Когда Угрюмов очнулся, сознание возвращалось медленно, как утренний туман, постепенно рассеивающийся над полем боя. Сначала он почувствовал боль — тупую, пульсирующую боль в голове, которая отдавалась в левом плече и в ране на руке. Потом — запах карболки и чистого белья. Потом — свет, пробивающийся сквозь прикрытые веки.

Он открыл глаза и увидел белый потолок с лепниной, обвалившейся в нескольких местах. Напротив него находилось большое окно, за которым синело весеннее небо. И тишина — такая редкая на войне, что казалась почти неестественной.

Угрюмов попытался приподняться, но боль пронзила левую руку, и он застонал сквозь зубы. Рядом тут же засуетились. Валя, дежурившая у его постели, подскочила, поправила подушку, помогла ему сесть, подложив еще одну подушку за спину.

— Вы наконец-то очнулись, Петр Николаевич! — голос девушки дрожал от волнения. — Как вы себя чувствуете?

— Вроде бы жив, — прохрипел Угрюмов. — Голова раскалывается, и рука болит. Где это я?

— В госпитале, в Юхнове, — ответила Валя. — Вас и нас с вами привезли сюда после того ужасного боя у моста.

Угрюмов кивнул, вспоминая. Взрыв впереди на мосту. Броневик, перевернувшийся на бок. Еще взрывы и горящие машины на шоссе. Пулеметные очереди. Выстрелы немецких карабинов в тумане и грохот орудий со стороны леса. И он сам, стреляющий из счетверенных «максимов»… Потом пуля ударила его в левую руку, и ясность в воспоминаниях совсем пропала.

Сознание тогда ускользало, но он кое-что все-таки запомнил: как его вытащили из горящей бронемашины, как потом он стрелял по немцам из установки М-4, как его несли на носилках, как трясло в грузовике, как рядом стонал комиссар Липшиц. Поначалу он считал его назначенцем Судоплатова и соглядатаем лично от Наума Эйтингона в отряде Ловца. Но в боях этот немолодой человек показал себя с лучшей стороны. И доносы, вроде бы, ни на кого не писал за время рейда. Но, его все равно нужно контролировать…

— Где Липшиц? — вдруг спросил Угрюмов. — Где батальонный комиссар?

Валя опустила глаза и ответила тихо:

— Он умер в дороге. Потерял слишком много крови, и организм не выдержал. Его забрали, чтобы похоронить с воинскими почестями.

Угрюмов закрыл глаза. Он знал, что Липшиц был старым большевиком, прошедшим Гражданскую войну. Честным, прямым. Даже слишком прямым для эпохи чисток партийного аппарата. Угрюмов подумал, что Липшиц, возможно, мог бы стать хорошим союзником им с Ловцом. Но война всегда забирает лучших.

— А что Ловец, то есть майор Николай Епифанов? — спросил он, вновь открывая глаза. — Что его отряд?

— Епифанов в порядке, даже не ранен, — ответила Валя. — Отряд понес потери, но выжившие сейчас в госпитале или на отдыхе в казарме. Ковалев погиб. Смирнов и Панасюк по-прежнему командуют. Ветров потерял много крови, но жив. Чодо долечивается. Клавдию прооперировали, она лежит в женской палате. Ее спасли. А за раненой собакой Епифанова мы с Петей Скомороховым тоже присматриваем, как и за вами.

— Почему именно вы? — удивился Угрюмов. — Здесь что, персонала не хватает?

Валя пожала плечами, проговорила:

— Так уж получилось. Мы сопровождали вас в пути, а потом остались с вами по распоряжению сержанта государственной безопасности Савкина. Он внизу сидит в караулке, охраняет, не пускает сюда посторонних. А Скоморохов сейчас на перевязку ушел.

Угрюмов почувствовал взгляд и повернул голову. Афганец лежал на противоположной кровати, перевязанный, с забинтованной холкой и боком, но глаза его были открыты, и в них светилось понимание. Пес смотрел на Угрюмова, и майору госбезопасности показалось, что он снова слышит тот голос, говорящий с ним в бреду прямо в его сознании:

«Вы живы, Петр Николаевич, а я уже боялся за вас».

Угрюмов не ответил, лишь чуть заметно кивнул в сторону пса. Валя этого не заметила — она возилась с бинтами, готовясь сменить повязку. Угрюмов пошевелился, пытаясь устроить поудобнее свое тело, затекшее за время забытья. И тут он почувствовал, что под его подушкой лежит что-то твердое. Он пошевелился, и кожаный командирский планшет уперся ему в затылок.

