Дым и туман смешались в единое молочное марево, в котором звуки стрельбы и крики раненых превращались в причудливый звуковой фон. В воздухе повис запах гари, жженной резины и пороха. Ловец метался между машинами, разбрасывая последние дымовые шашки, когда услышал за спиной знакомый звук — свирепое рычание, смертельный хрип и жалобный взвизг умирающей собаки.

— Афганец! — крикнул он, почувствовав страх за четвероногого друга и поспешив в ту сторону.

Пес-попаданец стоял над поверженным Хельдом, тяжело дыша, кровь капала с его разорванной холки и разодранного бока. Шерсть свалялась, один глаз заплыл, но в другом горел все тот же ледяной огонь — человеческая ярость, смешанная со звериной силой. Афганец сделал шаг к Ловцу. Пес пошатнулся, но устоял, взглянул в глаза человеку.

«Их было двое, командир, — уловил Ловец мысль. — Одного я убил, но тут второй прибежал и накинулся. С ним я тоже справился. Собак послали враги. Я слышу их. Они идут…»

Ловец присел рядом, подхватил пса под грудь, помогая удержаться на лапах, быстро осмотрел раны. Они выглядели рваными, кровоточащими, но не смертельными, если вовремя оказать помощь. Он разорвал индивидуальный пакет и замотал бинтом холку, потом правый бок овчарки.

— Лежи здесь, — сказал он, укладывая пса за колесом подбитого грузовика. — Я вернусь.

«Не уходи… — мысль была слабой, почти угасающей. — Они идут за тобой. За нами обоими…»

Но Ловец уже поднял винтовку и скользнул в дым. В засаду.

* * *

Организовав нападение на колонну, Франц Зибер сделал первый шаг к своей цели. На фоне стрельбы у дороги он двигался бесшумно сквозь лес. Они обходили застрявшую колонну с севера, там, где туман сгущался в лесу, и не звучало ни единого выстрела. За гауптштурмфюрером шли Шкловский и четверо прибалтов: Штайнер, Бергер, Петраускас и Мяги. А двое кинологов шли впереди, придерживая собак на коротких поводках: Беккер с немного хромающим Торном и Фостер с Хельдом.

Остальные, арийцы во главе с Отто Тильдом, — прикрывали, шли позади от первой группы на некотором расстоянии. Граф Игнатьев тоже остался с ними, чтобы «запудрить мозги большевистской сволочи», как он выразился, если придется столкнуться с красноармейцами лицом к лицу. Зибер дал задание этой арьергардной группе не только подстраховывать переднюю, оставаясь на достаточном отдалении позади, а и заодно сосредоточиться на поиске Ловца в хвосте колонны.

Зибер и его люди вели поиск Ловца по центру. Русские сосредоточили все внимание на юге, откуда били немецкие пушки и пулеметы, а пехота бежала в атаку. Но с северной стороны от дороги никто из красноармейцев не ждал удара, уверившись, что немцы устроили засаду только с южной стороны от шоссе. И, конечно, никому из русских не могло прийти в голову, что это Зибер так задумал специально для отвлечения их внимания на одну сторону, чтобы самому спокойно пробраться в тыл обороняющимся у дороги и найти Ловца в длинной веренице поврежденных машин.

План казался самому Зиберу безупречным. Но тут в дело вмешался дым. И не только от горящей техники на шоссе, а и искусственный, исходящий из дымовых шашек, разбросанных русскими, видимо, для того, чтобы под прикрытием дыма попытаться эвакуировать раненых. И точно! Зибер увидел, как санитарки тащат раненых к обочине из горящих грузовиков. Но вот незадача: в этом дыму было совершенно непонятно, где находится сам Ловец.

Возможно даже, что этот неуловимый советский диверсант погиб при взрыве фугасов или при попадании снарядов из орудий гауптмана Кранца? Впрочем, Зибер плохо в такое верил. Это было бы чересчур легко. А день выдался трудным с самого начала. Да и нападение на русскую санитарную колонну происходило не совсем так, как рассчитывал Франц. Ну, кто же мог знать, что обороняющиеся смогут быстро ответить такой плотностью пулеметного огня, сбив первый атакующий порыв немецкой пехоты?

— Черт, — воскликнул Зибер, глядя из леса на дымное марево. — Где же этот проклятый Ловец? Не прочесывать же каждый грузовик в его поисках!

