В голове Ловца работал механизм контрзасадного маневра: «Противник атакует с юга от дороги. Плотность огня высокая, немцев много, у них пушки, сдержать натиск, оставаясь на шоссе, не получится. Нужно, отступать в безопасном направлении, прорываться к лесу с северной стороны шоссе. Больше некуда. Каждая секунда на счету».
Дым от шашек застилал дорогу, смешиваясь с туманом, превращая пространство в едкий молочный кисель, который резал глаза. Точность стрельбы немцев резко упала. И Ловец, задыхаясь от гари, перебежал к ближайшему санитарному грузовику, у которого горели двигатель и кабина, а пламя уже грозило перекинуться на кузов, запалив край брезентового тента. Внутри кричали раненые — те, кто еще мог кричать.
— Скоморохов! — заорал Ловец, увидев возле задней стороны кузова молодого санинструктора. — Ко мне!
Санинструктор вынырнул из дыма, лицо в копоти, глаза бешеные, на его спине — раненый.
— Здесь люди, командир! Я вытаскиваю.
— Знаю. Давай помогу! — крикнул Ловец. — Оттащим пока в канаву за дымом, а потом двинем к лесу.
Те из раненых, кто мог двигаться, сами начали выбираться из машин.
В кабине второго санитарного грузовика Полина услышала взрывы еще до того, как машина остановилась. Она успела схватить санитарную сумку и мешок с бинтами и ватой, который использовала в дороге вместо подушки, и выпрыгнула, когда водитель затормозил, а потом дернулся вперед и навалился на руль, потому что вражеская пуля пробила ему голову, убив наповал.
Полина упала, больно ударившись коленом о камень, но сразу вскочила. Вокруг было темно, только вспышки выстрелов сквозь туманное марево, да дым резал глаза. Из кузова санитарного грузовика выскочила Валя, пытаясь вытащить кого-то из раненых.
— Валя! — крикнула Полина.
— Здесь я! — отозвалась та. — У меня в кузове трое убиты!
— Быстрее вытаскиваем живых в канаву на безопасную левую сторону! — приказала Полина. — Справа немецкие пулеметы у леса! И пушки оттуда бьют!
После подрывов моста и фугасов на шоссе бой завязался мгновенно и без всяких правил. Немцы рассчитывали на легкое избиение колонны, но они не знали, насколько отчаянным будет сопротивление. Панасюк успел выпрыгнуть из кабины своего грузовика за доли секунды до того, как очередь из пулемета пробила ее насквозь, убив водителя. Старшина упал, перекатился. Потом вскочил, услышав голос Ловца. Командир был жив.
И это обнадеживало Панасюка. Он тоже начал командовать. Его пулеметчики, — надежные парни, которых он учил воевать грамотно в любых обстоятельствах, — уже выбрались из кузова без потерь. Они быстро разворачивали пулеметные расчеты между обездвиженными машинами. И уже через полминуты со стороны головы колонны ответили плотным пулеметным огнем, пытаясь отсечь атакующую немецкую пехоту, заставляя ее залечь на открытом пространстве шириной в полсотни метров между лесом и дорогой.
Выполняя приказ Ловца, взвод Смирнова выдвинулся на правый фланг, не давая немцам обходить хвост колонны. Фугас, подорванный там, оставил глубокую воронку на шоссе, но подрыв почему-то произошел неточно. Между замыкающим грузовиком и броневиком. И все-таки обе машины встали. Их ходовые части получили серьезные повреждения от взрывной волны. Но броневик БА — 10 продолжал огрызаться огнем из башни. Его пулемет строчил длинными очередями, а пушка посылала снаряды в сторону немцев один за другим.
И это стало проблемой для немецких артиллеристов. Вместо добивания колонны грузовиков осколочно-фугасными снарядами, им приходилось вести бой с этим броневиком. И потому у взвода Смирнова появился шанс проскочить. Они выскочили с фланга, обходя немцев в тумане. Преодолев метров пятьдесят от шоссе, они оказались на старой вырубке, заросшей молодым ельником. Туман тут был не таким плотным, а высокие деревья росли значительно реже. Где-то там на прогалине и размещалась та самая артиллерийская засада, которую подготовили немцы для колонны.