— Что это? — спросил он, нащупав здоровой рукой под подушкой жесткий край сумки планшета.

Валя замерла. Лицо ее побледнело. Но ответила она честно:

— Это сумка комиссара Липшица, товарищ майор. Я положила ее под вашу подушку, чтобы сохранить. Думала, что у покойного комиссара ее могут изъять для проверки. Вы же понимаете, как у нас бывает… А вы, как начальник Особого отдела, сможете лучше решить, что делать с этим…

Угрюмов внимательно посмотрел на нее. Валя отвела взгляд.

— Что-то ты не договариваешь, товарищ санинструктор, — сказал он, и голос его, несмотря на слабость, прозвучал твердо, как в прежние времена. — Говори, что там такое, в планшете?

Валя опустила голову и проговорила сдавленным голосом:

— Там очень странные письма, товарищ майор государственной безопасности. Комиссар Липшиц писал их перед смертью. Они адресованы разным погибшим людям. И там есть такие слова… Что я испугалась…

— Чего испугалась? Бумаг? — не понял Угрюмов.

Она запнулась, подбирая выражения, потом решительно сказала:

— Там о том, что творилось в стране до войны. О расстрелах старых большевиков, о лагерях и доносах. Комиссар написал много всего. Что советская власть больна, и что мы воюем с фашизмом, но сами ведем себя как мерзавцы по отношению к своим.

Угрюмов молчал, переваривая услышанное. Это выглядело весьма серьезно. Тянуло на суровую статью. Потом спросил у Вали:

— Ты читала эти письма?

Она кивнула и призналась:

— Да, товарищ майор. Письма были у Липшица в кармане, когда он умер. Мы с Петром Скомороховым прочитали их в дороге. Потом я спрятала их в сумку комиссара и положила вам под подушку. И еще фотографию его семьи. А партбилет мы сдали вместе с телом.

— Ладно, разберемся, — буркнул Угрюмов.

Здоровой рукой с помощью Вали он извлек планшет из-под подушки и открыл его. Внутри лежали несколько сложенных вчетверо тетрадных листков, исписанных мелким убористым почерком простым карандашом. Он развернул первый листок и начал читать. Письмо погибшему сыну. Потом — второе, обращенное к мертвым товарищам. Потом — третье, посвященное «тем, кто остался». Майор ГБ читал, и лицо его становилось все мрачнее, а губы сжались в тонкую линию. Когда он дочитал последнее письмо, он закрыл глаза и долго молчал.

— Смелый был человек, — наконец сказал он. — Очень смелый. И очень честный. Таких сейчас почти не осталось.

— Что вы с ними сделаете, с этими письмами? — спросила Валя, и в голосе ее прозвучала тревога. — Вы же, наверное, обязаны доложить…

— Ничего я не обязан, — перебил Угрюмов, голос его звучал увереннее, хотя в нем все еще слышалась слабость после болезни. — А вот вы обязаны никому не говорить об этом. Понятно?

— Мы со Скомороховым ничего не расскажем, — прошептала Валя. — Никому и никогда.

Угрюмов кивнул и сунул письма обратно в планшет. Он подумал при этом: «Эти письма останутся у меня. Я сохраню их. Может быть, когда-нибудь я покажу их тем, кому нужно. А может, спрячу так, что никто не найдет». Потом он спросил:

— При Липшице больше ничего не было?

Валя отрицательно покачала головой:

— Нет, только эти письма, партбилет и фотография.

— Хорошо, — сказал Угрюмов, потом снова заглянул в планшет, открыл внутренний кармашек.

Там лежали еще несколько сложенных листов со списками личного состава и с заявками для снабженцев. С виду обычные служебные комиссарские бумаги. Вот только, таких людей, которые значились в этих списках, в отряде Ловца никогда не было. Да и тех предметов снабжения для особого отряда никто никогда не заказывал. Угрюмов пробежал их глазами. И лицо его изменилось. Сначала — удивление. Потом — тревога. Потом — холодная ярость. Он вспомнил этот шифр. Старый шифр большевиков-конспираторов. Еще дореволюционный.

— Что там, товарищ майор? — спросила Валя, видя его реакцию и не удержавшись от любопытства.

Но Угрюмов не ответил. Он перечитывал зашифрованные записи еще и еще раз, не веря своим глазам. Но теперь он все понял! На самом деле Липшица подослал Лаврентий Фомич Цанава, обставив все так, чтобы явно просматривался след взаимодействия Липшица с Эйтингоном! Каков хитрец!