Штайнер, латыш наполовину, с лицом хищной птицы и злыми карими глазами, всмотрелся в туман и предположил:

— Вероятно, их командир ближе к голове колонны, герр гауптштурмфюрер.

— Что ж, тогда мы идем туда, — сказал Зибер.

Вдруг ему показалось, что в дыму бегает большой пес. Возможно, то была игра света и теней от языков пламени, но в голову Францу пришла новая идея. Он приказал:

— Беккер, спусти Торна. Пусть идет по следу их собаки. А собака обязательно приведет нас к своему хозяину.

Беккер отстегнул поводок, шепнул команду искать другую собаку. Торн, несмотря на хромоту, рванул вперед, припадая к земле и вынюхивая следы. Вскоре он исчез в дымном мареве возле дороги. А они продолжали осторожно пробираться по лесу в темноте, подсвеченной пламенем пожара, пытаясь сквозь дым высматривать Ловца в бинокли на фоне горящих грузовиков.

Они прошли уже почти вдоль всей колонны. А Торн все не возвращался. И это злило Зибера.

— Где твоя псина, Беккер? — спросил он. — Может, сам пойдешь туда и поищешь своего пса в дыму?

Беккер не сказал ни слова, а покорно проверил оружие и пошел в сторону колонны, но Франц все-таки передумал, приказав другое в последний момент:

— Нет, пока останься. Лучше ты, Фостер, спусти Хельда. Он проворнее.

И действительно, Хельд оказался успешнее. Через несколько минут из облаков дыма, скрывших дорогу, раздался его лай — пес нашел то, что искал!

* * *

Ковалев с разведчиками шли по следу. Фигуры в белых маскхалатах советских десантников крались параллельно горящей колонне, держась в стороне, за деревьями леса, чтобы не быть замеченными с шоссе. Всего Ковалев насчитал четырнадцать человек. В арьергарде шли шестеро. И еще восемь — в передней группе, которая маячила подальше метров на сто пятьдесят. Двое — впереди, остальные растянулись цепочкой. И эти двое передних — с собаками на поводках.

Разведчики зашли по дуге и следили за действиями диверсантов, находясь глубже в лесу. Они подбирались к врагам осторожно, чтобы не быть замеченными. Впрочем, бой, продолжавшийся на шоссе, глушил все звуки. А вражеские диверсанты точно кого-то искали. Для этого даже служебных собак приволокли. Ковалев подумал, что Угрюмова, который, разумеется, представлял для немцев большую ценность, как очень значительный советский командир. Не каждый же день немцы могут похвастаться, что взяли в плен майора государственной безопасности? Да еще и начальника Особого отдела всего Западного фронта! Вот только, раз они знают о перемещениях Угрюмова, значит, предатель сидит где-то в важном штабе.

— Передай по цепи, — шепнул он Суслову. — Без команды не стрелять. Подойдем поближе и ударим с фланга по замыкающим. Приготовить глушители. Снимем всех тихо. Их всего шесть человек. А основную группу потом зажмем между нами и шоссе. И никуда они от нас уже не денутся.

Разведчики прикрутили глушители к стволам и сократили дистанцию до сорока метров. Ковалев лучше разглядел ряженых диверсантов: точно чужие, не советские. Слишком строгие и неулыбчивые лица, слишком аккуратная выправка. Не то что десантники Казанкина, вымотанные неделями в тылу врага, но все равно улыбающиеся. Эти же выглядели хорошо откормленными суровыми вояками, полными сил.

— Огонь! — рявкнул Ковалев, когда группа немцев поравнялась с засадой.

Винтовка Ковалева и три автомата с глушителями ударили почти одновременно. Двое немцев рухнули в снег, даже не вскрикнув. Но третий схватился за простреленное левое плечо и упал на колено, тут же открыв ответный огонь тоже из советского автомата, оборудованного глушителем. Пули защелкали вокруг, сбивая ветки. Но стрелок не успел ни в кого попасть, как тоже рухнул на подтаявший снег с пробитой головой.

— Что вы делаете! — заорал граф Игнатьев. — Мы свои! Не стреляйте, дураки! Свои мы!

