Хельд хромал, но не сдавался. Черный пес был выращен и обучен для убийств, и боль лишь разжигала в нем ярость. Он припал на передние лапы, оскалился. Из его пасти капала слюна, смешанная с кровью Афганца. Глаза свирепого пса горели красным в отсветах пламени горящих машин колонны.
Собаки сражались насмерть. Два пса кружили друг вокруг друга, рыча, оскалив клыки. Хельд, несмотря на поврежденную лапу, был все еще опасен. Он кидался яростно, пытаясь добраться до противника, но Афганец уклонялся, сам переходя в атаку. Он укусил врага за ухо, разорвал его, Хельд взвизгнул, но не отступил.
Афганец просчитал противника за доли секунды. Он тяжелее, сильнее, но уже хромает на правую заднюю — значит, будет давить массой, постарается взять наскоком. Но, Афганец был не просто собакой. В прошлой жизни он был лейтенантом Андреем Кондрашовым, разведчиком, прошедшим Афганистан. И он умел действовать тактически грамотно.
Противник имел преимущество в весовой категории, но Афганец пошел на хитрость. Он припал на передние лапы, изображая усталость, приоткрыл горло и отступил на шаг, заставив Хельда броситься вперед. И в тот момент, когда черная собака рванулась навстречу и опасно приблизилась, Афганец ушел вниз и вбок, поднырнув под челюсти противника. Зубы Хельда щелкнули впустую, а Афганец уже снова вцепился ему в заднюю лапу — ту самую, раненую. Снова хрустнули кости.
Хельд взвыл, — впервые за эту схватку. Он дернулся, извернулся, попытался цапнуть за бок, но Афганец не отпускал. Он рвал мышцы на ноге, добиваясь, чтобы противник потерял подвижность. Хельд пытался достать Афганца клыками, но не смог — угол был неудобный. Толстая и короткая шея вражеского пса не позволяла ему в ближнем бою как следует довернуть голову со страшными челюстями. Но бок противника он все-таки немного зацепил.
Афганец тут же отпустил истерзанную лапу врага и отскочил в сторону. Хельд начал разворачиваться, хотел прыгнуть, но разодранная задняя лапа на этот раз совсем подвела. И вместо прыжка он завалился набок. Афганец воспользовался этим, стремительно атаковав и схватив вражеского пса за горло. Хельд пытался отбиваться лапами, царапал Афганца когтями.
Но все было тщетно. Хельд не ждал такой ярости от противника. Он был сильнее, массивнее, увереннее, но Афганец дрался не как пес. Он дрался как человек, которого учили убивать быстро и без жалости. Пес-попаданец держал прочно, прижав врага к рыхлому талому снегу, смешанному с дорожной грязью. Вскоре большой черный пес захрипел, захлебываясь собственной кровью. Он дернулся еще несколько раз и затих навсегда. Афганец отступил, тяжело дыша, кровь врага капала из его пасти. Шкура на боку была разорвана, рана на холке сильно болела. Но он выстоял и победил в поединке с врагом, который оказался сильнее, но глупее.
Угрюмов пришел в себя окончательно. Его спас танковый шлем с защитными дугами валиков. На войне он заимел привычку всегда надевать его в броневике вместо папахи или фуражки. И все равно от сильного удара голова раскалывалась. Из-под шлема из ссадины текла кровь. Во рту тоже ощущался привкус крови. Перед глазами плясали красные всполохи. Левая рука висела плетью, а плечо сильно болело — видимо, вывих или даже перелом. Левая нога плохо слушалась после сильного ушиба. Но он видел, что происходит, и понимал: оборону нужно немедленно организовать хотя бы здесь, в голове колонны, где горели подбитые машины, а немцы уже бежали в атаку от леса с южной стороны Варшавского шоссе.
— Савкин, — сказал он пулеметчику, который помогал ему выбраться, — где зенитная установка?
Тот ответил:
— Одну разбило взрывом, тащ майор, но вторая уцелела! Вон там!
Угрюмов присмотрелся. Одна счетверенная установка «максимов» М-4 перевернулась вместе с грузовиком при взрыве. Но вторая по-прежнему стояла на грузовике, который с виду не сильно пострадал. И зенитные пулеметы в кузове смотрели стволами в небо. Их можно было опустить и пустить в дело! И поскорее.