Угрюмов стиснул зубы. Цанава раньше, с 19 июля 41-го, возглавлял Особый отдел НКВД Западного фронта до того момента, как был тяжело контужен 21 октября. Потом он долго болел, но получил назначение на должность заместителя начальника Управления Особых отделов НКВД СССР. Он продолжал болеть и зимой, подхватив воспаление легких. Потому Угрюмова и назначили на должность начальника Особого отдела Западного фронта. Но назначили с приставкой «ВРИО»: временно исполняющим обязанности. Хотя Угрюмов надеялся, что Цанава уже не вернется на эту должность. Пневмония у него, якобы, дала осложнение на сердце. Но теперь, судя по этим зашифрованным бумагам комиссара Липшица, получалось, что Цанаву рано списывать со счетов. Он снова в деле. Цанава выздоравливал. И вот-вот должен был снова официально приступить к обязанностям.

«Если Цанава вернется, — подумал Угрюмов, — все наши с Ловцом планы полетят к чертям! Он из команды Берии. Он будет следить за каждым моим шагом. Он перекроет доступ к информации, к агентуре, к связям. Он уничтожит все, что мы начали с Ловцом. И наша операция по изменению хода войны провалится. А тут еще я так не вовремя попал в госпиталь».

Валя, стоявшая у кровати, смотрела на Угрюмова с тревогой. Она видела, как менялось лицо майора, как сжимались его челюсти, как пальцы сжимали планшет.

— Товарищ майор, — тихо сказала она. — Что мне сделать? Я могу помочь?

Угрюмов поднял на нее глаза. В них появилась какая-то новая решимость.

— Ты уже помогла, Валя, — сказал он. — Ты спасла меня и спасла важные бумаги. Теперь молчи. Никому ни слова. Даже Скоморохову. Поняла?

— Поняла, — ответила Валя.

— И еще, — Угрюмов понизил голос. — Найди Ловца. Скажи ему, чтобы пришел ко мне. Срочно. И никому не говори, что я очнулся. Пусть думают, что я все еще лежу в бреду.

Девушка кивнула.

— Хорошо, товарищ майор.

Валя вышла, опираясь на костыль и прикрыв за собой дверь. Угрюмов остался один со спящим псом Афганцем. Майор ГБ смотрел в окно, где синело весеннее небо, и думал о том, что война идет не только на фронте. Что враг не только явный, но и тайный, окопавшийся за спиной и растворившийся в высоких кабинетах. И что Ловец, попав в это время, сам того не желая, влез в самую опасную игру — не только с немцами, но и с внутренней советской системой. «Ничего, Коля, — подумал Угрюмов. — Мы выкрутимся вместе с тобой, парень из будущего! Мы должны выкрутиться. Потому что, если мы проиграем, то проиграет вся страна. И не в этой войне, а в той „Холодной“, что будет после».

* * *

Ловец сидел у дверей женского отделения госпиталя, привалившись спиной к стене. Его сильно клонило в сон, потому что не спал двое суток. Он уже немного успокоился, знал, что Клава жива и теперь просто спит в палате, набираясь во сне сил.

Полина подошла внезапно. Она тоже выглядела уставшей, с воспаленными от бессонницы глазами и темными кругами под ними. Не только от недосыпа, но и от слез. Она много плакала в последнее время. Но Ловец об этом не знал.

— Коля, — тихо сказала она, и он поднял голову.

Она смотрела на него, и в ее взгляде было что-то новое. Что-то, чего он раньше не видел. Не ревность. А спокойная и выстраданная решимость.

— Ты должен поесть, — сказала она. — Я принесу тебе что-нибудь.

— Не хочу, — ответил он.

— Знаю. Но ты должен. Клаве, когда выздоровеет, нужен будет сильный человек рядом. А не обессиленный живой труп. Ты понял?

Ловец поднял глаза. Впервые за долгие дни он взглянул на Полину не как на «бывшую», не как на соперницу Клавдии, а как на друга, который просто хочет помочь. И он кивнул.

— Хорошо. Принеси. Пожалуйста.