Голос у белоэмигранта был зычный, уверенный, с южным говорком — точь-в-точь как у десантников из Ростова-на-Дону, которых Ковалев встречал немало. На мгновение разведчики замешкались.

Но секундная заминка сразу стоила жизней двоим бойцам. Отто Тильд, успевший упасть и перекатиться, дал очередь из автомата. Суслов, сибиряк, стоявший рядом с Ковалевым, дернулся и осел, схватившись за пробитую грудь. Рядом с ним упал и разведчик Гаспарян, которому пуля попала в висок.

— Врешь, гад! — крикнул Ковалев. — Не наши они! Бей!

Бой завязался в упор. Тихо ликвидировать арьергардную группу не получилось. Но разведчики Ковалева уверенно теснили оставшихся немцев. Те сражались отчаянно, понимая, что на стороне русских, выдвижение которых они прозевали, значительное численное преимущество. И что пощады не будет. Шарфюрер Оскар Добс, раненный в ногу, отстреливался из-за ствола сосны и кидался гранатами, пока его самого не накрыли гранатой. А гауптшарфюрер Тильд, будучи раненым в бедро и в плечо, пытался уползти под старую разлапистую ель, но его настигли еще две пули, одна из которых оказалась смертельной.

— Сдаюсь! — закричал Игнатьев, он бросил автомат, встал на колени и поднял руки. — Не стреляйте! Я русский! Меня заставили… Я стрелял в воздух.

Ковалев подскочил к нему, схватил за воротник, приставил нож к горлу, крикнул прямо в ухо:

— Кто ты? Говори, сука! Или умрешь!

— Граф Игнатьев Алексей Сергеевич, — прохрипел белоэмигрант. — Я уехал из России, жил в Париже с 18-го года. Никого не трогал. Немцы, когда пришли в Париж, заставили служить им… Переводчиком.

Ковалев спросил:

— Какое задание у вашей группы?

Граф замялся, понимая, что, если его не убьют эти, то потом отомстят те. А у него остались жена и трое детей во Франции. Но все-таки он выдавил:

— Особую группу СС послали за вашим Ловцом. Командует гауптштурмфюрер Франц Зибер.

— Где он? — Ковалев встряхнул графа, сильно ухватив за подбородок, обросший щетиной.

— Впереди, — промямлил Игнатьев, показав глазами в сторону головы колонны. — Ищут вашего командира с собаками. У Зибера приказ — взять живым или мертвым.

— Сколько их всего? — уточнил Ковалев.

Граф пробормотал:

— Восемь. С двумя собаками.

Ковалев убрал нож и, оттолкнув пленного, приказал:

— Связать его! Оставить с ним двоих конвойных. Допросим потом. Остальные — за мной! Надо успеть перехватить этого Зибера и его друзей!

Он оглядел своих. Цену его взвод заплатил немалую. Четверо убитых и пятеро раненых. Но те разведчики, кто остался, смотрели на него с той жестокой решимостью, которая бывает у людей, которые хотят отомстить за своих. За Суслова, за Гаспаряна и за остальных.

— За мной! — повторил Ковалев и побежал в туман.

Разведчики, оставив позади в лесу своих раненых, пленного графа и двоих конвойных, рванули вперед сквозь лесную чащу, продолжая догонять оставшихся вражеских диверсантов. Лыжи их сгорели вместе с машинами. И потому они не могли слишком быстро пробираться сквозь подтаявший, но все равно еще толстый снежный покров. Проваливаясь по пояс в некоторых местах, они все-таки нагоняли группу Зибера. Но не так быстро, как хотелось бы Ковалеву. А он знал: каждая секунда на счету. Если Зибер доберется до Ловца раньше, чем они успеют перехватить его, командиру угрожает смертельная опасность.

* * *

В центре колонны, где сгрудились санитарные машины, бой становился все ожесточеннее. Немецкая пехота, оправившись от первого шока, вызванного неожиданным яростным отпором со стороны разбитой колонны, снова пошла в атаку. Пули крошили доски кузовов, где они еще не успели сгореть, разбивали остатки кабин, высекали искры из металлических частей машин.

Комиссар Липшиц, привалившись спиной к колесу перевернутого грузовика, стискивал в здоровой левой руке рукоятку трофейного автомата, подвешенного на ремне на шею поверх перевязи, в которой покоилась его правая рука. Правое плечо горело огнем, повязка намокла от крови, но он не обращал внимания. Глаза его, воспаленные от бессонницы и дыма, вглядывались в туманное марево, откуда то и дело выскакивали серые фигуры.

