Угрюмов по-прежнему сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Его голова все еще кружилась после контузии, но уже значительно меньше. И, если он не делал резких движений, то вполне мог снова собраться с мыслями. А взгляд его опять стал ясным и цепким, — прежним, угрюмовским.

Ловец сидел напротив на табурете, внимательно разглядывая бледное лицо майора государственной безопасности и впитывая каждое его слово. Ведь этот человек стал за последнее время его надежным мостом, связывающим все действия попаданца с реальностью советской системы, с которой без Угрюмова ему было бы очень трудно взаимодействовать. Угрюмов являлся для Ловца настоящим «подарком судьбы» в этой суровой эпохе, в которой попаданцу предстояло теперь жить и воевать. Уникальность Угрюмова состояла в том, что он оказался не просто сочувствующим, но и стал для Ловца настоящей «крышей». И потому этот человек был для бывшего «музыканта» очень важен и, практически, незаменим.

— Слушай меня внимательно, Коля, — сказал Угрюмов, и голос его, хоть и ослабленный болезнью, звучал твердо. — Цанава возвращается. Это вопрос недели, может быть, нескольких дней. Как только он вернется, он начнет чистить ряды. Первым под удар попаду я. Вторым — ты. Потому что мы с тобой — не его люди. Мы — сами по себе. Но для Цанавы мы — люди Жукова. Для доказательства этого Цанаве хватит факта, что мы работаем в связке с Жабо, который и есть порученец Жукова. А Жуков и Берия — это две разные силы.

Ловец кивнул. Он уже понял, что все тут, в реалиях 1942-го года, очень непросто не только потому, что идет война с Германией, но и потому что и между своими нет согласия.

— Что будем делать? — спросил он коротко.

Угрюмов наклонился вперед, понизил голос:

— Первое: надо спасти твои артефакты из будущего. Смартфон, винтовка Лобаева, приборы, броня из кевлара, — все, что осталось. Их нужно спрятать так, чтобы никто не нашел. Даже я не должен знать, где они, чтобы не смог показать, если арестуют и пытать начнут. Если Цанава или его люди доберутся до этого — мне конец. Тогда нас с тобой расстреляют, как шпионов, и никто не станет разбираться. Потому ты сам должен спрятать все эти предметы так, чтобы никто до них не добрался, понял?

— Понял, — кивнул Ловец. Он сразу прикинул, где видел подходящее место. Старая полуразрушенная усадьба под Можайском, где находился тот парк, в котором он показывал смартфон Клавдии. Там сохранился каменный цокольный этаж и подвал. И вряд ли кто-то туда сунется.

— Второе, — Угрюмов загибал пальцы здоровой руки. — Нам нужно восстановить связь с моей агентурой в Вязьме. С одной актрисой с позывным Офелия. Она действовала в окружении майора фон Браухвица. Но в последнее время от нее нет сообщений. Я дам тебе пароли и явки. Ты отправишь туда надежного человека, чтобы активизировать работу нашего подполья.

— А если эту вашу Офелию немцы уже раскрыли? — спросил Ловец.

Но майор ГБ возразил:

— Тогда мы узнали бы об этом по косвенным признакам. Но пока такой информации нет. Оперативные каналы у меня старые, довоенные, но они работают. И я надеюсь, что Офелия еще в игре. Она талантливая актриса.

Угрюмов помолчал, потом добавил, загнув еще один палец:

— Третье: Шаталин. Тот самый особист, который приставлен к генералу Новосельскому. Его надо убрать с должности, но так, чтобы это выглядело естественно. Я подготовлю приказ о переводе его в другой отдел — в Казань. Далеко от фронта. Там он генералу не помешает. А на его место я поставлю своего человека — капитана Зайцева. Он из старой школы, ему можно доверять. А этот генерал нам еще пригодится.

Ловец слушал и кивал. План был четким, как схема боевой операции. Но один вопрос все же вертелся на языке. И он спросил:

— А если Цанава уже приказал арестовать нас? Пока мы тут сидим и планируем, он может отдать приказ, и нас возьмут прямо в этом госпитале.

