Темнота. Я в омуте мрачных теней, и чувствую, что что-то не так, но не помню, как здесь оказалась.

Руки тяжелые. Голова раскалывается, а мысли путаются.

Почему так хочется пить?

Сглатываю, пытаясь унять болезненную жажду, горло сухое и саднит… словно меня интубировали. Пациенты хирургии рассказывали, что именно это чувствуют при пробуждении. Стоп, неужели это значит то, о чем я подумала?

Почему у меня такое чувство, будто я только что очнулась после операции?

Это не к добру.

Глаза остаются закрытыми, как бы сильно я ни старалась их открыть.

Где я?

Надо сосредоточиться. Я в сознании, это я точно знаю. Нужно прислушаться и сфокусироваться на том, чтобы прийти в себя.

И тут я слышу это.

Звук пикающего монитора заполняет уши. Я провела слишком много времени в больницах, чтобы не понять, что лежу именно там, а пиканье — это мои жизненные показатели.

Вокруг одна лишь темнота. Снова пытаюсь разлепить веки, но терплю жалкую неудачу. Я точно в своем теле, но оно кажется чужим.

Раздражение нарастает, пытаюсь повернуть голову, но опять… ничего.

Я смогу. Я справлюсь.

Это сонный паралич?

О, нет. Если это сонный паралич…

Паника подступает к горлу, сквозь стиснутые зубы вырываются тихие всхлипы. Дух словно бьется о стены запертой комнаты, где нет двери для побега. Страх поднимается в груди, сердце колотится, пока меня охватывает безумие.

Я не раз сталкивалась с сонным параличом, он начался только после смерти Пола… и это жутко. Разум бодрствует, а тело сковано.

Нет, я не позволю телу оставаться в таком состоянии.

Пытаюсь вернуть контроль над сознанием и снова пробую пошевелиться.

Мышцы на пальцах дергаются.

Получилось.

Я чувствую, как пальцы скользят по чему-то, и концентрируюсь изо всех сил, стараясь отогнать сон, который тянет меня обратно. Чувствую мягкую ткань под кончиками пальцев.

Я в постели?

— Пульс учащается. Она просыпается.

Дэнни.

Я слышу его. Лучшего друга моего брата. Сердце трепещет от звука его хриплого, уставшего голоса. Меня мгновенно тянет к нему.

Это мой Дэнни.

Отчаянно хочу проснуться прямо сейчас.

С каждым вдохом меня встречает боль. Что-то внизу живота доставляет дискомфорт, и я стону. Высокий стон отдается в груди, и я понимаю, что стала еще на шаг ближе к пробуждению.

Ладно… почему грудная клетка кажется сломанной?

Как такое вообще возможно?

Холодный больничный воздух обжигает ноздри, когда я слабо пытаюсь сделать еще один вдох через нос, и вот опять.

Боль.

Ай.

Что за черт? Не должно быть такого чувства, будто кто-то раз за разом бил меня по груди кувалдой.

Грудь невыносимо болит при каждом вдохе.

Что, черт возьми, со мной случилось?

Последнее, что я помню, — это… боль.

Нападение Шейна. Нора. Вонзившийся в меня нож. Мама на полу.

Темно-карие глаза Шейна с сильно расширенными зрачками, смотревшие на меня с такой ненавистью, что я чувствовала, как его собственная боль наполняет меня огнем, выжигая свет в моем сердце.

Мой ребенок.

А затем вспоминаю ледяное дыхание на шее, шепчущее тошнотворные слова на ухо. Мрачный Жнец.

И этого страха оказывается ровно столько, чтобы вырваться из цепей, в которые меня заковал собственный разум.

Я хватаю ртом воздух и резко сажусь на больничной койке. Руки тут же вцепляются в поручень, чтобы поддержать слабое тело. Сижу, тяжело дыша, чувствую, как падает давление, из-за чего еще больше теряю ориентацию. Я больше не заперта в собственном теле. Резко открываю глаза, и понимаю, что я действительно в больничной палате.