— Держать оборону! — кричал он, когда очередная цепь немцев попыталась просочиться между горящими машинами. — Бей прицельно! Не давай им подойти!

Раненые, воспользовавшиеся оружием из перевернутого грузовика, наполненного трофеями, встретили вторую волну атакующих плотным огнем. Десяток автоматов снова ударили почти одновременно. Несколько немцев упало, остальные залегли, но тут же открыли ответный огонь.

— Патроны беречь! — командовал комиссар. — Бей короткими! По три — пять выстрелов! Не больше!

Чодо Баягиров лежал за штабелем ящиков, прижимая к плечу винтовку «СВТ». Левая рука, перевязанная и подвешенная на марле, ныла, но он держался. Он ждал. Его дед, старый шаман, учил: «Не торопись, внук. Пусть враг сам придет к тебе. И тогда ты встретишь его точным выстрелом».

И они пришли. Трое немцев, отделившись от основной цепи, попытались обойти санитарные машины с фланга, где, как им казалось, оборона была слабее. Чодо выстрелил дважды. Двое упали и больше не шевелились. Третий, молодой парень с перекошенным от страха лицом, побежал обратно, но Чодо настиг его третьим выстрелом.

— Хорошо стреляешь, таежник, — заметил Липшиц.

— Дед научил, — коротко ответил Чодо, перезаряжая винтовку.

* * *

Полина и Валя уже не вытаскивали раненых — некого было вытаскивать. Те, кто еще мог двигаться, сами выползли из кузовов и теперь, вооруженные винтовками и гранатами, лежали в грязи, ожидая новой атаки немцев. А те, кто не мог, остались в канаве. И тащить их дальше не было ни сил, ни времени. Да и уверенности не было, что в том лесу безопасно, потому что девушки слышали звуки боя и с той стороны.

— Полина! — крикнула Валя, перебегая от одной машины к другой с трофейным автоматом. — У меня патроны кончаются!

— У меня тоже! — ответила Полина, стреляя из тяжелого «Парабеллума» — пистолета, найденного в перевернутом грузовике, в разбитом ящике с трофейным оружием. — Держись! Скоро наши подойдут!

Она не знала, подойдут ли? Ближе к голове колонны все еще стреляла зенитная установка Угрюмова, в разных концах строчили пулеметы Панасюка и отстреливались саперы Горчакова. Но здесь, в центре, они и раненые остались совсем одни. И немцы, видимо, это чувствовали.

Новая атака началась внезапно. Из дыма вынырнули еще сразу восемь фигур. Они бежали прямо на позиции раненых, стреляя на ходу из автоматов.

— Огонь! — заорал Липшиц, направляя левой рукой оружие в сторону противника.

Отделение, составленное из раненых, способных стрелять, встретило неприятеля дружным залпом. Несколько немцев упало, но остальные продолжали приближаться, перебегая зигзагами. За первой группой подбегали и другие. Дым от дымовых шашек уже немного рассеялся. И при свете от пламени горящих машин было видно, как расстояние сокращалось с каждой секундой: тридцать метров, двадцать, десять…

— Гранаты! — крикнул комиссар, выдергивая чеку.

Рвануло сразу с трех сторон. Осколки косили и немцев, и своих — трое раненых, лежавших слишком близко к переднему краю, затихли навсегда. Но атака захлебнулась. Оставшиеся в живых немцы отскочили назад и залегли в канаве, но продолжали стрелять. Валя кинулась вперед, чтобы опять перевязывать тех раненых, в кого немцы снова попали.

— Валя! — Полина схватила девушку за руку. — Ты ранена?

— Нет, — ответила та, хотя по щеке текла кровь из рассеченной мелким осколком брови, а на руках выскочили волдыри от ожогов. — А ты?

— Царапина, — Полина кивнула на разорванный левый рукав, под которым виднелась кровоточащая длинная рана, оставленная осколком гранаты, задевшим руку лишь вскользь. — Держись, Валечка. Еще немного.

И они держались. Раненые стреляли, перезаряжались, снова стреляли. Патронов оставалось все меньше, а немцы не кончались.