Санитарный обоз, отправившийся из Вертерхово, подъезжал к Калугово. Крытые брезентом трофейные грузовики «Опель-Блиц» с красными крестами, грубо намалеванными на бортах, — кто-то из санинструкторов постарался, чтобы кресты были не косые, по трафарету, — тянулись по разбитой дороге, подпрыгивая на выбоинах, оставленных еще немецкими танками, когда те рвались к Москве осенью сорок первого. В кузовах стонали раненые. Кто-то бредил, выкрикивая бессвязные слова, кто-то тихо плакал, уткнувшись лицом в грязную шинель, кто-то сквозь зубы ругался последними словами, проклиная войну и злую судьбу. Кто-то молча сжимал зубы, терпя боль, а кто-то просто спал или находился в забытьи, и это было лучшее, что могло с ними случиться в дороге, потому что во сне и в обмороке не чувствуешь, как тряска разбивает и без того израненное тело.

Полина сидела в третьей машине, привалившись спиной к борту в углу возле кабины. Так получилось, что с ней в одной машине ехала Валя — та самая темноволосая девушка с серьезными глазами, которая после гибели Маши замкнулась, ушла в работу и теперь говорила мало, охотно взваливая на себя обязанности других. Потому Полина могла позволить себе немного вздремнуть в пути. До этого она не спала двое суток — сначала дежурила в операционной, помогая хирургам, которые при свете керосиновых ламп вытаскивали пули и осколки из живого мяса, потом занималась погрузкой раненых, проверяла по спискам. И сейчас ехала вместе с ними, трясясь на ухабах, где каждый толчок отзывался в ее собственных уставших костях.

Она думала о том, что увидит Ловца через несколько часов. Эта мысль грела ее, но и пугала одновременно, тянула сердце тяжелым камнем, потому что она знала: увидит его, но не сможет подойти, обнять, сказать то, что накопилось за эти дни разлуки. Рядом будет Клавдия. А Клавдия имела право.

* * *

После того, как убили Машу, Валя почти не всплакнула. Она просто тогда села на лавку в опустевшей избе, где еще недавно пахло Машиными духами — дешевыми, довоенными, с резким цветочным запахом, которые девчонки выменивали на медицинский спирт у какого-то интенданта. Валя тогда обхватила плечи руками, да так и застыла надолго, глядя в одну точку в свете коптилки.

— Как это случилось? — спросила она каким-то чужим, ледяным голосом.

— В бою, — тогда ответила Клавдия, стоявшая в дверях. Она была бледнее обычного, под глазами залегли темные круги после похорон, но голос оставался твердым. — Она вытаскивала раненого. Пуля попала в спину.

— А вы? — Валя подняла глаза. В них не было обвинения, только пустота, которую нечем заполнить. — Вы были рядом?

— Нет. Я была в другом месте. Тоже спасала раненых. Как и Полина. И остальные санинструкторы. А в том месте Маша осталась одна. И она сделала то, что должна была.

Валя встала, вышла на улицу, не сказав ни слова. Села на заиндевелое крыльцо, поджав колени к подбородку. Она долго смотрела на запад, где догорал закат, разливая по небу багровые полосы, похожие на кровь. Маша осталась там. На безымянной высоте с обозначением на карте «209», в промерзшей избитой войной земле, где даже могильный холмик не сразу заметишь среди воронок и окопов. Похоронили ее и других павших в том бою быстро — только прощальные слова сослуживцев и несколько очередей в воздух из автоматов.

— Я приду к тебе, — прошептала Валя тогда, глядя на гаснущее небо. — Не скоро. Но все равно приду. И расскажу, как мы победили. Обязательно. Ты только подожди, Маша. Там, на том свете, наверное, скучно без нашего смеха.

* * *

И теперь, по дороге на Калугово, глядя на Полину, которая дремала, притулившись в углу санитарного грузовика, Валя думала о том, что война забирает лучших, самых храбрых и самоотверженных, — как Маша, — в первую очередь. А те, кто помельче, потрусливее, кто готов спрятаться за чужой спиной, почему-то живут дольше. Может быть, потому, что смерть любит брать тех, кто сам идет ей навстречу храбро с открытыми глазами? Или потому, что у смерти свой счет, своя бухгалтерия, в которой люди ничего не понимают?

— Не спишь? — спросила Полина, открывая глаза. Она, оказывается, не спала вовсе, а просто сидела с закрытыми веками, перебирая в голове свои, только ей ведомые мысли.

— Не до того мне, — ответила Валя, поправляя одеяло на раненом бойце, который метался во сне на носилках посреди кузова грузовика и что-то бормотал о матери. Она проверила, не сползли ли повязки, не слишком ли пропитались кровью, не нужно ли срочно перевязать заново.

