Зибер сидел под береговым уступом у замерзшей речки, прижимая к лицу лед. Нос болел, кровь все еще сочилась, но уже значительно меньше. Голова гудела после удара Ловца. Все-таки он ударил очень сильно. Хорошо еще, что основная сила удара пришлась в лоб. Переносица распухла, но не сломалась. Франц чувствовал, как внутри черепа пульсирует тупая боль. Но он был жив. И Зибер благодарил судьбу за это, понимая, что на месте Ловца обязательно добил бы опасного противника. Ведь тот был настоящим профессионалом.
Но тут вмешалось нечто, чему объяснения не имелось: Ловец отвлекся, переключил внимание с врага на раненую женщину. А сам Зибер так никогда не поступал. Он сначала обязательно добил бы противника. О таких случаях немцы говорили, что рациональное начало в действиях русских иногда в самые неожиданные моменты уступало место тому, что называлось весьма неопределенно «загадочной русской душой». И тут, несомненно, имело место нечто подобное.
Франц поднял голову, осторожно высунул ее из-за кромки берегового обрыва и посмотрел в сторону деревни. Там все еще горели избы, освещая ночной лес багровым заревом. Стрельба стихла. И Зибер слышал, как русские перекликаются, как громко разговаривают и совсем не таятся. Это могло означать лишь то, что они одержали полную победу в бою за деревню.
Сначала он хотел убраться с этого места, как можно быстрее. Он хотел незаметно уйти в ночи от горящей деревни под прикрытием берега, чтобы добраться до леса и затеряться там в темноте. Но что-то заставило его замереть и подождать. Он понял, что русские не ищут его. Они не прочесывают горящую деревню, не выставляют посты и заслоны. Они торопливо собирают своих раненых и уходят. Тащат носилки в сторону шоссе, к своим.
Зибер прислушался. Голоса русских удалялись. Кто-то громко командовал: «Быстрее! Нужно выходить обратно к шоссе, а там остановим машину до Юхнова!» Франц узнал голос Ловца, который звучал торопливо, но уверенно.
«Они уходят, — понял Зибер. — Забирают раненых. Им некогда искать меня. Они думают, что я мертв или лежу без сознания и скоро умру в этом пожаре».
Он подождал еще несколько минут, прислушиваясь. Вскоре голоса и шаги русских начали удаляться. Еще немного — и в деревне воцарилась тишина. Только потрескивали горящие бревна, да иногда рушились прогоревшие кровли и стены, поднимая столбы искр в ночное небо.
Зибер медленно поднялся обратно на кромку обрыва над рекой. Сутки для него выдались ужасные. Нога до сих пор болела в том месте, где его укусила та проклятая собака Ловца. Место укуса припухло. Но Франц все же вполне мог идти. Перебинтованная нога слушалась, хоть и заставляла немного прихрамывать. Правая рука, ударенная в драке несколько раз, распухла и плохо слушалась. Голова по-прежнему кружилась. Но Франц взял себя в руки, встряхнулся усилием воли и пошел в деревню, стараясь ступать бесшумно, готовый в любой момент упасть и затаиться.
Он боялся, что русские оставили заслоны. Но их не было. Вокруг лишь разгоралось пожарище, пожиравшее трупы немецких солдат. Своих убитых русские, по-видимому, забрали с собой. Но тела немцев чадили в огне и источали тошнотворный запах горелой плоти не хуже, чем тела русских. Зибер шел мимо горящих изб, мимо разбитых сараев, мимо мертвецов. В воздухе пахло гарью и смертью.
Он подошел к той самой избе, где его чуть не убили, где он ударил ножом Клавдию. Огонь еще не добрался сюда. Дверь была распахнута настежь, внутри все перевернуто. На полу в отсветах пожарища застыли трупы: унтер Герхард Пфальц, ефрейторы Фриц, Оскар, стрелок Алвис и еще двое солдат. А на лавках находились умершие раненые. И Зибер лишь убедился, что все они мертвы.
— На этот раз ты победил, Ловец, — проговорил Зибер тихо, подобрав свой нож и вытащив из кобуры «Люгер» у покойного унтера Пфальца. И в голосе его прозвучала ненависть. — Это ненадолго. Я все равно отомщу, найду тебя и убью!
Он перешагнул через труп прибалта, подошел к печке, где все еще тлели угли. Лаз в сарай был открыт, и оттуда тянуло из-за печки сквозняком. Он огляделся в поисках оружия. Свой карабин он потерял в суматохе боя, но среди мертвецов было чем вооружиться. Он подобрал карабин — обычный «Mauser 98k». Проверил исправность. Патроны нашлись в подсумке у убитого ефрейтора.