— Кто у пулеметов? — спросил Угрюмов.
— Сержант Козырев был, да его на моих глазах пулеметной очередью скосило. Из расчета не знаю, кто там остался. Всех, по-моему, осколками посекло.
Угрюмов выкрикнул:
— Нам нужно туда!
Савкин, сам контуженный, с кровоточащей раной на лбу, в таком же танковом шлеме, подхватил командира под локоть и потащил к грузовику. Пули свистели над головой, очередь ударила в борт кузова, вышибая щепки из досок. Но все-таки они добрались. Как выяснилось, возле грузовика с зенитной установкой прятались трое. Двое бойцов из расчета и водитель, который, в отличие от многих других, уцелел, хотя немцы в первую очередь стреляли именно по кабинам грузовиков.
— Слушай приказ! — заорал Угрюмов оставшимся бойцам. — Развернуть установку в сторону леса! Огонь на подавление по вспышкам их пулеметов!
Бойцы засуетились, опуская стволы. Через минуту четыре «максима» дружно ударили. Ленты поползли из коробок, грузовик задрожал от вибрации. Очереди слились в сплошной гул. Трассирующие пули прошили темноту, устремляясь к лесу, срезая ветки с деревьев и заставляя немецких пулеметчиков нервничать.
Угрюмов сам смотрел в бинокль, пытаясь корректировать стрельбу. И он видел, как падают фигуры вражеских пехотинцев под шквальным огнем. Холодная ярость затмила боль.
Внезапно рядом упал боец, сраженный наповал пулей в голову. Второго бойца расчета тоже нашла пуля. Простреленная правая рука у него больше не действовала. Тогда Угрюмов сам встал к пулеметной установке и снова взялся за пулеметные рукоятки.
— Слева, тащ майор! Немцы вдоль реки голову колонны обходят! — крикнул Савкин, отслеживая подачу лент.
И, развернув четырехствольный «Максим» на турели, Угрюмов направил очереди к реке, отсекая немцев плотным огнем. В этот момент все вокруг начал заволакивать дым из дымовых шашек.
Смирнов бежал первым. Взвод автоматчиков растянулся цепочкой, обходя немецкую батарею с фланга. Туман помогал — скрывал их движение, глушил шаги. Немцы, увлеченные обстрелом колонны, не ждали удара с той стороны, откуда, по их расчетам, некому было атаковать.
— Гранаты к бою! — скомандовал Смирнов, когда в просвете между деревьями увидел орудийную прислугу возле пушек.
Два немецких легких полевых орудия продолжали стрелять по колонне, застрявшей на шоссе. По шесть человек сновали у каждой пушки. Вокруг на поляне стояли ящики со снарядами. Немолодой офицер с биноклем командовал артиллеристами.
Первая же граната взорвалась прямо в ящике со снарядами. Взрыв был страшный — детонация части боекомплекта батареи разметала все вокруг, убив сразу половину расчета и оглушив остальных. Вторая граната упала под ноги офицеру — тот отлетел назад в клубах огня и дыма.
— В атаку! — заорал Смирнов, вскидывая автомат.
Автоматчики выскочили из молодого ельника и тумана, поливая уцелевших немцев очередями. Бой был коротким и жестоким — каких-то три минуты, и батарея замолчала. Смирнов, тяжело дыша, обошел позиции. Девять убитых немцев, двое раненых. Один пытался отползти в лес — его добил выстрелом в затылок один из десантников. Второго закололи. А офицера нашли в кустах с животом, распоротым осколками. Он был мертв.
— Орудия развернуть! Выставить на прямую наводку против немцев! — приказал Смирнов. — Закрепиться здесь! Огонь по просеке, откуда немцы подходят!
Он знал: если они удержат эту маленькую батарею и грамотно используют ее, то немецкая атака скоро захлебнется.
Панасюк не любил долго думать. Старшина вообще считал, что на войне лишние мысли только мешают. Есть приказ — выполняй. Нет приказа — действуй по обстановке. А обстановка сейчас была хуже некуда.