— Что-то неразговорчивая ты в последнее время, — заметила Полина, когда Валя уселась напротив нее на ящик, набитый перевязочным материалом.

— Думаю, — коротко сказала Валя.

Но Полина была настойчивой, она спросила:

— О чем же?

И Вале пришлось ответить:

— О разном. О Маше. О войне. О том, что будет после. Если вообще будет.

— А я подремала немного под гул мотора, но все равно не сплю. Голова тяжелая. Мысли мешают, — Полина зевнула, прикрыв рот ладонью, и поежилась от холода, который пробирался сквозь брезент тента. Несмотря на то, что весна уже вступила в свои права, морозные ночи и утренники все еще были злыми.

Валя помолчала, собираясь с духом, потом спросила напрямую, глядя Полине в глаза:

— Все думаешь о нем?

— Да, — Полина не стала отрицать. — О Коле думаю.

Валя снова помолчала, пожевала губу, потом опять спросила:

— Ты его так сильно любишь?

— Люблю, — просто ответила Полина.

В этом не было кокетства, жеманства или желания вызвать жалость. Была только голая правда, что она носила в себе, как пулю, застрявшую где-то глубоко, достать которую можно только через смерть. Потом добавила:

— А он меня — нет. У него теперь есть Клавдия. Она, наверное, лучше меня. Сильнее. Смелее. И она его не предавала.

— Ты что же, его предала? — Валя удивилась, приподняв бровь.

— Нет. Но я должна была уйти вместе с ним тогда из Поречной. А я осталась. Побоялась. Как дура. Решила, что он сильный и без меня справится. А Клавдия не побоялась. Пошла за ним в самое пекло. И теперь она рядом с ним. А я, получается, снова с ним встретилась, когда все уже решено.

— Ты тоже сильная, не хуже Клавы, — сказала Валя. — Ты спасла столько раненых, что нам с тобой не сравняться. И Маша говорила…

Она запнулась, снова вспомнив Машу — ее громкий смех, ее вечную готовность помочь, ее толстую тяжелую косу, которая всегда не вовремя выбивалась из-под шапки и сползала набок. Полина поняла, как сильно Валя переживает смерть подруги. Она взяла Валю за руку, посмотрела в глаза, чтобы успокоить. Ладонь у девушки была теплой и сухой, несмотря на холод.

— Маша была хорошей, — тихо сказала ей Полина. — Я помню, как она смеялась. Громко, на всю округу. Ее смех в госпитале всегда всех подбадривал. Даже самые тяжелые раненые, бывало, улыбались, когда она заходила в палату. Говорили: «Сестрица Маша пришла, значит, не все еще потеряно». Теперь она где-то там, — Полина показала пальцем вверх, в небо, где сквозь дыры в брезенте иногда пробивались лучи весеннего солнца. — И она смотрит на нас оттуда. И улыбается.

— Думаешь, смотрит? Атеисты наши из комсомольского актива говорят, что ничего там нету. Но мне тоже кажется, что что-то есть, — проговорила Валя, и на ее лице впервые за эти дни проступила слабая улыбка.

— Почти уверена, — сказала Полина. — Мне кажется, что моя бабушка смотрит с неба. И твоя, наверное. Они все там. И ждут, когда мы придем. Хоть комсомольцы-атеисты, хоть коммунисты. Все там будем. Но лучше бы не скоро. Нам еще пожить надо, мужиков найти хороших и деток нарожать. Чтобы росли они в мирные годы и не знали, что такое война.

Грузовик тряхнуло на особенно глубокой выбоине, и разговор оборвался. Полину опять потянуло в сон — веки тяжелели, слова путались, мысли теряли связь друг с другом.

— Полина, ты чего, снова спишь? — спросила Валя, заметив, что подруга закрыла глаза и клюет носом. — Так ведь приедем, наверное, уже скоро.

— Устала я, — ответила Полина, отворачиваясь к борту и подтыкая под голову свернутую шинель. — Не выспалась. Не могу спать нормально в последнее время.

— Это все потому, что ты о нем, небось, думаешь, — Валя понизила голос, чтобы не слышали раненые. — Об этом своем майоре. О Коле Епифанове. Когда ты задремала, опять имя его повторяла. Я слышала. Даже во сне ты от него не отстаешь.

Полина промолчала. Она и вправду думала о Николае и никак не могла отогнать от себя мысли о нем. Он снился ей каждую ночь — то живой, улыбающийся, поющий какие-то странные песни, которых она никогда раньше не слышала, то мертвый, с пробитой головой, лежащий в снегу. И она в этих снах пыталась перевязать его, но бинты пропитывались кровью мгновенно, а он смотрел на нее стеклянными глазами и шептал: «Поздно, Полина. Ты опоздала».

