На окраине Вязьмы в казармах, где до войны размещался железнодорожный батальон, свет керосиновой лампы выхватывал из темноты лица людей, собравшихся в просторной комнате. Их было двенадцать.

Франц Зибер стоял у стены, на которой висела карта, где красными чернилами были отмечены все известные перемещения отряда Ловца за последние три недели. Гауптштурмфюрер СС Зибер был чуть выше среднего роста, но жилистый, как стальной канат. Светлые волосы коротко стрижены, глаза — льдистые, почти прозрачные — смотрели на каждого из собравшихся перед ним так, будто оценивали, сколько времени потребуется, чтобы отправить их на тот свет в случае предательства.

— Вы здесь, потому что вы — лучшие, — сказал Зибер без предисловий. Его голос был негромким, но резким, каждое слово врезалось в тишину, как удар хлыста. — Лучшие из тех, кто умеет убивать, маскироваться, выживать в условиях русского леса и бездорожья. Вместе со мной вы будете охотиться на человека, которого не смогли взять ни люди из Абвера, ни наши лучшие егеря, ни финские лыжники. Его зовут Николай Епифанов. Русский майор из пограничников. Но больше он известен, как Ловец. Я хочу его добыть живым или мертвым. Но лучше — живым. Тогда я заставлю его умирать медленно, чтобы сполна отомстить за старшего брата.

Зибер медленно прошелся вдоль строя.

— Итак, я собрал вас здесь из разных мест ради охоты на Ловца. Пора уже вам познакомиться. Справа от меня — господа русские офицеры. Бывшие. Царские. — Он кивнул в сторону двоих мужчин в штатском, но с выправкой, которую не спрятать ни под какой пиджак. — Поручик Алексей Сергеевич Игнатьев, граф по происхождению, бывший командир полевой разведки штаба армии генерала Селивачева. В восемнадцатом году эмигрировал во Францию. Прекрасно владеет французским, немецким, английским. Но главное — своим родным русским языком. Ненавидит большевиков.

Высокий седеющий мужчина 48 лет с орлиным профилем слегка наклонил голову. Его лоб наискось пересекал старый шрам — след от сабельного удара, полученного еще в Первую мировую войну. Несмотря на солидный возраст, он выглядел еще очень крепким, с широкой грудью и хорошо развитой мускулатурой.

— Рядом с ним — корнет Борис Сергеевич Шкловский. — Зибер указал на второго, помоложе — лет сорока пяти, коренастого, с цепким взглядом и тяжелыми челюстями боксера. — Из дворян Санкт-Петербургской губернии польского происхождения. Воевал с 1915 года, потом в Добровольческой армии был инструктором по диверсиям. Специалист по холодному оружию и бесшумному бою. Эмигрировал в Югославию.

Шкловский ухмыльнулся, обнажив золотой зуб.

— Слева — господа из Прибалтики. — Зибер повернулся к четверым мужчинам в форме немецких егерей. — Лейтенант Влад Штайнер. Родился в Риге. Мать — латышка. Отец — немец. Немецкий — как родной. Латышский — как родной. Русский — как родной. До ранения служил в разведке 16-й армии. Награжден Железным крестом.

Молодой поджарый блондин щелкнул каблуками.

— Лейтенант Александр Бергер — из Ревеля. Потомок остзейских рыцарей. Мать — эстонка, отец — немец. Инструктор в полку особого назначения «Бранденбург — 800». Прекрасно говорит по-русски.

Высокий рыжеволосый молодой парень хищно улыбнулся. А Зибер представил еще двоих:

— Фельдфебель Виктор Петраускас — уроженец Вильно в Литве. Диверсант, подрывник из «Бранденбург — 800». Минирует и разминирует с закрытыми глазами. Русский знает хорошо. И фельдфебель Акель Мяги — из Дерпта. Радист, шифровальщик. Умеет работать на рации в любых полевых условиях. Отлично знает все типы радиоаппаратуры. До ранения служил у Гудериана.