Угрюмов усмехнулся — невесело, скривив губы, потом проговорил:

— Это вряд ли. Здесь в Юхнове пока людей Цанавы нету. Иначе Савкин доложил бы. Он очень мне предан, раз вытащил из горящего броневика, жизнь мою спас. Такому бойцу можно доверять. И у меня не он один такой в подчинении. Так что есть надежная команда. А еще есть люди в лесах среди партизан, кому я доверяю больше, чем начальству: проводники, связные, разведчики. Если будет опасность ареста, то мне сообщат загодя. И я отговорюсь срочным выездом к партизанам, а там пережду в лесах, пока перетряхнется обстановка. В тылу врага Цанава до меня не доберется. Липшиц, который подробный отчет для него о нас писал в зашифрованном виде, погиб. Его записи у меня. Так что Цанаве время понадобится, чтобы что-то против нас собрать. И мы не станем ждать, а попробуем переиграть его. У нас есть время. Дней пять, может быть неделя. Этого достаточно, чтобы подготовиться. Я постараюсь за эти дни выздороветь. А пока надеюсь на тебя. Поезжай немедленно в Можайск, забери свои вещи из будущего и перепрячь.

Он протянул Ловцу планшет покойного Липшица и сказал:

— Внутри найдешь приказ с моей подписью, что назначаю тебя своим главным заместителем с правом пользования моим кабинетом в Можайске. Там покажешь Орлову, которого ты знаешь. Он неплохой парень. Должен выдать тебе ключи без лишних вопросов. Пока ты будешь добираться до Можайска, я передам ему устный приказ, напрягу Савкина, чтобы связал меня с Орловым по телефону или по радиосвязи. Когда получишь ключи от моего кабинета, что делать дальше прочитаешь в инструкции, которую я накропал, пока тебя Валя искала. Она тоже здесь, внутри этого планшета. Она короткая. Там всего несколько слов. Но ты поймешь. Там же записка с явками и паролями в Вязьме. Думаю, что ты справишься.

Он протянул руку — здоровую, правую. Ловец пожал ее. Рука у Угрюмова была сухая и горячая — лихорадка еще не прошла до конца, но его воля оказалась сильнее болезни. Прощаясь, он сказал:

— Мы не сдадимся, Коля. Мы победим. Слышишь?

— Слышу, Петр Николаевич.

Тут внезапно подал голос Афганец, который до этого спал.

— Приходит в себя, — сказал Ловец, повернувшись к овчарке.

Он перевел взгляд на Афганца, который разлегся на кровати, положив морду на лапы. Пес был еще слаб. Он спал, но, услышав знакомый голос, поднял голову, зевнул, слегка заскулил, чтобы обратить на себя внимание, и теперь смотрел на Ловца и Угрюмова своими умными, все понимающими глазами.

Ловец присел рядом, погладил его по голове.

— Ты пока останешься здесь, дружище, — сказал он тихо. — С Петром Николаевичем. Он тебя выходит. А мне нужно съездить в Можайск. Срочно. Дела зовут.

Афганец посмотрел ему в лицо. В голове Ловца раздалась слабая мысль:

«Я понимаю, командир. Ты нужен там. Я слышал ваш разговор сквозь сон краем уха. Я присмотрю за майором. И за собой тоже».

— Ты надежный боевой товарищ, Афганец, — сказал Ловец, вставая. — Охраняй Угрюмова.

«Обязательно», — пришла мысль от пса-попаданца.

Ловец встал, направился к двери. А Угрюмов спросил в след:

— А как Клавдия? Что с ней?

— Она в порядке, — сказал Ловец, обернувшись на пороге. — Врачи говорят, что через неделю сможет ходить. Еще через две — вернется в строй. Но я не стану брать ее в следующий рейд. Она слишком много пережила. Пусть отдохнет.

Ловец вышел из палаты, прикрыв за собой дверь. А в коридоре, словно стражники, сидели на лавке Валя и Скоморохов. Увидев командира, они поднялись.

— Товарищ майор, как там Петр Николаевич? — спросила Валя, опираясь на костыль.

— Гораздо лучше, — ответил Ловец.

Он развернулся, пошел по коридору к женскому отделению и остановился у двери женской палаты, где лежала Клавдия. Он хотел войти, попрощаться, сказать ей что-то важное — то, что не успел сказать раньше. Но у дверей стояла врач — та самая, довольно молодая, с усталым лицом и белой косынкой на голове.

— Извините, — сказала она, преграждая ему путь. — Пациентка спит. Ей нужен покой. После операции она еще очень слаба. Ее нельзя тревожить.

— Я только на минутку, — попросил Ловец. — Мне нужно уехать. Я должен попрощаться.

— Я передам ей, что вы заходили, товарищ Епифанов, — твердо сказала врач. — Завтра она проснется, и вы сможете с ней поговорить. А сейчас будить нельзя. Ей сделали укол. Нужно соблюдать режим.