Теперь Франца волновала одежда. Ее надлежало подобрать применительно к ситуации. Офицерский мундир, позаимствованный им у покойного гауптмана Кранца, был слишком приметным. Он вспомнил, что в соседней избе видел какую-то русскую одежду, но тут же отбросил эту мысль.
В гражданское переодеться? Прикинуться местным жителем? Не получится! Русский язык он знал слишком плохо: всего несколько десятков слов, выученных наспех и произносимых неправильно, с ужасным немецким акцентом. Если его остановят патрули красноармейцев или партизаны, он выдаст себя с первого слова. И тогда его расстреляют на месте.
«Нет, — решил он. — Лучше уж выглядеть простым немецким стрелком. Рядовым пехотинцем, отставшим от своей части. Если меня возьмут в плен русские, то, скорее всего, они не станут меня пытать. Простой солдат — это не офицер, тем более, не эсэсовец. А простого сдавшегося немецкого солдата русские даже накормят, потом отправят в лагерь для военнопленных, а оттуда всегда можно сбежать».
Он начал искать подходящий труп. Ему нужен был солдат, похожий на него — примерно тот же рост, телосложение, цвет волос, овал лица. И чтобы документы были в порядке. Кому-то другому поступать так не полагалось. За такое переодевание грозил трибунал. Но только не Зиберу. Как элитный диверсант, он имел право на выбор любой маскировки применительно к ситуации.
Франц нашел подходящего мертвеца возле крайней избы. Молодой парень лет двадцати трех с бледным лицом и открытыми светлыми глазами был убит выстрелом в голову. Пуля вошла в лоб и снесла затылочную кость на выходе. Он откинулся назад, свесив голову с крыльца. Кровь с кусками мозга уже застыла на стене рядом и на подтаявшем снегу возле покосившихся ступенек. Но на одежду почти ничего не попало. Зибер внимательно посмотрел на его лицо. Светлые волосы, голубые глаза, тонкие черты, волевой подбородок. Не совсем похож, но в темноте и при многодневной щетине не разберешь. Вполне сойдет.
Он вытащил у убитого Soldbuch — солдатскую книжку. Фридрих Мюллер, 1919 года рождения, уроженец Саксонии, рядовой 2-й роты 431-го пехотного полка. Призван в 1940 году, участвовал во Французской кампании, на Восточном фронте с октября 1941-го. Никаких особых отметок. Обычный солдат, один из миллионов. Взял Франц и солдатский жетон.
«Фридрих Мюллер, — прошептал Зибер. — Теперь я — это ты. Прости, что присвоил твое имя. Но мне сейчас нужны твои документы и твоя форма».
Он быстро переоделся. Его не коробило от того, что надевает форму с мертвеца. Он даже испытывал какое-то нездоровое возбуждение. Зато теперь он выглядел как самый обычный немецкий пехотинец, отставший от своей части. В ранце убитого он нашел зубную щетку, огрызок мыла, опасную бритву, полотенце, швейный набор и запасную рубашку. В центре главного отделения находились котелок и паек. Внизу основного отделения подошвами вбок были втиснуты запасные ботинки. Внутри ботинок лежали шерстяные носки и маленькая щетка для обуви. Надев ботинки вместо прежних лыжных, Зибер собрал в опустевшее отделение ранца сухой паек: несколько банок консервов, галеты, кусок хлеба, завернутый в вощеную бумагу. Пристроив ранец за спиной, Зибер подтянул ремни по размеру, потом проверил оружие: карабин заряжен, пистолет в кобуре на поясе, нож с другой стороны в ножнах. Вроде бы все.
Он нацепил на голову пехотный шлем, валявшийся в стороне, подошел к двери, выглянул наружу. Деревня горела, но огонь уже не пылал так угрожающе. На другие строения огонь не перекинулся, а те, что горели, постепенно догорали. Зибер перешагивал через трупы. Он знал, что никто из этих немецких парней не желал погибнуть так глупо. Но война есть война.
Зибер шагал по улице горящей русской деревни, намереваясь уже покинуть ее, как вдруг услышал слабый стон. Он замер, прислушался. Стон доносился из-под обломков сарая, разбитого взрывами гранат и наполовину сгоревшего, где еще тлели угли и поднимался едкий дым. Франц осторожно приблизился, разглядывая груду почерневших горелых досок.