Все они с интересом смотрели друг на друга. А Зибер замолчал, давая присутствующим запомнить имена друг друга. Потом продолжил:

— Остальные — мои люди из СС. Они не знают русского языка, кроме нескольких слов. Но этого от них и не требуется. Им я доверяю, как самому себе. Перед вами истинные арийцы: гауптшарфюрер Отто Тильд, шарфюрер Роберт Хальдрих, шарфюрер Оскар Добс, роттенфюрер Авнер Мольтке и роттенфюрер Пауль Герштарн. А вам, господа, — он обвел взглядом русских и прибалтов, — предстоит заслужить это доверие.

— Мы не подведем, — сказал граф Игнатьев сухо. — Советская власть — мой кровный враг, которого я намерен победить вместе с вами. Ловец — один из бешеных псов этой власти. А бешеных собак надо убивать.

Зибер заметил:

— Кстати, о собаках. У Ловца собака есть. Значит, нам тоже понадобятся настоящие охотничьи псы. Чуть позже к нам присоединятся два дрессировщика с лучшими обученными овчарками. Они помогут выслеживать врагов и обходить стороной мины. А русских мы на этот раз идем не просто убивать, а будем играть с ними. Притворяться. Мы выйдем на эту охоту не как немцы. Мы пойдем, как русские десантники, отбившиеся от своего полка, чтобы заманить Ловца в ловушку.

Франц перешел в другой угол помещения, где на лавках лежала настоящая униформа советских десантников. Маскировочные белые халаты с капюшонами, шапки-ушанки со звездами, лыжные шапочки, валенки, рукавицы, автоматы «ППШ — 41» и самозарядные винтовки «СВТ — 40» с переделанными стволами под глушители — внешне точь-в-точь как у отряда Ловца. На обмундировании были советские знаки различия, голубые петлицы воздушно-десантных войск. А рядом лежали документы.

— Форма снята с пленных десантников 4-го воздушно-десантного корпуса, — объяснил Зибер. — Документы, карты и шифры — подлинные, изъятые у пленных и убитых. Мы будем говорить по-русски, курить махорку, материться и громко ругать Гитлера, если потребуется, чтобы создавать у местных жителей, связанных с партизанами, полную иллюзию. Запомните: мы — призраки леса, которые убивают тихо.

Шкловский взял в руки автомат ППШ и внимательно рассматривал.

— Хорошая игрушка, — одобрил он. — У наших в Первую мировую таких не было.

— У ваших вообще ничего интересного тогда не было, даже танков русского производства, — бросил Зибер холодно. — Поэтому вы и проиграли гражданскую войну всей этой своей красной черни. А теперь — переодеваться и марш на плац. И чтобы все выглядели бравыми вояками! Генерал Модель хочет лично на вас взглянуть.

* * *

Плац бывшего железнодорожного батальона был залит серым светом пасмурного дня самого начала апреля. Вдоль шеренги выстроились все двенадцать — в позаимствованной у мертвецов и пленных советской десантной форме, с советскими автоматами и винтовками за спиной. Холодный весенний ветер трепал полы маскировочных халатов, заставлял щуриться, но никто не шелохнулся.

Вальтер Модель в длиннополом кожаном черном генеральском пальто шел вдоль строя не спеша, заложив руки в перчатках за спину. Монокль поблескивал на его правом глазу. Сзади — штурмбанфюрер Карл Хорстер, который заранее зачитал генералу личное дело каждого кандидата в эту особую группу, показав и их фотографии.

Модель остановился напротив графа Игнатьева, посмотрел на него долгим взглядом и произнес:

— Вы воевали против нас в Первую мировую. Не так ли, граф?

— Так точно, герр генерал, — Игнатьев ответил на безупречном немецком. — В Восточной Пруссии. Под Тильзитом.

— И теперь воюете за нас?

Игнатьев хладнокровно выдержал взгляд генерала и ответил:

— Я воюю против большевиков, герр генерал. Их враг — мой союзник.

Модель хмыкнул, прошел дальше. Остановился перед Шкловским.

— А вы, говорят, умеете тихо убивать ножом?