Смирнов бежал первым. Младший лейтенант госбезопасности не считал себя каким-то героем. В особый отдел к Угрюмову его взяли не за храбрость, а за умение распутывать дела и чувствовать ложь в показаниях. За холодную голову оперативника. За способность смотреть на человека и понимать, что заставляет его совершать те или иные поступки, склонен он к предательству или нет. Но сейчас, в этом лесу, когда бойцы Смирнова, — молодые, но уже обстрелянные десантники, которых он сам за последние недели научил многим премудростям в суровом рейде по вражеским тылам, — побежали вперед, он не мог позволить себе оказаться позади.
— За мной! — крикнул он, перепрыгивая через бурелом. — Бей по вспышкам выстрелов!
Когда водителя грузовика убило, Чодо Баягиров не растерялся. Он сразу выпрыгнул из кузова и забрал винтовку «Светку» у мертвого шофера. Тело после ранения слушалось уже неплохо. Ноги были в порядке. Только забинтованная левая рука и плечо все еще болели. Но перед поездкой Чодо отлежался в госпитале несколько дней и уже мог придерживать левой рукой ствол. Особенно в положении лежа.
Чодо залег с винтовкой за перевернутым соседним грузовиком, под которым взорвался фугас. Вжимаясь в мокрый снег, он слушал. Вокруг стреляли и кричали. В хвосте колонны взрывались снаряды. Повсюду висел дым. Но сквозь весь этот шум и дымовую завесу он слышал шаги. Много быстрых шагов. Немцы бежали к дороге. Они тоже воспользовались дымовой завесой. Ведь она мешала стрелять прицельно не только немецким пулеметчикам.
Эвенк не любил суеты. Он лежал в грязи, смешанной с таящим снегом, и ждал. Его дед, старый шаман, который в молодости был воином и охотником, учил: «Если враг идет, он думает о том, куда поставить ногу. Если враг испуган, то он начинает метаться и шуметь больше. Если враг кричит, то не слышит ничего вокруг, а только себя. Но если ты тихо лежишь и терпеливо ждешь, ты слышишь все. Ты слышишь, как мечется враг. Ты слышишь, как скрипит снег под его ногами. И когда ты слышишь его, а он не слышит тебя, ты получаешь над ним власть».
Наконец Чодо различил силуэты. Из тумана вынырнули фигуры — четверо в серых шинелях, двое из них с автоматами, бежали прямо на него. Чодо не торопился. Он выждал еще немного и выстрелил наверняка. Первый, с автоматом, упал, даже не вскрикнув — пуля вошла в лоб и вышла через затылок. Второй, с карабином, споткнулся о тело, и Чодо выстрелил из СВТ — 40 снова, точно пробив врагу сердце. Немец замертво рухнул на спину, не издав ни звука.
Оставшиеся двое залегли, открыли ответный огонь. Чодо перекатился за колесо, пули застучали по металлу, одна расплющилась о сталь рамы грузовика совсем рядом. Он подождал, пока стрельба стихнет — немцы перезаряжались. Улучив момент, он высунулся и выстрелил еще раз. Чодо стрелял из своей «СВТ» лежа, прижимаясь к земле за перевернутым грузовиком. Но он все-таки переоценил свои силы. Левая рука и плечо, плотно перевязанные после ранения, разболелись нестерпимо. Стиснув зубы, он продолжал сражаться, потому что другого выхода не было. Третий немец дернулся и упал, схватившись за простреленную шею. Четвертый побежал обратно.
— Не уйдешь, — прошептал Чодо.
Он прицелился. Еще один точный выстрел — и четвертый немец упал, сраженный пулей в затылок.
Лейтенант Горчаков услышал взрыв моста, когда его грузовик только начал тормозить. Водитель, молодой парень из партизанского полка Жабо, ударил по тормозам, и машина замерла, вильнув в сторону. Второй взрыв произошел в середине под одной из машин с зенитной установкой и зенитчиками. А третий фугас рванул позади, у замыкавшего колонну броневика. Тут же начали стрелять пушки и застрочили пулеметы. Подтвердились худшие предчувствия: немцы вновь прорвались к шоссе, устроив засаду возле моста, атаковав голову и хвост колонны.
— Из машин! — заорал Горчаков, выпрыгивая из кабины и падая в придорожную канаву, полную талой воды и грязи. — Саперы, за мной!