Она ушла. Попаданец смотрел ей вслед и думал о том, как странно устроена судьба. Он переместился во времени, чтобы вновь полюбить. Он встретил Клавдию, но и Полина стала ему за это время почти родной. Не так, как Клава, а по-другому. Потому что она была совсем другая сама по себе. С другой внешностью и с другим характером. И он не знал, как с этим быть и что делать. Ведь и Полина тоже ему нравилась…

«После войны, — подумал он. — После войны я во всем разберусь. А сейчас — только война с немцами. Только долг перед страной и перед народом. Надо постараться, чтобы погибло гораздо меньше русских людей. А любовь пока подождет».

Ловец посмотрел на дверь палаты, за которой лежала Клавдия. Потом на Полину, которая возвращалась с черным хлебом с салом в одной руке и с кружкой чая — в другой. Глядя на нее, он почему-то вспомнил пса-попаданца. Афганец тоже всегда смотрел на него с таким же преданным выражением умными, все понимающими глазами.

Он знал, что война продолжится еще очень долго. И что самые трудные сражения еще впереди. Но впервые за долгое время он чувствовал, что у него есть уже и в этом времени для кого жить. И есть за что бороться. В Можайске у него остался молодой дед с семьей. Клавдия спала за дверью операционной. Полина стояла рядом и смотрела на него с любовью. Угрюмов прикрывал, как мог. Уникальный пес Афганец считал его своим вожаком и боевым товарищем. И целый отряд особого назначения считал его своим командиром не только по приказу, а вполне искренне признавая лидером. И попаданец понял, что, возможно, он теперь не так уж и одинок в этом суровом мире, раз вокруг него есть те, кто готов идти за ним до конца.

Едва Ловец успел доесть хлеб с салом и запить чаем, как, опираясь на костыль, приковыляла Валя и позвала его за собой в палату к Угрюмову.

* * *

Валя осталась снаружи, а Ловец вошел в палату почти бесшумно, закрыв за собой дверь. Когда он увидел Угрюмова, сидящего на кровати, его глаза расширились от удивления, и он воскликнул:

— Петр Николаевич! Рад, что вам уже намного лучше!

— Тихо, — сказал Угрюмов. — Садись, Коля. Есть разговор.

Ловец опустился на табурет, стоявший рядом, а Угрюмов достал из-под подушки планшет, вытащив из него бумаги покойного Липшица.

Лицо Угрюмова стало мрачным, когда он сказал:

— Из этих зашифрованных бумаг следует, что Липшиц работал на Лаврентия Цанаву.

— Значит, за ним стоял не Судоплатов, а Берия? — спросил Ловец. — Ведь Цанава, кажется, человек Берии?

Угрюмов кивнул и проговорил:

— Да. Берия повысил Цанаву, назначив заместителем Абакумова. Но за ним продолжала числиться и должность начальника Особого отдела Западного фронта. Цанава болен был, не мог справляться с двумя должностями сразу. Потому я исполнял обязанности и надеялся закрепиться на этом месте. Но, судя по этим бумагам, он уже поправился. И подослал к нам своего человека. Этого Липшица. Явно для того, чтобы накопать какой-то компромат на меня и на тебя заодно. Очень уж любопытно стало ему, что это за такой особый отряд я создал с особым командиром. И теперь получается, что он вот-вот снова вступит в должность. А я, как видишь, как назло, болен. А это значит, что меня отзовут в резерв. И ты останешься без прикрытия сверху. Нам надо срочно решать, как действовать дальше.

— Но почему? — Ловец недоумевал. — Вы же, получается, отлично работаете! Вы спасли армию Ефремова, вы организовали прорыв на Варшавском шоссе, вы внедрили к немцам агентуру…

— Я им мешаю, — перебил Угрюмов. — Мешаю Берии. Потому что я не из его команды. Потому что я мыслю самостоятельно. Потому что я игнорирую приказы, если они противоречат интересам фронта. Потому что у меня есть своя агентура, своя собственная контрразведывательная сеть, свои планы. А Берия хочет все контролировать сам. И Цанава — его человек, внедренный в обход Абакумова. Цанава будет делать то, что скажет Берия, потому что он Берии обязан всем. А Берия, возможно, скажет ему: «Следи за Угрюмовым. Прекрати его игру. Арестуй его людей. Сдай немцам его агентов, если понадобится, — лишь бы ослабить его».

— Но это же предательство! — Ловец сжал кулаки. — Сдавать своих!

— Для Берии нет понятия «свои». Есть только его власть и его амбиции, — Угрюмов вздохнул. — Потому я и позвал тебя. Мы должны успеть перепрятать все твои приблуды из будущего до того, как Цанава снова приступит к должностным обязанностям.