Под обломками возле поврежденного пулемета лежал фельдфебель Бруно Векслер. Он был жив, хотя выглядел ужасно в свете пожарища: лицо обожжено, правая рука неестественно вывернута, на груди — глубокая рана, из которой сочилась кровь. А его ноги завалило упавшими досками. Несмотря на все переодевания, Векслер сразу узнал Зибера, и в глазах его мелькнула надежда.
— Герр гауптштурмфюрер… — прохрипел он, пытаясь приподняться. — Помогите… Я ранен… Меня придавило. Вытащите меня… Спасите!
Зибер остановился, глядя на Векслера сверху вниз. И в глазах у Франца не было ни капли сострадания. Только холодная, ледяная ярость, которая копилась в нем в течении этих долгих неудачных суток.
— Векслер, — произнес он тихо, но в голосе его звучал металл. — Ты провалил оборону. Ты не смог удержать деревню. Ты позволил русским прорваться и уничтожить наших людей.
Фельдфебель попытался возразить, закашлялся, выплюнув кровь:
— Герр гауптштурмфюрер, я сделал все, что мог… Русских было слишком много… Они зашли с флангов… У них было больше пулеметов, а заминировать подходы мы не успели…
— Молчи! — рявкнул Зибер, и его голос эхом разнесся по пустынной деревенской улице. — Ты не выполнил приказ. Ты не организовал оборону. Ты позволил Ловцу войти в деревню и убить немецких солдат. Ты виноват в том, что мы проиграли этот бой!
Он шагнул ближе, и Векслер инстинктивно попытался отползти глубже под доски, но раненое тело не слушалось его. Пожилой фельдфебель смотрел в глаза Зибера и видел там смерть.
— Герр гауптштурмфюрер… Я верно служил Германии… Я воевал с 1914 года… У меня есть семья… Жена, дети…
— Мне плевать, — оборвал его Зибер. — Мне плевать на твою семью, на твою службу, на твою жизнь. Ты был слаб. Ты не справился. Ты позволил русским победить. И за это ты заплатишь!
Зибер вытащил нож, — тот самый, которым он ударил Клавдию. Лезвие тускло блеснуло в свете пожара. Векслер закричал, умоляя о пощаде, но Зибер не слушал его причитания.
Он наклонился, схватил фельдфебеля за волосы, запрокинул его голову назад и одним резким движением перерезал ему горло. Кровь хлынула на землю, смешиваясь с пеплом и грязью. Векслер захрипел, дернулся несколько раз и затих, уставившись на свой пулемет мертвыми глазами.
Зибер вытер нож о мундир убитого и спрятал его обратно в ножны. Он смотрел на труп Векслера без всякой жалости.
— Ты был слаб, Бруно, — прошептал он. — Слабые не должны жить. Ты испортил мне охоту, пропустил русских. И теперь ты — никто. Просто еще один труп в этой проклятой войне. И ты никому не расскажешь о моем позоре. Никто не узнает, что русский диверсант побил меня в драке. Мне не нужны свидетели моего позора, вроде тебя.
Он перешагнул через тело Векслера, потом отвернулся и пошел дальше, перешагивая через мертвые тела солдат. Он не оглядывался. Направившись к лесу, оставляя за спиной догорающую деревню, он не чувствовал ничего, кроме холодной, ледяной пустоты внутри. А в голове его пульсировала одна всепоглощающая мысль: «Я отомщу за этот позор. Я отомщу тебе, Ловец! И всем остальным, кто встанет на моем пути».
Вспомнив что-то еще, он в последний момент снова вернулся к трупу рядового Фридриха Мюллера. Снимая с него одежду, он заметил, что на руке убитого есть часы. И теперь он прихватил еще и их. Хорошие часы. Старые, серебряные, швейцарские. С гравировкой на задней крышке: «Дорогому Фридриху от любящей матери».
Зибер подержал часы в руке, потом сунул в карман. Просто так, на всякий случай. Может быть, пригодятся, как лишнее доказательство того, что он теперь Фридрих. И он пошел дальше, как самый обычный немецкий пехотинец.
Он шагал по лесу, и ночь принимала его в свою черную утробу. За спиной догорала деревня, освещая его путь последними отблесками пламени. А впереди была неизвестность.
Он двинулся через лес на север. Туда, где, по его расчетам, проходила новая линия фронта. Он знал, что где-то там, за болотами и перелесками, все еще держатся части 12-го армейского корпуса, окруженного русскими. Он должен был добраться до своих. И когда он доберется, он снова возьмется за охоту на Ловца.