— Огонь по вспышкам! Не давай им поднять головы! — командовал он, перебегая от одного пулеметного расчета к другому.
Пулеметчики его взвода держали левый фланг. Они били туда, где немецкая пехота пыталась прорваться к центру колонны. Ленты подносили, меняли стволы, оттаскивали убитых и раненых — все это под непрекращающимся огнем. А потери нарастали с каждой минутой боя.
Панасюк сам лег за один из пулеметов, когда увидел, что расчет выведен из строя — пуля попала в глаз пулеметчику и вырвала кусок затылка на выходе. Второму номеру прострелили правую руку, но он продолжил подавать ленту левой. Старшина отодвинул безжизненное тело пулеметчика в сторону и нажал на спуск. Пулемет снова начал стрелять короткими очередями.
— Товарищ старшина! — крикнул кто-то. — Слева тоже немцы! Обходят вдоль реки!
Панасюк развернул пулемет. В тумане, метрах в пятидесяти, двигались фигуры. Много фигур. Целый взвод. Он дал очередь — длинную, в пару дюжин патронов. Фигуры попадали. Но на их месте появились новые. А вражеские пушки продолжали стрелять. И их снаряды рвались все ближе.
— Держаться! — заорал Панасюк. — Держаться, мать вашу! Не пропустим фрицев!
И тут в помощь им из грузовика застрочила пулеметная установка М-4, а потом почему-то перестали стрелять немецкие пушки…
В центре колонны бой становился все ожесточеннее. Легкораненые, вооруженные трофейными автоматами из перевернутого грузовика, держали оборону по периметру санитарных машин. Под командованием комиссара Липшица они с трудом отбивались от немцев, которые уже достигли колонны и пытались просочиться между машинами. Валя и Полина, не обращая внимания на пули, вытаскивали тяжелых раненых и оттаскивали их в канаву с северной стороны.
— Третий! — крикнула Валя, выпрямляясь. — Еще один там! Я сейчас!
— Нет! — Полина схватила ее за руку. — Слишком опасно. Машина горит!
— А внутри человек! — Валя вырвалась и побежала.
Пламя уже лизало брезент, дым валил густой, черный. Валя вскочила в кузов, кашляя, задыхаясь. Раненый лежал в углу — молодой парень с перевязанной головой, без сознания. Она подхватила его под мышки, потащила. Край брезента обрушился, закрывая выход. Валя рванула его, обжигая руки, но все-таки протиснулась наружу, вытаскивая раненого.
Пуля пролетела в нескольких сантиметрах от ее виска. Валя услышала только неприятный близкий свист, но не обратила внимания. Она тащила раненого, падала, вставала, тащила снова, пока не добралась до канавы.
— Ты жива? — спросила Полина, подбегая к ней после того, как сама дотащила до канавы очередного раненого бойца.
— Жива, — прохрипела Валя, глядя на свои обожженные руки. — А он? Он жив?
Полина проверила пульс у раненого, склонилась к груди, послушав, как дышит. Потом сказала:
— Жив. Ты спасла его.
Руки у Вали болели после ожога. Ей хотелось плакать, но слез не было. Вокруг по-прежнему летали пули и стелился едкий дым, но пушки, кажется, больше не стреляли.
Ловец метался между машинами, разбрасывая дымовые шашки. Белый дым клубился, заволакивая дорогу, смешиваясь с туманом, и немецкие стрелки начали терять цели. Но он знал, что это лишь отсрочка. Противник скоро перегруппируется, поняв, что дым скрывает не только русских, но и немцев. Они подойдут ближе, просочатся между горящих грузовиков, и тогда начнется рукопашная.
Тем временем Ловец, закончив разбрасывать дымовые шашки, вернулся в центр колонны, чтобы взять еще. Там он увидел, что Липшиц и Чодо организовали оборону в центре, а Валя и Полина вытаскивают раненых из горящего грузовика. Лица девушек были перепачканы копотью и кровью — чужой, не своей. Они работали молча, сосредоточенно, как будто вокруг не свистели пули и не рвались снаряды.
— Полина! — крикнул Ловец. — Сколько еще у вас раненых?
— Четверо! — ответила она, не оборачиваясь. — Двое совсем тяжелые.
— Вы не видели Клавдию? — спросил он.