— Он меня не любит, — сказала она, не открывая глаз. — У него есть Клавдия.

— Ну и что? — Валя нахмурилась, и в ее голосе зазвучали старые, еще довоенные нотки — те, с которыми девчонки в общежитии обсуждали парней, когда война казалась чем-то далеким и нереальным. — Война всех перемешает. Может, еще и перебежит он обратно к тебе. Мужики, они такие — туда-сюда. Сегодня одна, завтра другая. Дай только волю.

— Нет, — Полина покачала головой, не открывая глаз. — Не перебежит. Он не из таких. Я опоздала. Или не успела. Неважно. Главное, что его сердце теперь занято. И не мной.

— А ты борись, — посоветовала Валя, поправляя шинель на раненом, который застонал во сне. — Пока не поздно. Пока живые.

— Нет. Не буду, — Полина наконец открыла глаза и посмотрела на Валю с такой усталой мудростью, которая не вязалась с ее молодым, еще по-девичьи мягким лицом. — Не буду я бороться. Война — не место для бабьих дрязг. А если он меня не выбрал, значит, не судьба. Я лучше порадуюсь за Клавдию. Она хорошая девушка. Сильная. И она его достойна. Имеет она право на его любовь.

Валя хотела что-то возразить, но в этот момент грузовик дернулся, затормозил, и из кабины высунулся водитель, молодой деревенский парень в замасленной телогрейке.

— Приехали! Калугово! Привал!

Полина спрыгнула с подножки, едва не подвернув ногу спросонья, огляделась. У крыльца почтовой станции стояла походная кухня, пахло кашей и тушенкой. Бойцы отряда Ловца уже грузили вещи в другие машины — им тоже предстоял долгий путь на восток.

И она сразу увидела его. Ловец стоял у крыльца с картой в руках, развернутой на сумке-планшете. А рядом с ним находились Угрюмов и Жабо. Все трое о чем-то спорили, показывая пальцами то на бумагу, то на машины. Ловец был небрит, под глазами залегли тени, явно очень устал. Но держался он прямо, как струна, и голос его, хоть и негромкий, звучал твердо.

Полина замерла на мгновение, вдохнула поглубже, словно перед прыжком в ледяную воду. Потом шагнула вперед — и тут заметила Клавдию. Она стояла подальше у стены, в руках держала санитарную сумку, набитую до краев, и что-то проверяла в ней. Подняв взгляд на приехавшие грузовики, она увидела Полину. Их взгляды встретились. В глазах Клавдии мелькнуло что-то — не страх, не злость, а скорее усталая обреченность.

Полина словно бы услышала ее мысли: «Ну вот, опять явилась, не запылилась, когда не просят. И смотрит на него так, словно он ее собственность. А он не ее. И не мой. Он сам по себе».

Полина ответила таким же взглядом из-под бровей: «Я не враг тебе. Но и подругой не буду. Слишком многое нас разделяет. И дело не только в нем».

— Опять приехала, значит, к нам, — сказала Клавдия, когда Полина подошла ближе. Голос у Клавдии был ровным, без вызова, но в нем чувствовалась скрытая пружина. — А говорила, что в партизанском госпитале остаешься.

— Так я и осталась, — ответила Полина, тоже стараясь говорить спокойно. — Но госпиталь эвакуируют. И меня вместе с ним. Не я решаю.

— Понятно, — Клавдия отвернулась, начала проверять содержимое своей сумки еще раз с той тщательностью, которая бывает у людей, когда им нужно чем-то занять руки, чтобы не сказать лишнего. Внутри у нее все кипело, но она держала себя в руках — на войне женщины быстро учатся контролировать эмоции, иначе убьют, если станешь истерить в неподходящий момент.

Потому она проговорила спокойно:

— И долго вы на этот раз с нами пробудете?

Полина ответила честно:

— Не знаю. Начальство сказало только, что уезжаем в тыл.

— Мы тоже туда выдвигаемся, — Клавдия повернулась к Полине. Она хотела добавить что-то еще — может быть, резкое, может быть, обидное, — но передумала. Вместо этого она просто посмотрела на Полину долгим взглядом, в котором были и горечь, и усталость, и, — странное дело, — капля сочувствия.

— Только прошу: не лезь к нему! — все-таки сказала Клавдия негромко, но твердо. — У нас и так война. Убить могут в любой момент хоть меня, хоть тебя, хоть его. После войны выяснять отношения будем. Если доживем.

— Я и не лезу, — тихо сказала Полина. В ее голосе прозвучала такая обреченность, что Клавдия на мгновение почувствовала себя не победительницей, а палачом. — И он ко мне не идет. Не хочет. Я это уже поняла. Ты победила, Клава. Радуйся.