Я была права. Кругом сплошной белый цвет.

Белые простыни, белые лампы и два бледных лица.

Дэнни и мама смотрят на меня. Их лица — единственное, что я успеваю заметить, прежде чем в бессилии валюсь обратно на кровать; голова ударяется о подушку, и я морщусь.

От резкого рывка кружится голова и темнеет в глазах, но это не мешает мне пытаться дышать глубже.

Дэнни хватает мою руку и крепко сжимает. Знакомое прикосновение дает чувство безопасности, как и всегда.

— Ты очнулась, — говорит Дэнни успокаивающим голосом, выдавливая из себя слабую улыбку; его накрывает облегчение от того, что я в сознании, но в глазах кроется нечто большее, нечто ужасное.

— Mija… Ох, mija²…

Мама бросается ко мне и заключает в объятия. Прижимает к себе так крепко, что я на мгновение теряюсь. Я ничего не понимаю.

Позволяю ей обнимать себя, но мне слишком некомфортно, чтобы обнять в ответ.

Кажется, я немею. Лихорадочно моргаю, трогаю грудь там, где болит, затем растерянными пальцами ощупываю живот.

Где Шейн?

О нет, он где-то поблизости?

Разве я не была у мамы дома?

Отстраняюсь от неё, одновременно вырывая руку из хватки Дэнни. В другую руку воткнута капельница. Она дергается, когда я тянусь ладонями к низу живота. Чувствую, как внутри нарастают смятение и гнев, и мне хочется закричать.

— Где он?! — маниакально кричу я, оглядывая палату и выглядывая в коридор, в ужасе ожидая снова увидеть его лицо.

— Ари, всё хорошо. Его здесь нет, и Норы тоже. Ты в безопасности. — Дэнни решительно встает со стула, подходя ближе. Он крепче сжимает поручень моей кровати.

— Ребенок. — Быстро моргаю, осматривая палату, затем снова смотрю на живот. — С нашим малышом всё в порядке? — спрашиваю сорвавшимся голосом.

Запрокидываю голову, встречаясь взглядом с Дэнни. Мои губы дрожат, а глаза молят о хороших новостях, но он лишь стискивает челюсти. Его взгляд остается холодным, и я сглатываю очередной сухой комок в горле. Он выглядит виноватым. Спустя целую вечность это выражение сменяется на стоическое.

— Скажи мне! — кричу, требуя ответов, сжимаю кулак и нетерпеливо колочу по кровати. Перевожу взгляд с него на перепуганную маму; она прижимает руку ко рту, словно хочет что-то сказать, но не может.

Затем она лихорадочно мотает головой, челка болтается туда-сюда по её наморщенному лбу.

— Mija. Ты потеряла слишком много крови. Проспала несколько дней. Te moristes³…

Мама обрывает себя на полуслове, говоря мне, что я умерла. Голос у неё дрожит так, будто она сама не может поверить в то, что произносит. Она не смотрит на меня, опускает взгляд себе под ноги. Её всю трясёт от тревоги. Волосы собраны в небрежный хвост, она плотно запахивает кардиган, пытаясь себя утешить. Я знаю маму, она всегда так делает, когда тревожится.

На лбу красуется пластырь. В том самом месте, откуда шла кровь, когда я нашла ее без сознания на полу. Она выглядит издерганной и безумной. Не может посмотреть мне в глаза, и я понимаю — всё плохо.

Я умерла?

— Что? — вскрикиваю я. Глаза мечутся между Дэнни и мамой, требуя ответить на вопрос о ребенке. Опускаю взгляд на живот, но ничего не вижу. На мне больничная сорочка. Ощупываю живот ладонью, и что-то отзывается свежей болью.

— Ты умерла, mija. И… и… — рыдает она, не в силах закончить фразу.

Меня бьет дрожь, пока эти слова слетают с ее губ. Глаза расширяются, и я чувствую, как из них потоком льются слезы.