Ловец помедлил. Он смотрел на дверь, за которой лежала Клавдия, и чувствовал, как в груди у него что-то сжимается. Она была там, за этой дверью. Спасенная. Но он не смел войти.

«Прости, Клава, — подумал он. — Я вернусь. И тогда обязательно поговорим».

Он кивнул врачу и пошел дальше, вниз по лестнице. На выходе из госпиталя ему встретился сержант госбезопасности Савкин, который тоже поинтересовался здоровьем Угрюмова. Обрадовавшись, что начальник уже пришел в себя, он сразу побежал к его палате о чем-то докладывать. А Ловец пошел в казарму, чтобы сдать командование отрядом.

На плацу его догнал Смирнов. Младший лейтенант госбезопасности выглядел уставшим, но держался прямо. Его правая рука и голова были забинтованы. Но лицо уже не было бледным. Оба ранения оказались легкими. Зацепило только вскользь.

— Принимай командование, я еду в Можайск, — сказал ему Ловец. — Угрюмов распорядился.

Смирнов выглядел смущенно, проговорил неожиданно:

— А вы бы не могли, товарищ майор, оставить за главного Панасюка, а меня взять с собой в Можайск?

Ловец посмотрел на него с удивлением и спросил:

— А что тебе там надо?

— Так ведь родня у меня там. Под Можайском. Я думал, что к ним заеду повидаться, — объяснил Смирнов.

Ловец помолчал, раздумывая. Смирнов был кстати. Попаданец понимал, что один вряд ли справится. У него иная специализация. Он — диверсант и снайпер. Но не штабист, не бюрократ и не интриган. Он не знал всех тонкостей здешних аппаратных игр, не знал, как обходить «подводные камни» системы НКВД. А Смирнов знал. Он служил оперативником еще до войны, знал людей, знал правила игры. И он был надежен.

— Хорошо, сдавай дела Панасюку и поехали, — сказал Ловец. — А я пока машину найду.

Вскоре они выехали из Юхнова на том же самом «ГАЗ-ААА», который привез Угрюмова и мертвого Липшица. За рулем сидел знакомый водитель, сержант Рома Карпенко, к которому приклеилось прозвище Кирпич.

— Гони в Можайск, — коротко бросил Ловец.

— Есть, — ответил Кирпич и нажал на газ.

И машина покатила по разбитой дороге, оставляя позади сильно разрушенный город, где только совсем недавно отгремели бои. Когда мимо потянулись поля с подтаявшим снегом и перелески с высокими елками, еще не успевшими окончательно сбросить зимние снежные шапки, ловец смотрел на дорогу и думал.

Назначение на должность заместителя начальника Особого отдела Западного фронта стало для него полной неожиданностью. Он был готов воевать, стрелять в немцев, устраивать диверсии, формировать партизанские отряды в тылу противника, громить вражеские обозы и освобождать военнопленных. Но сидеть в кабинете, заниматься вопросами контрразведки, разбирать бумаги, вести аппаратную борьбу с людьми типа Лаврентия Цанавы — это было совсем не его стихией. Он не знал, как противостоять системе, в которой доносчиков поощряли, а честных людей сажали. Не знал, как бороться с теми, кто сидит в высоких кабинетах и плетет интриги, не заботясь о том, сколько людей погибнет на фронте и в тылу из-за их амбиций.

Он вспомнил свой разговор с Угрюмовым. Майор ГБ говорил о Цанаве как о смертельной угрозе, о том, что тот может уничтожить все, что они начали. И Ловец понимал: если этот Цанава вернется на службу и начнет все подминать под себя и чистить ряды, их отряд, их боевая работа, их планы — все пойдет прахом. А вместе с ними — и надежда на то, что войну можно выиграть с меньшими потерями, что можно спасти тысячи жизней.

Попаданец стиснул зубы. Он знал, что есть один способ остановить Цанаву быстро — радикальный, жестокий, но действенный. Он вспомнил про свои навыки снайпера, умеющего стрелять точно издалека. Если понадобится, он сможет устранить этого Цанаву, как опасного человека, который мешает делу победы.

Но он понимал, что это — крайний случай. Сначала нужно попробовать другие способы, попробовать переиграть Цанаву, используя его же методы. Вот только, успеть бы спрятать артефакты из будущего!

«Я справлюсь, — сказал себе Ловец. — Должен справиться. Ради деда. Ради Клавдии. Ради Угрюмова. Ради Афганца. Ради всех, кто погиб, и кто еще жив. Я не имею права сдаться».