— Умею, герр генерал. И вилкой, и даже ложкой, если надо, — Шкловский оскалился в улыбке.

Модель не улыбнулся. Он повернулся к Зиберу и спросил:

— Вы уверены в этих русских, гауптштурмфюрер?

— Уверен, герр генерал. Они прошли проверку. Им некуда отступать. Для советской власти они — враги. Для нас — они оружие, которое пригодится в этих обстоятельствах.

Вальтер Модель снова прошелся вдоль строя, остановился в центре.

— Русский диверсант, известный как Ловец, нанес нам серьезный урон, — сказал генерал негромко, но так, чтобы слышали все. — Он перерезал Варшавское шоссе. Он создал ситуацию, которая позволила русским окружить два наших корпуса под Юхновым. Он убил множество моих солдат и офицеров. Я не верю в колдунов и призраков. Я верю в хорошо организованную группу. И я верю в то, что любого человека можно выследить, пленить или уничтожить. В этом состоит ваша задача. Для вас этот Ловец — дичь. Вы идете охотиться на него. Так доставьте мне его целиком или только его голову. Но не возвращайтесь без трофея.

Он коротко козырнул, развернулся и пошел к машине, бросив на прощание Карлу Хорстеру:

— Нужен результат в течение двух недель. Иначе я найду других охотников. И вы мне больше не понадобитесь.

Когда машина Моделя скрылась за воротами, Хорстер подошел к группе Зибера и произнес:

— Вы слышали, что сказал мне генерал? У вас есть две недели. Не больше.

* * *

Арестованную по подозрению в сотрудничестве с советской разведкой Анну Петровну Зуеву перевели по приказу штурмбанфюрера Хорстера из следственного подвала гестапо на конспиративную квартиру. Комната была чистой, с белыми занавесками на окнах, с кроватью, застеленной свежим бельем. С теплой стеной, примыкающей к печи, которую регулярно топили в соседней комнате. На столе — начищенный самовар и сушки в небольшой вазочке, фарфоровая чашечка с блюдцем и та самая плитка австрийского шоколада, выданная Хорстером. Ей даже выделили прислугу. Темноволосую молодую девушку с бледным лицом и испуганными глазами по имени Ирина, одетую в коричневое платье и в белый передник, которая следила за порядком в квартире и топила печь. Еще она принимала провизию, которую регулярно привозил какой-то мрачный тип.

Анна сидела у окна, смотрела на серое весеннее небо, затянутое плотными облаками над Вязьмой, и думала. Побои, нанесенные ей гестаповцами, когда те пытались выбить из нее показания, уже болели не так сильно — немецкая медсестра принесла мази, перевязочные материалы, даже куски льда в ведерке, чтобы быстрее снять отеки на лице. Она радовалась, что осталась жива и даже не подверглась ни настоящим пыткам, ни изнасилованиям. Этот Хорстер появился очень вовремя.

Но мысли ее все-равно были мрачными. Она действительно была актрисой. Но не только. Еще и дорогой женщиной для утех. В 1939 году, еще до войны, ее завербовал сам Угрюмов. Он тогда тоже сыграл роль, переспав с ней. Она и не знала, что он из органов. А он чувствовал людей за версту и умел находить то, что никто не хотел показывать публично. Самую суть. С тех пор она подрабатывала сексоткой, но не была секретным сотрудником в классическом смысле — никого не выслеживала и не писала доносы. Она работала «спящей красавицей», которую подкладывали в постель к какому-нибудь начальнику ради его компрометации в нужный момент. Работала лично на Угрюмова и больше ни на кого. Этого оказалось достаточно, чтобы в Вязьме на нее никто не давил. Все знали, что у нее есть в Москве очень влиятельный покровитель. Но никто не знал, кто именно. Как-то раз к ней начал приставать какой-то назойливый местный милиционер, так вскоре его услали охранять заключенных в Магадане. Угрюмов всегда заботился о безопасности своих осведомителей.