Дэнни выглядит так, будто целую вечность не спал. Глаза грустные, а темно-русые волосы, которые я так люблю, растрепаны. Он устало проводит ладонью по бороде.

— Но мой ребенок? — хриплю я. Слеза скатывается по щеке, минуя губы.

— Наш малыш не выжил. — Дэнни смотрит мне прямо в глаза, и, кажется, я вот-вот упаду в обморок.

Нет.

— Что? — я смотрю на него с яростью, а он выдерживает мой взгляд своими потемневшими от боли голубыми глазами.

Это дурной сон. Иначе быть не может.

Как такие слова могли слететь с его губ, а он при этом не сломался?

Он врет.

— Ты врешь! Ты, блядь, врешь мне! — яростно мотаю головой, глядя на свой живот и вцепляясь в него, словно это поможет повернуть время вспять. — Ты обещал, что никогда не будешь мне лгать, Дэнни! Как ты мог такое сказать? — Слезы льются как из ведра, и Дэнни хмурится. Когда он наклоняется, чтобы дотронуться до моей щеки, я отталкиваю его руки, и они с громким хлопком ударяются о него.

— Нет! Не смей меня трогать! — кричу на него, рыдая еще сильнее; слезы льются градом, а брови сходятся на переносице. — Я это не приму!

Срываю с себя простыни, сбрасываю их, чтобы они больше не закрывали талию, и в отчаянии задираю больничную сорочку.

— Mija, остановись, — умоляет мама из угла палаты, судорожно вздыхая.

Всхлипываю, задыхаясь: вся моя мечта стать матерью оказывается вырвана с корнем, когда я вижу разрез, похожий на шрам от кесарева сечения. Он красный, опухший и свежий.

Нет, нет, нет.

Шейн отнял у меня ребенка?

Я больше не стану мамой?

На секунду кажется, что я перестаю дышать. Закрываю глаза, пытаясь придумать, как убедить себя, что это галлюцинация. Поглаживаю живот прямо поверх шрама, как делала раньше, когда Дэнни был в командировке. Те одинокие ночи были не такими уж одинокими благодаря нашему малышу. Так я держалась за свое будущее, хотя до встречи с ней или с ним оставались еще месяцы. Я молилась и представляла, как впервые скажу «привет», как мои руки коснутся маленьких пальчиков в прелестном голубом или розовом бодике — раз за разом в те одинокие ночи. Я присутствовала на многих родах в больнице. Мне выпадала честь наблюдать, как новорожденные обхватывают своими крошечными ручками мизинцы или указательные пальцы матерей, как те шепчут «привет» своим агукающим малышам, лежащим у них на груди, создавая ту самую незримую связь.

— Пожалуйста, не говори мне, что я не смогу поздороваться с нашим ребенком, Дэнни. Пожалуйста.

Я не могу на него смотреть. Крепко зажмуриваюсь, поглаживая живот рукой.

Палату окутывает тишина, и меня затягивает в воронку отчаяния.

Откидываю голову назад, глядя на слепящие белые лампы на потолке, отчего резко втягиваю воздух. Снова зажмуриваюсь, будто это поможет унять отчаяние, разрывающее грудь.

— Ох. — Я начинаю задыхаться, вспомнив, насколько болезненным бывает острое лезвие. Грудь болит, и мне кажется, что чем больше вдохов я делаю, тем больше тону в собственной скорби. Но я не могу перестать дышать. Не могу перестать судорожно ловить ртом воздух. Мне кажется, я сейчас задохнусь, хотя я не под водой, и давление взлетает до опасного предела. Слёзы льются по лицу, в горле жжёт, и паника накрывает меня целиком, поглощая сердце и душу.

Затем Дэнни шевелится, забирается с ногами ко мне на кровать. Он холоден как камень и безэмоционален, в то время как я полностью разбита. Отталкиваю его, упираясь ладонями ему в плечи.