Он не знал, сколько их осталось. Два отделения, человек двадцать, не больше. Снаряд из немецкой пушки почти сразу попал в грузовик со взрывчаткой. Детонация убила почти всех, кто ехал в грузовиках впереди и сзади него. Но те, кто выжил, выскакивали из кузовов более или менее уцелевших машин, хватая оружие. Горчаков быстро огляделся: две машины сильно горели, обездвиженный транспорт наглухо перекрыл дорогу, немцы били из леса с юга, их артиллерийская батарея стреляла с правого фланга где-то в лесу напротив хвоста колонны. Но с северной стороны от шоссе пока было тихо. И нужно было действовать стремительно. Если не занять оборону, противник зайдет сзади и перебьет всех. Горчаков знал: времени в обрез. Как только противник почувствует слабину, так сразу и рванет добивать.
— Занять оборону вдоль машин! Прикрывать хвост колонны, чтобы немцы не обошли! — кричал он команды. — Пулеметы сюда! И окопаться!
Саперы орудовали саперными лопатками, ножами, просто руками, быстро устраивая неглубокие стрелковые ячейки в мерзлой земле, которая только начала оттаивать после зимы. Горчаков сам лег в одну из таких. Рядом был пулемет, обычный станковый «Максим». Горчаков взглянул в туман и выдал целеуказание расчету.
— Огонь! — скомандовал он.
Пулеметчик поймал в прицел вспышку немецкого пулемета в ста метрах слева. Очередь ушла в темноту. Вспышки от пулемета противника погасли. Горчаков не знал, убит ли вражеский пулеметчик, но главное — еще один пулемет, обстреливавший колонну, заткнулся. Лейтенант собирался показать немцам, что здесь, в хвосте колонны, их встретят огнем. Пусть знают, что просто так в этом месте к машинам, застрявшим на дороге, не подойти.
В центре колонны, где сгрудились санитарные грузовики, творился ад. Раненые кричали, молодая медсестра Валя, выскочив из кузова, огляделась и поняла: еще немного, и немцы прорвутся к грузовикам, перебьют всех. Они не пожалеют никого. Рядом возникла Полина, но и вдвоем они с трудом вытаскивали тяжелых раненых из кузова. Но помощь пришла с неожиданной стороны.
Комиссар Липшиц, который лежал в кузове, услышал стрельбу и взрывы. Голова у него кружилась, боль после операции еще была сильной, но инстинкт командира пересилил недомогание. Усилием воли он приподнялся на здоровом локте, потом попробовал встать. Другие раненые помогли ему. И, с их помощью, шатаясь, он вылез из кузова. Ноги у него подкашивались, голова кружилась, но он удержался, схватившись за борт. И, вроде бы, немного полегчало.
— Раненых вытаскивайте и тащите в канаву, — приказал Липшиц, и голос его прозвучал твердо. — Я здесь командую, как старший по званию.
— Мы и так тащим, — пробурчала Полина.
— Вы одни не справитесь, девки. Пусть раненые помогают друг другу эвакуироваться. Немедленно. Это приказ!
Он вытащил здоровой левой рукой из кармана форменных брюк-галифе наградной пистолет «ТТ» со звездой на рукоятке и поздравительной гравировкой от Ворошилова. Это оружие Липшиц всегда держал при себе, чтобы застрелиться, если возникнет опасность попасть в плен. Рука дрожала, но комиссар сжал зубы и заставил себя успокоиться.
— Товарищ комиссар, вы же тоже ранены, еле на ногах стоите! — сказала Валя, глядя на него с сочувствием.
— Ранен, — согласился Липшиц. — Но не мертв. А пока жив — я воюю, как и положено настоящему коммунисту. Тащите раненых, я сказал! Не отвлекайтесь!
Ему послышалось в тумане за дымовой завесой какое-то движение метрах в двадцати с юга. Он вспомнил свою пластунскую выучку, снял пистолет с предохранителя и выстрелил на звук — пуля ушла в темноту, и оттуда донеслись вскрик и ругательства на немецком. Липшиц усмехнулся, — криво, одними уголками губ, — и выстрелил снова, добив врага с левой руки.