Но обе отрицательно покачали головами. А он с самого начала боя искал повсюду Клаву, но не находил ее.
Сразу после первых взрывов на шоссе Ковалев собрал свой взвод в канаве на северной стороне шоссе и отправился на разведку, направившись прямиком к лесу. Он не дожидался приказов от Угрюмова или от Ловца, думая, что оба погибли при подрыве в голове колонны. Да и от хвоста до головы всей этой вереницы машин было достаточно далеко. Не докричаться, а рация не работала после встряски.
Воспользовавшись тем, что вражеская засада вроде бы находилась с южной стороны от дороги, и все внимание немцев было в этот момент сосредоточено на добивании грузовиков и броневика, который все еще стрелял, Ковалев решил обойти хвост колонны по северной стороне, потом пересечь дорогу в тумане так, чтобы не увидели немцы. После чего зайти к ним неожиданно с тыла. Но впечатление, что в лесу к северу от шоссе никого не было, оказалось обманчивым.
Глаза опытных разведчиков быстро привыкли к туману, подсвеченному заревом пожарища, быстро охватившего несколько взорванных машин. Продвигаясь между черными силуэтами деревьев, Ковалев заметил движение, — несколько человек в белых маскхалатах, выделявшихся на фоне грязного подтаявшего снега возле дороги. Во всполохах пожара Ковалев сразу обратил внимание, что одеты они точно так же, как советские десантники. Но шли они как-то не так. Слишком осторожно. Слишком бесшумно. И никаких эмоций при нападении немцев на советскую колонну не проявляли.
— Вася, — позвал он негромко. — Глянь вон туда. На десять часов. Что видишь?
Василий Суслов, молодой сибиряк, тоже охотник со стажем и меткий стрелок, как и сам Ковалев, прильнул к оптике своей винтовки, всмотрелся. В тумане и темноте даже его зоркие глаза различили немногое, но он уловил то же, что и Ковалев — неестественность движений, слишком правильные интервалы между фигурами и никаких эмоций.
— Не наши, командир, — сказал он негромко. — Слишком правильно идут. Слишком безразлично. Наши десантники уже кинулись бы на помощь своим в колонне. А эти крадутся по лесу и молчат, как призраки. На нападение немцев никакого внимания. Похоже по поведению, что переодетые диверсанты.
Ковалев кивнул. Он и сам это сразу почувствовал, — тем инстинктом, который вырабатывается у разведчиков после многих выходов в тыл врага. Война учит многому, и одно из главных умений — это отличать своих от чужих по мелочам, по тому, как человек двигается, как переступает с ноги на ногу, как поправляет оружие. Эти ряженые были не такими, как те десантники, форму которых они позаимствовали. Они вели себя по-другому, чем сразу выдавали себя с головой.
«Хитрые суки, — подумал Ковалев. — Не лезут в основную заваруху, а пробираются куда-то целенаправленно. Похоже, у них совсем другая задача».
Взвод Ковалева — двадцать три человека, костяк отряда. Разведчики и снайперы. Они прошли с Ловцом десятки километров через мерзлые леса, еще с Поречной. Опытные бойцы. Ковалев сам отбирал их из заплутавших десантников, сам учил всем премудростям полевой разведки. И он знал: сейчас настал их час.
— Слушайте приказ, — сказал он тихо. — Те, кого мы увидели в лесу к северу от шоссе — не наши. Это переодетые немцы. Диверсанты. Они не вмешиваются пока в бой, не стреляют сейчас, потому что идут на свое задание. Видимо, они ждут, когда мы ослабим оборону, чтобы ударить в спину, напав с другой стороны от шоссе. Хотят неожиданно подойти под видом наших. Возможно, они будут изображать подход подкрепления, чтобы приблизиться вплотную, а потом расстрелять оставшихся защитников колонны в упор. Мы не знаем точно, какое у них задание. Но это не так важно, потому что наша задача — перехватить их и уничтожить. Главное, не дать им их задание выполнить. Это понятно?
Вопросов не было. Разведчики быстро рассредоточились по обочине, готовые скользнуть в лес наперерез врагам. Ковалев подал знак — и они исчезли в тумане среди деревьев, как призраки.