— Я вернусь, — прошептал Зибер, шагая сквозь ночь по подтаявшему и вновь подмороженному снегу, хрустевшему под сапогами. — Я вернусь, Ловец! Ты не уйдешь от меня. Ты не спрячешься. Я найду тебя и уже не промахнусь.
Через час он вышел к болоту. Лед там в последние дни начал подтаивать, и местами вода проступала на поверхность, покрываясь в морозные ночи обманчивой тонкой коркой льда, которая проламывалась под тяжестью сапог. Зибер шел осторожно, обходя болото по краю и проверяя каждый шаг длинной тяжелой веткой, которую подобрал возле бурелома. Он понимал, что русские могли оставить где-то здесь свои посты. И если они заметят немца, пробирающегося в темноте, то могут пристрелить на месте без всякого допроса. В его новом обличье рядового пехотинца у него был шанс сдаться в плен, но он не хотел сдаваться. Он хотел дойти до своих.
Он шел всю ночь. Иногда останавливался, прислушивался к звукам леса. Пару раз уже недалеко от Варшавского шоссе слышались голоса — русские патрули ходили вдоль дороги. Он замирал, прижимаясь к земле, и ждал, пока голоса стихнут вдали. Потом поднимался и шел дальше. Так он и пересек трассу.
К утру он добрался до небольшой деревни, стоящей на невысоком холме. Дым из труб, петушиное пение, запах свежего хлеба — мирная картина, которая выглядела нереальной после всего, что он пережил. Но Зибер знал, что эта картина мирной жизни обманчива. В деревне уже стояли русские, потому и местные крестьяне не волновались, возвращаясь в свои дома. Он обошел населенный пункт стороной, прячась в кустах, и двинулся дальше.
Теперь его главной целью было пересечь линию фронта. Он нашел у покойного Кранца карту и слышал от его солдат, что где-то здесь, всего в нескольких километрах к северу от шоссе, проходила теперь граница между немецкими и русскими позициями. Немцы держали оборону на высотах севернее, русские — в низинах южнее. Если он сможет найти слабое место, он проберется к своим.
Еще несколько часов он обходил поле боя, где взлетали осветительные ракеты, грохотали орудия и строчили пулеметы. Он совсем уже выбился из сил, когда заметил впереди дым и почувствовал знакомый запах. Не тот горелый, что поднимался от пожарищ, а вкусный — от полевых кухонь, от походных печей. И он наконец-то услышал немецкую речь.
— Свои! — крикнул он, выходя из леса с поднятыми руками. — Я свой! Рядовой Фридрих Мюллер, 2-я рота 431-го пехотного полка! Я отстал от остальных!
Из окопов на него смотрели несколько человек в серых шинелях. Один из них, с нашивками унтер-офицера, спросил, глядя с подозрением:
— Где твоя часть, Мюллер?
— Вся часть погибла, герр унтер-офицер, — ответил Зибер, прикидываясь окруженцем. — Мы попали в засаду русских к югу от шоссе. Мой командир фельдфебель Бруно Векслер героически погиб, отстреливаясь из пулемета до последнего, пока русские не подобрались сзади и не перерезали ему глотку. Наши, кто остался, отходили к лесу. Но потом все побежали в разные стороны. Русских было очень много. Они нас преследовали. Я не знаю, что случилось с остальными. Я долго блуждал по лесу. Потом перебежал через шоссе, когда не было патрулей, и еле добрался до вас.
Унтер-офицер проверял документы и смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул:
— Проходи. Расскажешь все командиру. У нас тут неспокойно. Русские скоро начнут новое наступление.
Зибер прошел через окопы, чувствуя, как на него смотрят солдаты. В их глазах было любопытство, сочувствие, но не подозрение. Они поверили ему. Они приняли его за настоящего Фридриха Мюллера, рядового пехотинца, отставшего от своей части, заплутавшего, но все-таки сумевшего добраться к немецким позициям. Он сел на лавку, взял кружку с горячим кофе, которую ему протянул молодой солдат, и сделал глоток. Кофе был горьким, обжигающим, но Зиберу он показался лучшим напитком в его жизни.
«Я добрался, — подумал Зибер, входя в блиндаж, где его ждал командир роты. — Я сделал это! Теперь я снова в игре».
Оставшись с молодым офицером наедине, он назвал лейтенанту свое настоящее имя, настоящее звание, секретный пароль и личный код, попросив немедленно связать его с штурмбанфюрером Карлом Хорстером.