— Нет! — отвергаю его с презрением в голосе, но он не дает себя оттолкнуть.

Ложится на бок и притягивает меня к своей груди, пытаясь утешить.

Шейн и Нора убили моего ребенка и едва не убили меня.

Мне тяжело осознать эту реальность, пока Дэнни успокаивающе целует меня в макушку.

Что-то внутри ломается. Трещина проходит сквозь душу, сквозь всё человеческое во мне. Я бьюсь в припадке одержимого гнева.

Дэнни заботливо обхватывает меня руками, даже когда я кричу и бью кулаками его в грудь.

— Нет! Нет! Нет! Ты врешь! — Бьюсь в истерике; голос срывается в нарастающем рыдании.

Хочу сбежать от всех. Чувствую, что мне нужно выплеснуть свой гнев на что-то и на кого-то.

Дэнни сжимает объятия еще крепче и дышит мне в волосы. Мама тихо всхлипывает, глядя, как я разваливаюсь на части в его руках.

Травма от нападения слишком тяжела, и я в бешенстве на всех. На маму. На Дэнни. Мне кажется, что именно он виноват во всем, что случилось за этот год.

Ничего не могу с собой поделать, и, возможно, это неправильно. Возможно, даже эгоистично, но я виню его во всем.

— Мой ребенок! Только не мой малыш! — кричу и рыдаю в руках Дэнни. Изо всех сил бьюсь о его стальные мышцы, пока наконец не сдаюсь. Поддаюсь потребности прочувствовать боль, а не бороться с ней, и плачу ему в грудь, цепляясь так, словно это мои последние минуты на земле. Бросаю попытки оттолкнуть его и позволяю себя обнимать. Рот приоткрыт, пока я выплескиваю свое разбитое сердце в громких рыданиях.

Это немного похоже на дежавю.

Мать теряет ребенка. То, что, как я думала, никогда со мной не случится.

Звучу как мама.

Я звучу как мама, когда она потеряла брата. Когда на нашем пороге появились те двое мужчин в форме.

Все мысли разом обрушиваются на меня, и именно тогда я чувствую, как внутри пульсирует уродливая эмоция.

Пытаясь отдышаться, я всем сердцем ненавижу военную жизнь.

Я не могу себя контролировать. Эта боль мучительнее ножевого ранения. Безудержно горюю и чувствую тупую боль в тех местах, куда нанесли удары Шейн и Нора. Бок, спина и низ живота пронизаны острой, саднящей болью, колющей, как иголки.

— Детка, у тебя швы разойдутся, — Дэнни пытается утешить меня, сжимая крепче, защищая и создавая надежное убежище в кольце своих рук. — Сосредоточься на моем голосе, — говорит он; его глубокий голос смягчается, и это помогает мне понемногу расслабиться… шаг за шагом. Новые слезы скатываются из глаз, пока его сильные, большие руки зарываются в мои волосы. — Мне жаль, Ари. Мне так чертовски жаль. Плачь, бей меня изо всех сил, кричи на меня, ненавидь. Я всё выдержу. Чего я не выдержу, так это если у тебя снова разойдутся швы и начнётся кровотечение.

В палату врывается медбрат со шприцами в руке. Все эмоции написаны у него на лице: он выглядит испуганным или убитым горем из-за меня, а может, и то и другое. Должно быть, он совсем недавно здесь работает, потому что это одно из первых правил ухода за пациентами: держать эмоции под контролем.

Плевать, если вся больница слышит мои крики… Я только что потеряла ребенка.

— У нас есть для нее успокоительное, — начинает он дрожащим голосом, но Дэнни не дает ему договорить, пока я продолжаю оплакивать потерю, заливая слезами его грудь.

— Пошел на хуй отсюда. Ей это не нужно, — рычит он, приказывая ему уйти, абсолютно взрывоопасный, а затем поворачивается и целует меня в щеку, пока я прижимаюсь к нему еще сильнее. Перестаю биться, но всё еще тяжело дышу, пытаясь осознать новости, когда мне так этого не хочется.