Полина и Валя шустрее потащили раненых к канаве. А сами раненые начали выбираться из кузова, поддерживая тех, кто был совсем плох. Явление комиссара в качестве командира явно возымело действие. Своим личным примером преодоления боли ему удалось приободрить людей. Липшиц огляделся. Он увидел перевернутый грузовик с оружием — тот самый, что вез трофейные автоматы, боеприпасы к ним и ящики с гранатами. Взрывной волной его опрокинуло набок, брезент тента разорвало, но содержимое не сдетонировало и не сгорело.
— Чодо! — крикнул комиссар, пересиливая боль. — Помоги мне добраться до того грузовика. И собери всех раненых, кто может держать оружие. Пусть берут трофейные автоматы и гранаты. Будем держаться здесь, пока медики оттащат тяжелораненых в безопасное место.
Баягиров подскочил быстро. Он подхватил комиссара под здоровую руку, и они, пригибаясь, двинулись к перевернутому грузовику. Пули свистели над головой, одна чиркнула по борту в полуметре от них, но они добрались.
— Слушай меня, Баягиров, — сказал Липшиц прислонившись к колесу. — Организуй оборону по периметру. Раненых, кто может стрелять, вооружи и распредели в укрытия. Тех, кто не может, но держится на ногах, отправь помогать медикам. Самых неподвижных раненых — в кювет на северной стороне дороги. Медики пусть эвакуируют, а раненые пусть им помогают под прикрытием дыма. Понял?
Чодо кивнул и побежал исполнять. И уже через несколько минут из перевернутого грузовика вытаскивали ящики с оружием. Легкораненые, — кто с перевязанной рукой, кто с простреленной ногой, кто с контузией, но еще способный держать оружие, — занимали позиции между санитарными машинами. Раненые потяжелее хватали гранаты и ложились в грязь, готовясь подороже продать свои жизни.
Липшиц, шатаясь, организовал оборону, подбадривая бойцов. Его голос, хриплый от боли, звучал твердо:
— Держитесь, братцы! Не отдадим фашистам наших тяжелораненых! Бейте прицельно! Экономьте патроны!
Когда немецкая цепь попыталась сблизиться, пройдя сквозь туман и дым, ее встретил залп из десятка автоматов. Несколько солдат сразу упали в снег, остальные залегли. Липшиц вытер пот со лба и улыбнулся сквозь боль. Первая атака была отбита. Но он знал: это только начало.
Афганец прикрывал командира. Он появился из дыма внезапно, как призрак — серая тень среди серой мглы. Первый немец даже не успел вскрикнуть — клыки сомкнулись на горле, разрывая артерии. Тело обмякло, рухнуло в талый снег на обочине, а пес уже кинулся ко второму, который пытался наставить на него карабин.
Пес прыгнул, уходя с линии огня. Пуля просвистела над головой. Но немец упустил шанс попасть в овчарку. Передернуть затвор для нового выстрела он уже не успел. Афганец вцепился ему в руку, сжимающую оружие, — острые зубы мгновенно прокусили кожу и мышцы, добрались до кости. Немец заорал, выпустил карабин, попытался ударить пса ногой, но Афганец уже отскочил, чтобы атаковать шею, потом прыгнул. Когда и со вторым немцем было покончено, Афганец почуял других врагов. Четвероногих.
Хромоногий Торн стремительно несся прямо на него. Он сразу кинулся к горлу, но Афганец был быстрее. И он не хромал. Ловко извернувшись, он ушел в сторону, а потом, когда челюсти Торна щелкнули рядом, даже не зацепив, он сам набросился стремительно сбоку, впившись в горло противника и быстро одолев его в честной схватке.
Но тут из дымной мглы вынырнула вторая вражеская собака. Черная, огромная, с красными подпалинами вокруг глаз, похожими на ожоги. Хельд кинулся в драку. Афганец успел развернуться, принял удар на грудь, но был сбит с ног, потому что вражеский пес оказался массивнее. Развивая успех, Хельд сразу прыгнул вперед, и его челюсти сомкнулись на холке Афганца, разрывая шкуру, впиваясь в мышцы. Боль была острой, как удар ножа, но пес-попаданец даже не взвизгнул. Он рванулся всем телом, вырвался и цапнул врага за лапу, хрустнув его костью. Хельд рыкнул, отскочил и развернулся, захромав на правую заднюю ногу. В его глазах горела лютая ярость.