— Анна Петровна, — сказал ей Угрюмов тогда, за две недели до начала оккупации Вязьмы в кабинете с высокими потолками и портретом Сталина на стене. — Мы знаем, что ваша мать — немка. Что вы говорите на немецком языке почти без акцента. Что ваш отец инженер арестован, но пока вы сотрудничаете с нами, он работает в закрытом научно-техническом учреждении по своей специальности авиаконструктором. Что вы красивы и подрабатываете проституцией, совращая советских руководителей. И что у вас нет мужа, который мог бы помешать вам общаться с влиятельными мужчинами. Но мы не будем вас порицать. Наоборот, нам нужно, чтобы вы вошли в доверие к кому-то из немецких офицеров. Желательно из разведки. Не сейчас. Потом. Когда они придут в город и сами вас найдут. Потому что невозможно, чтобы влиятельные мужчины не заметили такую красотку. И вы сблизитесь с кем-то из них, сделаете это — не ради партии, не ради Сталина. Ради ваших родителей, которые находятся в Москве у нас под надзором. И ради людей, которые погибнут, если мы не узнаем планы врагов.

— А если меня убьют? — спросила она тогда.

И Угрюмов произнес, глядя ей прямо в глаза:

— Если убьют — мы поставим вам памятник, как геройской разведчице. Но вы не дадите себя убить. Вы — талантливая актриса. И вы еще сыграете главную роль своей жизни. Я верю в ваш талант.

И она сыграла. Блистательно. Фон Браухвиц, одинокий уставший майор из Абвера, быстро клюнул на ее обаяние, на ее печальные глаза, на ее искусный немецкий и на умение слушать, не перебивая. Он полюбил ее. А она… Она тоже почти полюбила его. И это была самая страшная часть задания — враг оказался не чудовищем, а обыкновенным человеком. Мужчиной, который приносил ей шоколад по ночам, который боялся за нее, который говорил: «Анна, дорогая, когда мы выиграем войну, я заберу тебя в Берлин». И она верила ему, пока однажды у него из кармана кителя не выпала случайно фотография жены и детей, оставшихся в Германии.

Впрочем, Анна не показала виду, что уязвлена его ложью. Она продолжала жаловаться Густаву на свою жизнь в Советском Союзе, рассказывая, как ей ужасно надоели тупость театрального начальства и серость будней, а сама передавала Угрюмову крупицы информации — не документы, нет, доступа к ним у нее не было. Но немецкий майор говорил при ней с подчиненными, обсуждал кое-что интересное, иногда забывая, что красивая женщина в соседней комнате слышит каждое слово. И она верила, что эти крупицы спасали чьи-то жизни. От нее требовалось лишь написать очередное письмо родителям, в котором условленным шифром сообщались Угрюмову все подробности. Эти «письма родителям» регулярно передавала старая дворничиха тетя Дуся, которая, как ни странно, продолжала работать на своем месте и при немцах, назвавшись дочкой раскулаченного, затаившей злобу на большевиков. Тем не менее, свои обязанности связной она выполняла в прежней поре.

Анна хоть и была в последнее время обиженной на Густава фон Браухвица из-за того, что скрыл от нее свою жену и детей, но, когда он застрелился, она заплакала по-настоящему. Не от страха разоблачения — от потери. Но она не ожидала, что ее, имеющую статус местной немки «Volksdeutsche», поволокут в подвал и будут там бить, выколачивая признания в работе на советскую разведку. Но, она не сказала этим извергам ничего, просто потеряла сознание. А, когда очнулась, вскоре за ней пришел Хорстер.

Теперь у нее был новый шанс. Карл Хорстер — сухой, цепкий, опасный следователь из СС, но тоже одинокий. Она видела это по тому, как он смотрел на нее во время допроса, как принес шоколад, как дал понять, что она может стать не просто приманкой, а чем-то большим.

— Глупые мужчины, — прошептала она, прикладывая лед к синякам и глядя в окно. — Все вы одинаковы. Все вы думаете, что женщина — это слабость. А женщина — это тайная сила. И вы еще узнаете мою силу, когда затащу вас в постель, герр Хорстер.