Мама включает режим мамы-медведицы, обрушивает на медбрата ругательства на испанском, требуя оставить нас в покое, и выгоняет его из палаты. Она выходит вслед за ним и с силой захлопывает за собой дверь.

Мы сидим на больничной койке, пока я пытаюсь замедлить дыхание. Запах Дэнни, который я так люблю, постепенно прогоняет истерику, заземляя меня. Мы сидим так, и мои всхлипы — единственное, что нарушает тишину следующие десять минут, но он не перестает меня обнимать. Потом, спустя несколько бесконечно долгих мгновений, он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него, как делает всегда, и знакомое проявление его любви согревает меня.

Уверена, что выгляжу ужасно — сопли текут из носа, глаза покраснели, — но мне плевать.

— Врачи сказали, ты потеряла слишком много крови. Они ничего не могли сделать, чтобы спасти нашего малыша, — бормочет его низкий голос, и я понимаю, что каждое произнесенное слово дается ему с болью.

Вытираю нос костяшками пальцев и моргаю.

— Значит… меня разрезали? Пока я была без сознания? — шепчу я.

— Да.

Опустошение мелькает у него в глазах, и он сильнее сжимает челюсть.

Вот откуда эта тупая боль внизу живота.

— Сколько я была в отключке? — спрашиваю, с ужасом ожидая ответа.

Он убирает волосы с моего лица, заправляя прядь за ухо. Затем делает то же самое с другой стороны, напряженно глядя на меня.

— Три дня.

Боже мой.

— Шейн? Нора? — Меня передергивает, когда их имена срываются с губ. Их маниакальные лица снова всплывают перед глазами, и я крепче цепляюсь за Дэнни.

— Шейн мертв. Нора в тюрьме.

— К-как? Ты убил его?

Он кивает.

— Он больше не сможет причинить тебе боль. Они больше не смогут причинить тебе боль. Пока я рядом, никто больше тебя не тронет. Я тебе обещаю.

Я всё ещё смотрю на его грудь, но наконец поднимаю взгляд и встречаюсь с его голубыми глазами. Теми прекрасными светло-голубыми радужками, в которых я могла бы затеряться навсегда. С Дэнни я всегда чувствую себя в безопасности. Паническая атака медленно отступает, пока он держит меня в объятиях, и я позволяю всем событиям улечься в моем затуманенном мозгу. Я думала, что умерла, потому что клянусь — я видела брата так отчетливо. Видела, как он играл нашу любимую песню на гитаре.

— Я видела Пола, — бормочу я.

— Ты видела Пола? — переспрашивает Дэнни.

Писк кардиомонитора учащается вместе с биением моего сердца.

— Видела. Он играл на гитаре, — выдыхаю я, вглядываясь в лицо Дэнни, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию… но ничего. Он никак не реагирует. Однако, когда я смотрю в его глаза дольше, меня накрывает еще одно воспиинание. Вспышка того, что я увидела перед тем, как утонуть в непроглядной тьме.

Его глаза почернели. Татуировка Жнеца на его теле заговорила демоническим голосом, от которого холод пробежал у меня по спине.

Я резко отвожу взгляд, испугавшись собственного видения. Испугавшись Дэнни.

— Что не так?

— Ничего… я просто...

Сказать ему, что я видела?

Или он решит, что я сошла с ума?

— Я просто не понимаю, как осталась жива, — признаюсь я. И это правда, пусть и не вся.

— Это неважно, детка. Посмотри на меня.

Поднимаю голову, слезы снова текут по щекам, и я гадаю, когда же, блядь, вообще перестану плакать.

Он качает головой, стирая их ладонью.

— Ты всё ещё здесь. Ты жива и никуда не денешься. Я с тобой, Ари. — Я поджимаю губы и смотрю, как сходятся его брови, пока он произносит свою клятву. — Я буду с тобой до конца своей жизни. И я никуда не уйду. Обещаю.