— Нечему пока радоваться, — ответила Клавдия, и на этот раз в ее голосе не было торжества. — Я же говорю, что его могут убить завтра. Или меня. Или тебя. Тогда все наши бабьи распри прахом пойдут. Потому я тебе и говорю: не лезь. Не трать время на то, что не имеет смысла.

Разговор прервал сам Ловец, который внезапно подошел к женщинам вместе со своей овчаркой. Афганец шел за хозяином, как тень — бесшумно. Пес смотрел внимательно своими умными, почти человеческими глазами, которые, казалось, понимали каждое слово. Пес ткнулся носом в руку Полины, лизнул пальцы, потом отошел и сел у ног Ловца.

— Полина, ты тоже с нами? — спросил Ловец. В голосе его не чувствовалось былой радости от встречи с ней — только усталая констатация факта. И еще — тревога. Он смотрел на ее изможденное лицо, на синяки под глазами, на осунувшиеся плечи, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на вину.

— Да, дальше с вами, так получается, — ответила она. — Мне приказали сопровождать раненых в эвакуацию.

— Хорошо, — Ловец перевел взгляд на Клавдию. — Клава, поможешь ей устроиться на небольшой отдых с перекусом? Время еще есть. Отправимся через час. Пусть Полина поест и поспит хоть немного. Вид у нее неважный.

Клавдия кивнула, взяла Полину за локоть, — не грубо, но и не ласково, скорее деловито, — и повела в свой временный медпункт. Там был и отдельный закуток, отгороженный простыней, где стояли две койки для медперсонала, и хорошая печка-буржуйка, накаленная докрасна, и даже горячая вода, согретая загодя для раненых в водонагревательном котле-титане, оставшемся от немцев, потому что у оккупантов в этом помещении тоже размещался маленький лазарет на четыре койки. Но сейчас раненых здесь не было, — их уже вынесли наружу, чтобы грузить в машины, и в медпункте царила непривычная тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печке.

— Вот, поешь теплую кашу. Там, в котелке на буржуйке, — сказала Клавдия, указывая на чугунок, прикрытый чистой тряпицей. — И поспи хотя бы полчасика. Я разбужу. Не беспокойся.

Полина так устала от тряски в кузове грузовика, от бессонных ночей, от постоянного напряжения, что не стала спорить. Она даже не почувствовала никакого подвоха на этот раз в голосе Клавдии. Последовав ее совету, она отломила кусок хлеба, зачерпнула ложкой кашу, прожевала машинально, не чувствуя вкуса, потом прилегла на койку, укрылась старым одеялом, прожженным папиросами в разных местах, и провалилась в сон мгновенно, как будто кто-то выключил свет.

Ей снилось поле. Бесконечное желтое пшеничное поле. И она бежала по нему босиком, и ветер трепал ее волосы, и солнце светило так ярко, что приходилось щуриться. А впереди стоял Ловец — без оружия, без формы, в простой рубахе. И он улыбался. А она бежала к нему, но поле становилось все шире, а он — все дальше. И голос его, еще недавно такой близкий, теперь был едва слышен:

— Полина… Полина, просыпайся…

— Полина, вставай! — голос Клавдии был резким, как удар плетью. — Через десять минут отправляемся!

Полина открыла глаза. Комнатка медпункта, тусклый свет керосиновой лампы, запах карболки и махорки. Клавдия стояла над ней, держала в руках какие-то бумажные листы.

— Пока ты спала, всех уже по-другому пересадили, — сказала Клава без предисловий. — По новым спискам. Так что садись во второй санитарный грузовик. Там место есть. И еще: нас предупредили, что в пути на колонну могут напасть. Немцы, говорят, вдоль шоссе не успокоились. Потому запомни: если начнется стрельба, не высовывайся. Твое дело — раненые. Воевать тут есть кому. Весь отряд Ловца будет сопровождать санитарный обоз. Защитят нас, если что.

— Воевать и я тоже умею, если надо, — ответила Полина, опустив глаза. В ее голосе не было бравады, только спокойная уверенность. — И не хуже тебя.

Клавдия усмехнулась — не зло, а скорее устало, как усмехаются люди, которые видели слишком много смерти и перестали удивляться чужой храбрости.

— Лучше бы не пришлось, — сказала она. — Война — не кино. Тут за каждую пойманную пулю потом расплачиваешься здоровьем.

Клавдия развернулась и пошла прочь, к выходу, где уже слышались завывания моторов и громкие голоса командиров, отдающих последние распоряжения перед отправкой. Полина осталась одна. Она посидела на койке, растирая лицо ладонями, прогоняя остатки сна, потом встала, поправила санитарную сумку, накинула шинель — и вышла в начинающиеся сумерки.