дом, набросился и порвал горло, потом Ганс вошел следом и добил ножом.

В отряде подобрались отменные головорезы. Им нравилась эта работа, потому что все они получали удовольствие от убийств. Зибер знал это и использовал их с холодной расчетливостью. Таких людей не нужно мотивировать обещаниями или угрозами. Им просто показывают очередную жертву и помогают к ней добраться.

Франц остался на месте, присев на корточки у старой корявой сосны, корни которой уходили в болотную жижу, пока еще достаточно подмерзшую на поверхности, но уже очень опасную, начинающую таять под снегом. Он смотрел в ту сторону, куда уходили лыжни. Туда, ближе к шоссе, где, по данным разведки, группа Ловца закрепилась на почтовой станции Калугово после взятия Калугинского и, наверняка, готовилась к какому-то новому рывку. Может быть, к новой заброске в немецкий тыл под Дорогобуж на помощь кавалеристам генерала Белова? А, может быть, к десантированию на другое направление ради очередной диверсии? Зибер этого не знал. Он вообще мало интересовался стратегией — это была забота генералов. Его заботой был Ловец. Один человек. Только один враг, которого нужно ликвидировать. Одна цель, которая затмевала все остальное.

— Ты не знаешь меня, русский, — прошептал он в пустоту, обращаясь к лесу, к ночи, к той невидимой нити, которая, как он верил, связывала охотника и жертву. — Но я знаю тебя. Я читал каждое донесение о тебе. Каждое слово. Я знаю, как ты выглядишь, как двигаешься, как стреляешь. Я знаю, что ты любишь действовать по ночам, используешь глушители, предпочитаешь обходные маневры, не лезешь в лоб. Я изучил твои бои под Поречной, под Прудками, под Свиридово, под Вертерхово. И я понял, как ты думаешь, как обходишь фланги, как используешь ночь и туман. Ты умный. Но в Югославии умных партизан против меня было много. Я всех нашел. Всех повесил. И ты будешь висеть перед моими глазами и корчиться в муках. Я сделаю это не только из мести за брата. Хотя и за брата тоже. Я сделаю это потому, что я прирожденный охотник на двуногих зверей. А ты — дичь. Самый страшный двуногий зверь в этом лесу.

Он поправил русский автомат с неудобным диском, который за все цеплялся и бил по груди при каждом шаге, если оружие висело спереди, потом проверил десантный штык-нож на поясе — тяжелый, с широким лезвием и долами для стока крови, идеальный для того, чтобы войти между ребрами и выйти, не застряв в кости. Потом усмехнулся, — не зло, а почти весело, как человек, который предвкушает удовольствие от охоты, — и двинулся за кинологами, бесшумно ступая на широких охотничьих лыжах по насту, сливаясь с предрассветной мглой так, что через несколько секунд даже обычный наблюдатель вряд ли смог бы сказать, в какую сторону он ушел.

Они обошли минные поля возле Калугинского и шли по лыжне еще около часа. Потом из разведки вернулись кинологи, ушедшие вперед. Зибер подал сигнал остановиться. Отряд замер, растворился в серых стволах, в пятнах теней, в неровностях рельефа. Только собаки в намордниках тяжело дышали, пар валил из ноздрей, но ни одна не издала ни звука — чувствовалась отменная выучка.

— Беккер, докладывай, — прошептал Зибер, когда кинолог бесшумно вынырнул из предрассветных сумерек.

— Передовые посты русских в километре, герр гауптштурмфюрер. Дальше уже деревня Калугово. Но там не пройти. Повсюду прочная оборона. Минные поля и пулеметы.

Франц Зибер кивнул. Он ожидал этого. После взятия Калугинского и выхода к Калугово у Ловца было время, чтобы укрепиться. Особенно после того, как генерал-майор Герхард Бертольд, командир 31-й пехотной дивизии, сдал без боя все немецкие укрепления в районе Зайцевой горы, едва вода после взрыва Милятинской плотины залила окрестности, сделав снабжение его частей невозможным. Оставалось лишь остановиться на безопасном расстоянии и сделать привал, чтобы потом попробовать подобраться поближе к Ловцу под видом своих же десантников, заплутавших в лесу. Впрочем, на это Зибер и рассчитывал с самого начала.